Заметки о службе в Туркестане

Юрий Назаров

Заметки о службе в Туркестане

Предисловие

Повсеместное развитие интернета, вследствие чего стали находиться старые друзья и в их числе сослуживцы, растормошило во мне спящий дух щелкопёра и подтолкнуло к описанию незабываемых двух лет на военной службе в рядах «интеллигентных» Войск Связи непобедимой Советской Армии. События разворачивались во времена разгара перестройки: 1986 – 1988 годы, Самарканд – Ашхабад.

Краснознамённый Туркестанский Военный Округ.

Воспоминания взяли старт с пересмотром дембельского альбома и солдатского блокнота, оформились байки, позднее приросшие более подробным описанием отдельных эпизодов. Армия говорит на всех языках и наречиях, литературной заумью и дворовой краткостью, колким матом и кучерявым жаргоном, а посему лукаво я не мудрствовал. Собрав множество разрозненных историй, разохотился их упорядочить, где надо додумать и объединить воедино.

В хронологический ряд отобраны наиболее памятные моменты с вечера проводов до последних мгновений службы. Присутствует живописание мест развёртывания событий, касавшихся не только армии; характеров особенно отличившихся сослуживцев, их личных привычек и устоев солдатского сообщества в целом; в том числе отображён строгий распорядок службы, условия спартанского быта и томительной рутины повседневной занятости...

Врождённое чувство юмора помогало мне испытать тяжёлые требования службы в учебной воинской части и в пущих нервотрёпках познать ограничения действующей, отмотать командировку «в тёплом местечке» и вкусить свобод на дальнем полигоне, молвой забытом захолустье в полосе отчуждения на самых задворках цивилизации...

Часть 1 – Учебка расскажет о ратных свершениях первых месяцев службы в показательной войсковой части. Дрессура здесь присутствовала в каждом служебном задании от муштры строевой подготовкой, после которой забываешь об обычной ходьбе, до мучительных нарядов по столовой, вскрывавших наличие непосильных тягот и лишений военной службы, прописанных Общевоинским Уставом Вооружённых Сил СССР. Самаркандская учебка выпускала младших специалистов войск связи, в неполное полугодие успевала подготовить к службе в действующих войсках, не давая покоя курсантам ни днём, ни ночью...

Часть 2 – Войска предаст огласке тайны военной службы, полюсно разнящейся с курсом молодого бойца. После учебки я был направлен в Отдельный Батальон Связи, дислоцированный в столице Туркмении, где попал во взвод ремонтников радиостанций. Ремвзвод к нарядам не привлекался, занимался исключительно ремонтом радиооборудования, жил обособленно и потому служба походила на мелкие заботы с необременительными перерывами на вечерние поверки и всеобщие построения, а частые выезды на учения в места без признаков жизни привносили в обязательную воинскую повинность даже некую героику...

Часть 3 – Прокуратура рассекретит видимость несения службы в Военной Прокуратуре ашхабадского гарнизона, поданную ношением военной формы и изнурительными дежурствами, сообщаемыми с деятельностью консьержки. Всем своим устройством Армейское Чистилище просто вынуждало солдата, отведавшего слёзы учебной и восторги действующей войсковой части, и оставившего за спиной полтора года срочной службы, искать себе дела.

Руки сами к инструментам тянулись...

Часть 4 – Мобилизационная группа поведает, что в Советской армии существовали воинские формирования, где внутренним расписанием не было предусмотрено построений, показательных строевых маршей и нарядов по обеспечению боеспособности подразделения; не было пресловутых тумбочек дневального, оружеек и вообще ничего значимого, что сопутствует службе в заурядной дружине. Связистами именованная Золотым Ключиком, мобгруппа представала небольшим секретно торчавшим в подгорьях Копетдага полигоном, объединившим узел связи и казарму проекта позднего застоя с парком законсервированной военной техники, покрытой аббревиатурой НЗ и охраняемой тремя десятками бойцов. Не служба, а перед-дембельская лафа, изматывающая романтикой на фоне первозданного естества Туранской низменности и западных Каракумов. «Тут вам не там и незачем здесь безобразие нарушать!»

Полагаю, рассказы бывшего солдата будут интересны людям, коснувшимся сурового образа жизни под названием Армия. Прошу прощения за местами проскакиваемый стёб, гротеск, сарказм и может не всегда уместный юмор, бранить во злобу дня поздно, а строгий мемуарный пафос – это, на мой взгляд, удел брехливых летописцев.

Благодаря невольным изломам судьбы, завернувшим жизненный путь к южным рубежам империи, я с превеликим удовольствием вспоминаю военную службу и многих людей, существенно украсивших своей причастностью завершающий отрезок юности. Два года армии считаю лучшей школой становления мужского характера!

Предоставленное искушённому вниманию читателя партикулярное изложение словес коротко анонсирую как путевые заметки моего ратного странствия...

Призыв

Вступление

Однажды летом сидел дома, со скуки сверлил телевизор. Шли международные новости. Переключить бы, да мякоть втянуло в насиженное кресло, а пульт на консоли. Вот если не воткнут после выпуска интересное кинишко – дотянусь, пощёлкаю. За окном жара сорок градусов – вровень водки! Подобные аномалии в сердце Русской равнины редкость, а пятьдесят шестая с минутами широта подносит эту температуру невыносимой вдвойне. Вентилятор помогает, но слабо, поэтому преследовала думка прикупить кондиционер... Или лучше сплит-систему...

О, погода: вдруг похолодание? Заиненный объектив наехал на дикторшу, обдуваемую прохладой кондиционера, она поперхнулась как дряхлый солдапёр от махры, извинилась и прохрипела, что в захолустном американском городишке Майами-Бич температура воздуха подползла к отметке сто десять градусов... по Фаренгейту! По Цельсию это сорок три, незамедлительно остудила зрителя закадровая пустомеля и сливовыми губами посетовала:

― Люди от жары изнемогают, пляжи не покидают!

― Эх, ё!.. ― почти сорвалось удивиться матом, но при даме сдержался, ― Мы в армии больше терпели, мамзель, а о морях в «чёрных песках» только и мечтать могли!..

Итак, введение в штопор полётов моей души, в ускорение мозговой активности и в автопилот телодвижений взяло старт осенью 1986 г. Призванного в ряды Советской Армии из города Горького, меня отправили в Туркестан, где долгие два года я остужал огненные Каракумы всеми видами источаемых организмом жидкостей и вязкостей...

Проводы

Спозаранок дня призыва подкрался втишка: с вечера бушевавший разгуляй с печальным названием «проводы» прихватил немалый кусок ночи, не вспомню, коль скоро и как присмирел, но подлый будильник считал оставшиеся часы. И досчитал! Как не хотелось мне отрывать голову от подушки, идти на призывной пункт, ехать к чертям собачьим... Приоткрыл глаза, а перед софой отец уже топчется, и мать крестит, причитает что-то – разве дадут проспать?

Да и проводы отгуляны... деньги уплачены!

Накануне проводин выпадал мне выбор тяжестный. Наша дворовая компания численность принимала разную и растягивала будни в фойе четырнадцатиэтажной башни Вулыха, в которой я прожил сознательную жизнь. Нередко и за полночь. Собирались не толпою, конечно: уходили, приходили, смешивались девчонками, но основной костяк насчитывал с десяток балбесов призывного возраста.

Наше появление превращало вестибюль в кумарню с приторной никотиновой взвесью, насыщенной смешками и неподцензурным шансоном – злачное было место! Если не наша кротость, соседки без наряда милиции с милыми лицами в парадную не совались бы... Как нас терпели?..

Однако вечера мы тратили мирно, было «дискотеки» устраивали! Лампочками Ильича освещают все подъезды, даже «народных строек», в нашем распоряжении оставался остеклённый вестибюль из трёх отделённых зон. Соответственно, и включателей три: один напрягал маломощную ильичёвку на площадке перед лестничной клеткой к верхним этажам, второй пускал ток через сорокасвечную «грушу» центрального помещения, третий зажигал шарообразный плафон крохотного приступка вблизи лифтов.

Как-то раз в пылу безделья некий ломастер, смолоду питавший страсть до вспышек, цветомузыки, стробоскопов и прочих электронных диковинок, завёлся идеей, что нудное высиживание времени надо разукрасить! Дёшево чтобы и сердито! На досуге проштудировав принцип действия заводского светильника с люминесцентной лампой, я модифицировал стартёр и приспособил ко включателю сначала холла. Груша замигала, что и требовалось.

Причём, на прерывании свет пульсировал, в контакт горел беспрестанно – самое то, когда приходилось шустро отнекиваться, если неприкаянная соседская душонка всё-таки грозила вызовом милиции. В следующий раз стартёры подладили уже во все включатели, и променуар разразился невиданным светопреставлением. А ещё водрузили на почтовый ящик старенький кассетник, и под канитель музона восьмидесятых вяло не вяло шевелили бёдрами.

Новое мероприятие припало собравшимся по нраву...

Так вот накануне вызревали у меня вопросы: кого из приятелей звать к столу и чем отмазаться от остальных?.. Из ровесников первым призвали меня, провожатых поневоле набиралось как мартовских котов на кошку. Но всех в квартирку не поместишь – это не вместительный зал по типу общепита. Такая роскошь была позволительна только в дерзких помыслах, и я выкрутился «обстоятельством непреодолимой силы». Запрощальные пирушки в кабаках и ресторанах устраивали совсем немногие, а в небольшие квартиры созывали исключительно отборный бомонд...

Так что близкие родственники и отобранные друзья теснились в стандартной восемнадцатиметровой комнатушке, отказные кореша заседали в подъезде. Украдкой я выносил им первач, его быстро оприходовали, не тормозя тостами, занюхивали сигаретами, закусывали горбухами, смеясь, что «бутерброд градус крадёт!», отвлекались разговорами и забывались перебором струн...

А дома нравоучениями не скупились, сыпали вволю! Развлекая гостей, отче мой румянился, поминая уссурийские морозы и бессонные ночи в дежурствах. Лямку воинской повинности он тянул во Внутренних Войсках, был со своих слов хорошим солдатом, дослужился до ефрейтора. Восстав во главе стола, в одной руке держа наполненную рюмку, рукавом второй смазывая слезу, батя пожелал мне ратоборствовать верой-правдой, не срамить его достижений и переслужить обязательно! После всего воскликнул «горько!», трижды облобызал меня как Лёлик Гешу Козодоева, всласть отхлебнул, что не расплескалось при поцелуях, и самозабвенно закусил студнем с хреном...

К наказу отца я прислушался честно, а поставленная задача была выполнена мною уже в первом полугодии!

Дядья мои захмелели вопреки многолетнему навыку с пары искромётных рюмок и взялись листать армейский альбом отца, где он был запечатлён в столовой с поваром, другими соратниками на фоне казармы и грузовика, обелиска и салонной жардиньерки. Мыслей не было, что значат для отслужившего мужика эти памятные снимки, но впредь подходить к светописи я решил творчески...

Дурачиться перед объективом, другими словами...

Фотографии всколыхнули душевные струнки старых вояк, наперебой с отцом они начали пересказывать байки, вскрывать секреты векового лихолетья, пугать терниями, смешить щекотливыми ситуациями, встречавшимися на каждом шагу. Старший хвастал, как умело владел шанцевым инструментом... Какие блиндажи и индивидуальные огневые точки выкапывал, мол, но стращал мучениями от перелопачивания бесчисленных кубов земли. А младший задирал брата: «БСЛ-110: черпай больше, швыряй дальше, пока летит – отдыхай!» Хвалил бронетехнику, а столкнуть с языка «что в танке самое главное» не решился. Танкист, называется? Но я и сам узнал особенности бронетанковых войск... спустя лишь год службы в войсках связи!

Первый доказывал, что танки подбиваются в бочину гранатомётом или закидываются из бруствера гранатами, как алюминиевыми болванками он делал не раз, двадцать пять лет назад. Второй резонно хихикал, якобы видел как дрищет пехота в окопах, когда над их канавками лязгают траки. Старший вспылил: «Чё ты знаешь про рукопашную схватку?» Младший: «Ровен счёт столько, сколько ты про активный дальномер и директрису выстрела!»

Байки были знакомы, но растроганные россказнями тараканы в моей голове аплодировали с овациями...

Брательник вспомнил автобат, что водителям тоже достаётся немало. Пустил нюни, как трудно выдерживать многокилометровый марш нос в зад на черепашьей скорости и не засыпать от езды в плетущейся колонне. И не приведи оказия, если машина уйдёт в разнос, поколику за исправностью технических средств следили сами водители, а за поломки их якобы снимали с вождения и гнобили нарядами. Короче, всяк кулик в своём болоте велик!

Собранные мной ровесники, волей случая оказавшиеся за одним столом с видавшими виды вояками, понимали, что многое из услышанного предстоит всеми правдами и неправдами испробовать самим, и к мелочам проявляли особый интерес. А потом бегали на перекуры и театрально стебались, изображали не обкатанных пехотинцев смело дрищущими под защитой противотанковых ежей...

Со штанами не снятыми, следует заключить...

Страшные байки затронули материну душу. Тётки с сёстрами и тверёзыми подругами взялись отвлекать её от мужицких россказней, но тщетно. Выходило лишь аханье-оханье, превышавшее притворные волнения куда больше. Осиливая беспокойства и принимая, что на проводинах не вспоминают о цветочках лютиках и в горошек трусиках, дамы захихикали в унисон с мужчинами и наполненные рюмашки потянули звонко чокнуться не отлынивая!

К слову, в августе 1986 года цена на водку скакнула с дорогущих 6'80 до грабительских 9'10 целковых за поллитру – денег не напасёшься поить такую ораву! Помогло, отец купил пару ящиков авансом к проводам весной, ибо в армию меня могли призвать с окончанием училища летом, но, что важно – водка дожила до осени без потерь!

Ну и самопляса накапал четвертную бутыль...

На проводинах мне не пилось: пара стопок за вечер. В военкомате пугали, если призывника заметят в угаре, в жестоком ли похмелье – служба ему выпадет в захудалой дыре, где придётся откушать пуд соли. Но алкоголь не лез не от опасений, просто навалилось какое-то опустошение от осознания непредсказуемости перипетий судьбы, даже догадки в голову не лезли! Или я умыслом не тормошил грядущее: уверялся, что стану связистом, а в какие части света занесёт нелёгкая – гадания были бессмысленны!

Хотя... предпочёл бы в шаге доступа, разумеется...

В прошлые лета мама работала в Канавинском военкомате г. Горького; мысли косить от армии я не имел, как большинство сверстников, потому отмазывать меня ей не вменялось. Единственный посыл: хотел бы ближе к дому! Внимая правильно, меня послали на три буквы, и с чистой совестью отправили на юга... за тридевять земель!..

Проводы канули в Лету без потерь, алкогольным побоищем застолица не отметилась, противоборства сторон не выявилось – это не свадьба! Следующим утром провожатые, пожелавшие халявной опохмелки, собралась возле подъезда почти в полном вчерашнем составе. Хмельные и не опохмлённые гости ждали кульминации действия и на сковавшем лужицы леденце ловко нахрустывали чечётку, чем неосознанно поторапливали виновника торжества.

Предписание требовало явиться к шести сорока утра на сборный пункт Ленинского района, имея при себе снаряжение вида вещевого мешка с трёхсуточной провизией. За амуницию подходила любая одежонка, какую не жалко будет терять в дальнейшем. Рюкзак был собран заранее, нетерпеливая процессия выдвинулась в начале седьмого, как понуждали к тому надлежащие условия...

Областной сборный пункт

В назначенный срок к пункту расставания стеклись три кучки горожан. Призывной комиссией было отобрано на тот день три призывника: я с «ипподромного», Сашка Елюшкин с «пролетарки» и Валерка Кашин из Сормово... Парень жил там, где жил, но прописан был в Ленинском...

Молодёжь требовала продолжения возлияний. Факт отправки выводил к той отметке нервного каления, после которой ничто не мешало упиться до чёртиков. Тормозили только призывники; провожатые потому зрели, чтобы время мы попусту не тянули и в автобус не промахнулись! Не обессудьте-де, робяты: пихнём, помашем, дунем на ход ноги, в оборот колеса, на посошок и просто символически. Отчаливайте, мол, в свою армию – у нас водка стынет!

И вот, под исполненную важностей тираду военного комиссара, заглушаемую Маршем Славянки; под скуление матерей и сестёр, скупые слёзы отцов и братьев, всхлипы остальных родичей, беспрерывно ликовавшие дружки запихнули новобранцев в вислогузый ЛиАЗ-скотовоз, который отсалютовал канонадой вонючих выхлопов и с потугой ломовой кобылы тронулся в путь ровно в семь утра!

Как говаривал мой знаменитый тёзка: «Поехали!»

Попутно опустошая комиссариаты, автобус собрал в салон наголо стриженых рекрутов и ближе к полудню высадил в «Дусте». Это ядовитое погоняло приклеено городу Дзержинск за массовый выпуск инсектицида ДДТ.

На окраинах Дуста располагался Областной Сборный Пункт, куда со всех краёв Советского Союза прибывали за молодым пополнением «покупатели», кадровые офицеры, прапорщики и остальные унтера. На такие перевалочные сборники юнцов, не нюхавших пороха, каждый род советских войск посылал представителей, которые сортировали молодняк на местах, отбирая наиболее подходящих.

Наш луноход скрипнул колодками возле отгороженной глухим забором территории сомнительного военного формирования. Ворота двойные, но продрогший солдатик обессилевал на створе. Скандал раздувать биндюжник не стал, а сплюнул в форточку и ювелирно загнался в стойло. Радушный приём нам никто не обещал, конечно же, хотя ковровая дорожка с медными литаврами совсем не помешали бы! Ну, или девчушки в кокошниках и расшитых сарафанах чтобы ласково хлебом-солью встретили?!

К автобусу подошёл капитан. Его контрастная нарукавка оповещала: «дежурный по части». Сопровождавший нас прапор, всю дорогу тихо бдевший за новобранцами из глубины салона, взял бразды правления в свои руки:

― Тарищи призывники, выходим! Быстренько сверю вас со списками, а дальше следуйте за дежурным!

Почто сверять? Сколько посажено – столько доехало, «в кусты» не останавливались, но пора привыкать – установленный порядок не терпит дополнений, и вольностей толкования не предусматривает! Жаль: логичнее было бы выдать предписание на условленное время и отправлять своим ходом. Всякого разгильдяйства было бы меньше.

Всё-таки алчел я пиров... с присутствием девчонок...

Пока не разбрелись, нас сосчитали и погнали в громоздкое здание квадратной геометрии с чертовски отпугивающим фасадом. Смотреть отвратно, а дежурный:

― Проходим в казарму, размещаемся компактно!

Нейму, как вывернулся язык назвать казармой этот замаранный притон невольников, уже на подступах к которому по телу проскальзывал жуткий мандраж...

Атмосфера храмины щекотала нос запахами человеческого бытия. Напольная керамика исторгала склизкий студень: шлёпни ногой, и грязь облепит штанину. Стены главного прохода были забрызганы оной гадостью в пояс. Всюду закоптелая побелка, окна забраны решетью, запаутиненные плафоны изливали полумрак. В зале ожидания за колоннами стояли ряды лежаков с дощатым настилом.

Отхожий угол каземата – без аллегорий клоака. Опорожняться тут приходилось, только заткнув нос и закрыв глаза, и зад оголять было противно. Толчок был не просто загажен от потолка до пола, а натурально засран: лохани завалены фекалиями, стены перемазаны налётом липкой слизи, замешанной на густых испражнениях и проклеенной плевками, соплями, окурками... Пикассо так не мазал, пребывая даже в своём обычно беспробудном арт-ударе!

Всё здесь веяло злой и вечной безнадёгой согнанного на убой скота, но чтобы узнать, чем настоящая казарма отличается от кошары, нужно было побывать там и там...

Появление новых защитников отечества легировало затхлость пристанища ароматом выпечки, а язвительные смешки старожилов улетучили робость новичков. Гомон оживил эхо. В кучу свалились прозрачные авоськи, баулы, рюкзаки и полиэтиленовые пакеты. Из ровнёхоньких чемоданов, наставник-ветеран называл такие «мечта оккупанта», соорудили столики, скучковались компании.

Мы втроём поначалу осматривались, внедолге свыклись и влились в компашку балахнинских парней, раскинувших пожитки на несколько топчанов. Забренчали гитары, пошли байки, анекдоты, раскатами вспыхивал смех. Каждый новобранец ждал своего часа отправки и отвлекался знакомствами с никчёмной болтовнёй...

Непрерывный галдёж затихал дважды в день, когда по взлётке проходили покупатели, скрывались в каморке и тасовали там наши личные дела как каталы карточную колоду. С замиранием сердца мы ждали раздачи, кому какая падёт шальная карта. Закупщикам до наших желаний было аки Чапаю до другого берега: новобранцев пихали в команду вопреки предписаниям, а за залёты подпугивали отправками на край света или обещали три года на флоте. Помню, как звонкий казарменный отголосок носил по залу недовольный крик обманутого призывника, невольно оказавшегося в лидерах списка флотских формирований.

Камень с плеч, когда флотилия уходила без тебя!

С каждой ушедшей командой храмина пустела; под конец дня было место выдрать шапки футболом. Пару раз выводили на местный плац обозначать приёмы строевой. Смысл в том не виделся: середина ноября на дворе, груд – ломом не пробьёшь. Мороз кусался, снег вьюжил по плацу позёмкой, забивал в обутки, поддувал под ватники и гнал новобранцев назад в преисподнюю. Вот за водкой в город самовольно сгонять – мороз не холод, а без нужды костенеть взывало святость. Военачальники потому не настаивали: они сами каждый день подпаливали воздух выбросом токсичных послевчерашних алконуклидов...

Ночью прохладно, зябко, дрожь пронимала насквозь. По-хорошему укутаться нечем. Телогреечку раскинешь до бёдер, ноги под баулы прячешь. Пробздеть барачные объёмы не хватало публики, призывники теснее жались друг к другу во сне. Очередью, спинами, носопырками как младенцы к титьке мамкиной. По утрам муравейник оживал особенно нехотя и лишь для того, чтобы обсмеять свежих ополченцев. Желторотых, какими сами не перестававших быть, плюшками вкусно пахнущих и сладостными парами перегара притягивающих. Салабоны лопоухие!

Высматривали прибывших, нет ли знакомых лиц... Я ожидал Гошу Кузовенкова – лепшего кореша своего, коего должны были доставить сюда же. Его день призыва приближался и не факт, что свиданка невозможна. Пересылка в области одна, я готовился встретить друга подобающе. Полутора сутками разминулись, потом узнал, и пока меня не отправили в никуда, мысли о встрече в мозгу витали!

Шли третьи сутки, харчи заметно редели, закупщика будущим связистам не намечалось. Примерились тянуть время без посторонних вмешательств. Меньше ели, и уже смолили сигаретки на «дай добить». Впору было завывать на луну, но к вечеру 17-го ноября огласили список сорока пяти баловней судьбы, среди которых нашлась и моя фамилия. После пересчёта группу везунчиков по-военному быстро погрузили в грузовики, не откладывая выезда на утро следующего дня, и выпроводили в тёмную ночь.

Команда 40А и ни словом больше. Гадали: 40 ― сороковая армия, А ― афганская учебка, и все соответствия...

Дорога к южным рубежам

До Москвы добрались без приключений. На пересадке два лоботряса раздобыли котомку пузырьков со стеклоочистительной жидкостью на спирту, ну и вдрабадан... Сиречь вусмерть... И смех, и грех!.. Пришлось их волоком в армию затаскивать. Распихали по купешкам как баульную кладь по багажным клетушкам и отбыли в неизвестность. Хорошо, что вовремя скинулись деньжатами и выкупили отдельный пульман. Билеты бронированы вразнобой, потому места растягивались по составу – на поверку нас было бы не собрать. Лейтенант проявил инициативу и предстоящий разгуляй утряс в удобное для контроля уймище. Чтобы личный состав команды оставался на виду...

Дорога укладывалась в три дня, четыре ночи. Исходя из поговорки: «Не торопись, а то успеешь!» – поезд с вагоном отборных рекрутов не торопился вырваться из снежной Залесской Руси в запесоченную Среднюю Азию...

Некоторое время в дороге я отлёживался в багажном промежутке под потолком. Сунул туда матрас, втиснулся в оставшуюся щель и вырубился почти на сутки. По симптомам гадал, что подцепил грипп, обострение пало на дорогу. Ватную телогрейку не снимал днями напролёт, ночь под байковым одеялом с натянутой на нос шапкой. Создавал термический кокон для борьбы с вирусным недугом.

Спускался редко. Парни обращали внимание, литёха самочувствием интересовался, предлагал поискать врача, но я переупрямил, что справлюсь. Стороннего участия, не прими за наглость, командор, мне не нужно! На организм понадеялся – молодой, иммунитет должен вытянуть...