Заметки о службе в Туркестане

Ах, да: не стёрт ли каблук и подкован ли набойками!

Потом строевая подготовка. Показательная порка за исполнение: косая осанка, недостаточно высокое вскидывание ног при приветствии в движении, вечная путаница в стороне поворота. Произвольное движение по воинской части запрещено как таковое: одиночка бегом, звено в две шеренги, отделение и больше строгим каре. Такой тактический приём прямоугольного построения пехоты на отражение наскоков вражеской кавалерии практиковали до начала XX века, последнее классическое боевое каре было замечено при наступлении полчищ буржуинов на редуты одержимых идеей сотоварищей Мальчиша-Кибальчиша.

Нескладность движений – верный повод придраться. Понятно, что не всякого солдата строевая расторапливала на каждодневный труд. И муштровали таких не по одному или с другими отстающими, а гоняли в составе подразделения. Вбивали тем самым понимание, что за одного тормоза придётся мучиться всем. Нас дерут, но мы крепчаем – в результате, выполнять нормативы старались все и не перечили приказам, согласным двум правилам устава:

Правило № I ― командир всегда прав!

Правило № II ― если сомневаешься в

правоте командира, смотри правило № I...

Правила изложены как краткий конспект общевоинского устава; обязанности военнослужащего расписаны с чёткостью до последней буквы, но полный текст выучить назубок мог мало какой солдат. И даже офицеры, отчеркнувшие пять календарей военных училищ, не все сталкивали с языка без подглядывания в печатное издание.

Солдаты принимали соблазны службы как данность. Было, лютовали над рекрутами невежественные прапора, но признавая заслуги начальства, на период моей службы никто не свирепствовал. Сержанты могли вытянуть жилы отжиманиями, подтягиваниями, и погонять отбоями, что понятно и весьма пользительно, а мыть асфальт зубными щётками или выскрёбывать лезвиями для бритья паркет не приходилось, завирать не буду! Хотя многие бьются об заклад, что на их веку это практиковалось чаще нужного...

Ортопеды говорят, что ходьба это цепь неудавшихся падений. Солдаты понимают, строевая на плацу это цепь ненавистных «делай раз!» По команде «Делай, раз!» боец вздымает ногу и замирает, пока начальник издевательски проговаривает регламент выполнения упражнения:

― Услышав команду «делай раз!», курсант поднимает левую ногу на высоту сапога. Вскидывает правую руку, согнув в локтевом суставе, фиксирует параллельно земле на уровне груди. Левую руку отводит назад, чтобы левые рука и нога составили прямой угол. Массу тела переносит на носок правой ноги, каблук отрывает от земли и стоит неподвижно до получения следующей команды!

Послушные курсанты стоят бесконечные минуты и в глубине сознания низвергаются дикими матюгами. Когда запас матерных противоречий курсанта готов вырваться наружу, сержант снижает накал нетерпения:

― Ат-ставить! Носок выше, мать вашу! Ногу тащим к нижнему срезу ушей впереди стоящего товарища!

― Делай, раз! Ат-ставить! Делай, два! Ат-ставить!..

Комод Бояркин просто наслаждался муштрой и под блеском золочёной фиксы (судя по всему, драгоценную коронку командир отделения тоже начищал пастой ГОИ – очень блестела), вкупе с прищуром давал понять: никуда тебе, душок, не деться. Старай не старай, занятия кончим только по достижении результата всем взводом. Мы были первыми подчинёнными в его военной карьере, властью можно было упиваться пока ещё с удовольствием...

Горше того, прошедшим курс молодого бойца право выбора места службы не представляли. Решено оставить строевым сержантом – будь добрым, вырабатывай метод воспитания в меру сил, возможностей и восприятия жизни. Отдам должное, по натуре комод был незряшным и не зловредным в поступках. Месяца через два его начальное рвение к власти снизошло до рутины, и знаю задним числом, усердие Бояркин растратил уже на нашем призыве.

Замку Пиваваренку важны были показатели успеваемости. Муштровал въедливо и в противовес хитроватым сибирским уловкам применял леденящий душу взгляд и неуступчивый латвийский прагматизм. Давая распоряжения, Арис сурово сдвигал брови и до невидимости сжимал губы, смотрел в лица подчинённых и меньше высоту поднятия ног. Добившись желаемого результата, сержант победоносно прямил осанку, удовлетворённо подавал голову назад и искренне растягивал улыбку до ушей. Не мытьём, так катаньем – добился, мол, чего требовалось...

Наипротивнейшими мне казались упражнения с барабанным сопровождением. Движение по расчерченным квадратам, наивысше поднимая ногу, вытягивая носок и удерживая отведённое время на весу! Барабанщик отстукивает ритм, в центре сержанты, руки за спину, отслеживают выполнение. Нуднятина неимоверная!

Да и колонной нелегко. Сложнее, чем поодиночке, и предельно напряжно! Пока нужное выдавят – язык на бок, мослы в ломоту, ноги в отстёжку. Плац в учебке пустовал только ночью – семнадцать полноценных рот, каждая за сотню душ. Сколько каблуков перетёрто об этот плац?..

― Шагом... По команде «шагом» тело подаём вперёд, центр тяжести смещается на носки. Готовность к движению. По команде «марш», солдат начинает движение с левой ноги. ...Арш! ― опережали эхо голоса сержантов.

― Напра-нале-ву!.. Шире шаг! Кру-гом! Стой, раз-два! Перекур пять минут... Разойтись! По команде «разойтись» солдат мгновенно покидает место построения, чтобы не остаться мишенью для снайперов или эпицентром мино и бомбометания! ― снова хохмит сержант, но солдаты смеются уже вне отведённой территории поражения.

Бывало, устраивали развлечение, аттракцион между дел! Сержант сбивает темп и к последовательности «раз-два-три-четыре» на новом шаге добавляет лишний «раз». Солдат ступал дважды одной ногой, и как итог получался марш вприпрыжку. Вдобавок, если строем движет песня, звук как с испорченной грампластинки, когда игла находит скол – заикание под уходом на повторный круг. Смотреть на прыгающий взвод со стороны смешно, а шеренгам отвлекающая от муштры потеха. Но дай нам приказ – мы замахнёмся всем подразделением охлопать антраша...

Вскоре мозги уже не теребили синапсы, с какой ноги чинить движение и кому запевать. Расторопные организмы наработали устойчивую мышечную память, а учебные роты взлизывали придирчивые глаза комбрига со свитой и иного высокого начальства своим идеальным каре.

Как ни странно, со дня праздничного парада 23 февраля 1987-го лично я получал удовольствие маршировать плечом к плечу в «живой коробке», выдержанной идеальными шеренгами и без надрывов чеканящей шаг...

Обкат на плацу крайне надоедлив. Солдаты терпели, ждали передышек на политинформации в Красном уголке казармы и лекции на цокольном этаже одного из учебных корпусов. Коридор, класс теоретической подготовки – все стены в проспектах, схемах и плакатах, ЗОМП-инструкции действий в случаях ядерного взрыва или газо-химической атаки. В одном классе стояла стационарная коротковолновка Р-140. Изредка нам показывали совокупность приёмов для её включения, но чаще применяли как ширму, за которой сержанты и ночной дозор не чурались «замкнуть нулём на массу» в ожидании «Время Ч»...

Из всех помещений подвала привлекала мастерская, оснащённая ремонтными столами подстать технологической линейке 43-го цеха ГЗАС им. А. С. Попова, где я имел счастье созидать до призыва. Мастерскую пользовали по прямому назначению лишь месяца два из пяти...

Взлётка широкая. Например, для сборов и просмотра вечерней программы «Время» и воскресной телепередачи «Служу Советскому союзу!», называемой нами «Служу как в сказке!» – просмотр захватывал кусок шедшей наперёд «В гостях у сказки». Оставляя проход или сбивая воедино, взлётка рассаживала с сотню душ, каждое подразделение у своего спального отсека. Армии нравилось смотреть на себя глазами журналистов. Главное не уснуть, так как на карантине многие впадают в спячку в любой комфортной позе. Диктор свищет соловьём, воинство валится в дрёму. Сержанты заметили, что боец кемарит – тычок в бочину, ободряющая затрещина и «отсыпные сутки» в наряде!..

Особо помнится первая, резко прервавшая строевые занятия политинформация, за которую чудом не схлопотал наряд, осмелившись разинуть рот. Политрук в звании майора проводил её в казарме. Как обычно осудив бесполезные поползновения США и НАТО в сторону Союза ССР, и тут же одобрив ответные действия стран СЭВ и Варшавского Договора, политрук рассекретил преступления Организации Североатлантического блока и перечислил несколько стран альянса. Вспомнив так же и Францию. Дима Суманов как самый начитанный из нас не стеснялся своих знаний и возразил, что Франция в североатлантический блок не входит. Майор воспылался желанием устроить взбучку за неверные сведения и дерзкое прерывание себя любимого, но сначала обрёкся проверить. Проверил... и в казарме больше не появлялся. Может совпадение, думаю, или стыдоба одолела? Дима оказался праведным, посему не единожды потом ставился нам в пример.

Отдельным вопросом стоял приближавшийся 1988 г. – год тысячелетия крещения Руси! Очень опасался политрук вражеских радиостанций, которые в эфирах услышат связисты первыми. Мы должны стать авангардом противостояния лингвистическому воздействию, столь искусно разрушающему нравственные и атеистические устои советской формации. Для примера политрук привёл несознательную молодёжь, поддававшуюся происку западных спецслужб. Она, молодёжь несознательная, ходила якобы в засланных иностранными спецслужбами майках с двумя восьмёрками на груди, нагло намекавшими на значимую христианскую дату, а втайне вообще являвшимися закодированным приветствием нацистов – «Heil Hitler!».

Вот где шкерился поганый вирус, заражающий мозг, адекватный к социалистической морали, но девственные наши извилины докладчик умело прививал вакциной постылости к веянию такого рода. Во спад воспаления серого вещества от грамотно выверенной инъекции лжи, мой смелейший язык не сдержался рамками кодекса морали и предательски скользнул между целых ещё зубов:

― У меня была такая майка! Но сокрытый смысл моему мозгу непосилен..., ― и тут я одумался, и во избежание тычка в бочину закатил героическую мышцу обратно.

― Если вы, товарищ курсант, рискуете прерывать на полуслове, обращаться следует по уставу! Например: товарищ майор, разрешите обратиться? Курсант Выскочка! ― безукоризненным рыком осадил меня политинформатор и зыркнул, как опытный скотобойник на бойне.

― Виноват, товарищ майор! Извините, не смог сдержаться. Курсант Назаров! ― поспешил я оправдаться.

Однажды мой друг отразил жизненное наблюдение: «Вот, салтык – на язык велик! Ляпнет слово будто невпопад – хоть стой, хоть падай! Всегда подберёт удобный момент ввернуть каверзное словцо: ковырнёт, понимаешь, а получается вроде безобидно!» Да и сам я подмечаю, как в независимый уклад характера под орнаментом маминого чувства юмора чудно вплёлся темперамент порывистый, рамками этикета не скованный... Впрочем, в данном случае, похоже, показательнее бы пристала сатира!

― Так-с, представляться надлежит рядовым! Звание «рядовой» присваивается призывнику по факту зачисления в воинскую часть! ― осёкся майор, мельком глянул в листок с темами для политинформации и продолжил, ― О чём мы говорили? Чем примечателен 88 год?

― Нашим дембелем! Рядовой Назаров!

Рота усмехнулась. Видно это был тот порог славы, за которым придётся мне вне очереди стоять на тумбочке!

Лишь позже нашло понимание, что я походил больше на выскочку, нежели человека, предотвращающего последствия перепалки. Прав был товарищ Марк, который Твен: «Лучше молчать и показаться дураком, чем заговорить и развеять все сомнения!» Мало было замечания?

Сержанты уже успели напугать, что наряды по роте страшны, тяжелы и нещадны настолько, что вешайся сразу даже не пытаясь проверить. За две недели я ни разу в нарядах не бывал и совсем уж не загонялся попробовать. На следующий день рота заступала в общебригадный суточный наряд, где я захапаю хороший опыт по мойке посуды, но залететь на «тумбочку» до сей поры отдельного повода не случалось, а тут та самая оказия – после поднятых Сумановым нервов взгреть могли реально.

Неизвестно чем могла аукнуться та политинфа, если бы я сподобился ещё на какую-нибудь ересь, но внимание докладчика вовремя отвёл от меня кто-то из офицеров. Не знаю, осознанно ли был перенаправлен ход мысли политинформатора, позже Бояркин подозвал меня и срезал: «Никогда не шути с замполитами!» Резанул тою громовой ноткой, что озона не нашлось спросить почему. Шутить с офицерами я перестал надолго, а нарядом в тот день не наградился по счастливой случайности.

Связывать жизнь с армией иллюзий я не питал, и до карьеры военнослужащего пристрастие имел малое.

Столовка

Провиант – первая составляющая готовности войск! «Война войной, а обед по расписанию!» – изрёк прусский король, и солдат тому неволить нет надобности. «Где щи, там и нас ищи!» – солдат воспринимает как данность...

Солдатская столовая это улей по образу пчелиного и клиника, где иной щабунька (привереда в еде) становится всеядным. Свинина трескается с хрустом за ушами, даже строжайшие халяль и кашрут не преграда. Столовка – это место приёма пищи, скажете вы? Да, только язык не ворочается назвать пищей «липовый медок». Сводит челюсть от ощущения клея во рту! До сих пор, честное слово!

Именно «липовый!» Видишь мёд, опробуешь – липа! Лекарственное деревце не причём, но курсант, познавший рацион солдатской столовки, тайно хотел заломать осину, абы вогнать осиновый кол в грудину интенданта, так искусно портившего одну из двух радостей армейской жизни! Вторая сон, но его с лихвой подпарчивали сержанты...

Варился липовый мёд неправильными пчёлками варочного цеха посредством смешения едва уловимых вкусу ингредиентов, одним из которых угадывался картофель. Понимались и другие составляющие, убивавшие желание вкушать медок даже у извечно голодавших курсантов, потому подъедали всё, кроме опостылевшей сладости.

Называлось произведение воинской кулинарии не за зрительный образ, а вкусовые ощущения – клейстер! Сублимат картофеля, смешанный комбижиром и прогорклым маслом, разводился бульоном из несостоявшихся цыплят до жижицы амброзии. Полученная жидель текла с ложки вязкой струйкой словно «пища богов» и несла вкус крахмального клея для обоев. Извечно голодный боец попереливает месиво из ложки в плошку, сглотнёт безвкусную слюну и соромную снедь отодвинет в сторонку. Ежели не сморщится, неровно побухтит обязательно! Брр...

Кисельной консистенции размазня сваривалась пару раз съедобно, знамо ли, а куда более пригодной становилась после слива масла из казана и добавки хорошей пригоршни соли. Просолишь и обманывайся тем, что хаваешь картофельное пюре. Клейстер редко съедался полностью, а громоздкие баки отходов утилизировались поросями с подшефного свинарника или прочей домашней скотиной местного населения. Прапора с хозобоза держали на подхвате местных дехкан, растаскивающих пищевые отбросы солдатской столовой на прокорм домашней живности.

Интересно, неужели животные не гнушались объедками солдатской харчовки? Животный нюх на химией загубленный продукт никакими приправами не обманешь?..

Но не всё настолько симпатично. Иногда издевались над нами щами, кашами, весьма приличными шулюмками и колоритно острым супцем за названием «харчо». Также скармливали гречишный помол, получающий некий смак после обильного просаливания. На про́водах отец обещал, в армии досыта наемся перловки «шрапнели дробь шестнадцать», и «кирзухи» – её толокна! Вдосыть не наедался: ячменка, пшёнка, коварный рис, от коего испускаешь газ с каждым приседанием, иная ядрица насыщали солдатскую утробу, конечно, но оскомистым клейстером на память не легли. Интендант не ломался над закупкой провианта, а с поваров какой спрос? Из говна торта не слепишь...

Зато, норма довольствия полагала двадцатиграммовый цилиндрик сливочного масла каждое утро, по выходным с варёным яйцом. Кусок пшеничного хлеба затирали маслом, поверх крошили яйцо, и этот вкуснейший бутерброд хавали со сладким чаем и великим удовольствием.

Обессилеть можно! В такие минуты я извечно юродствую любимой присказкой своих родичей близкого круга: «Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб!»

Помню, пара сартов включали на карантине дурака: «Моя твоя непонимай!» Их скоро раскусили и навтыкали: «Официальный язык команд и приказов каждый военнослужащий обязан знать, понимать и использовать в объёме, необходимом в уставном общении». Мало того, что их повыдернули с кишлаков, но и воспитание проводилось в неведомых традициях. С командой «приступить к приёму пищи» сарты нахватывали лишние куски хлеба и грабастали масло, каковое в счёт! Видимо, такое поведение в их семьях принято нормой – вроде как в большой семье ртом не щёлкают? Невежам провели ликбез зуботычиной, но ребята оказались в большинстве понятливыми, и общий знаменатель деления харчей определился сам собой.

Вообще, сержанты часто шманали бойцов на выходе из столовой, чтобы не ныкали хлеба и чего похавать под одеялом потемну. Пойманных назначали в наряд на мойку, превентивно подвергнув прилюдному наказанию.

Однажды уличили одного узбека хлебом на кармане! Бояркин надрючил весь взвод, поскольку в армии бытует мушкетёрский закон: один за всех – все за одного! Поставил на взлётке табуретку, водрузил залётчика и заставил жрать всухомятку буханку ржанухи. Пока один за всех давился ломтями – все за одного прокачивали «упор лёжа». Мы отжимаемся – он зраки лупит! Мы цедим сквозь зубы: «Я твой дом труба шатал, падла!» – он жуёт, сучий потрох! Мы презрением: «Вешайся, сволота!» – он глотает, не жуя. Мы в крик: «Кутынгяске джаляб!» – он уже прихлёбывает соплями... Мы в бессилии лежим на полу – этот весь в слезах сглатывает последний мякиш. Вот это был урок!

Вечерняя поверка, отбой. Сержанты слиняли «по делам». Наше время пришло! Бойцы организовались, следуя традиции, нахлобучили на голову возмутителя одеяло и выпестовали сполна. Его соплеменники тоже наискось не стояли – братство братством, но тормозов учить надо. Неуставные методы воспитания прознал ротный – стукачи подсуетились, а как ни старался, битого не вычислил. Узбек оказался плосколиц и чернее арапа, что не оставляло возможности высмотреть на его физиономии синяки.

В результате, хлеб переставали таскать даже чмыри. И даже окаменелое печенье местного производителя или карамельку «Снежок» янгиюльской кондитерской фабрики в дни праздничных чаепитий. Поджатая сроком годности неликвидная бакалея отпускалась со складов долгого хранения на утилизацию, понимаю, в учебные части...

Кстати о страстях еды вкушения: от стряпни солдатской столовой лично у меня мироточили зенки, памятуя мамины гуляши-гарниры или меню столовой родной 40-й шараги. Профтехучилища, где кормили в той степени лакомо, что обожраться хотелось наитивно. Что мы и делали на протяжении трёх минувших лет обучения...

Моя шаражная девчоночья группа состояла человек из тридцати: шесть охламонов, остальные рукодельницы – малинник! Или розарий – тут уж кому как пахнуло!

Общепит училища строился пенитенциарно: мастак (мастер производственного обучения) выписывала талон с количеством человек в группе, с раздатки выдавали соответственный порцион, не просчитывая наличие едоков. Девахи соблазнялись оберегами талий, куда без того, своё не брали, а мы потворствовали и цинично пользовались – легендарная 35-36 группа забирала всё! Само собою парням доставалась львиная доля: мы сдвигали столы, переполняли их ястью, усаживались вокруг и без зазрения совести отдавались в жертву необузданному чревоугодию... Жрали до отупения, пока жертвенники не пустели!

Остальные группы парней озыривали нас с алчущей юношеской ревностью: первые блюда, вторых на полтора ряда, третьим залейся – эти наглые битюки набиваются в рыготу, боясь икать, чтобы зажёванное и влитое в глотку не выплескалось через отверстия одуревших голов. После пиршества мы вываливались на волю с мафоном в руках и под «я всего лишь уличный повеса, улыбающийся встречным лицам», от команды «Альфа», расходились по домам.

Довольные, сытые, молодые – лучшие годы жизни!

Во-от... а от солдатской столовки происходит полное обрушение привычных канонов потребления пищи...

Парадный антураж солдатской столовой был грозен, но опишу пару позиций относительно заднего прохода!

Во время пополнения в роту прибыл отряд рекрутов из Дагестана. Половина с высшим образованием. Согласно традиции, вновь испечённые сержанты наехали на духов, и отгребли люлей от моложаво дерзких. Позже Тарасенко с Королёвым прикинули степень управляемости абреков и раскидали по другим ротам, оставив в подчинении с десяток. Таившие обиду сержанты их учили потом наиболее тяжёлыми нарядами. Например, назначали в варочный и моечный цех по одному-двое, чтобы не сбивать в стаю.

Столовая наша была подвластна мафии хитрожопых грузин. Может, поэтому главным блюдом столовки было грузинское блюдо «жричёдали»? Сержанты помнили дерзость молодого пополнения с Кавказа, так или иначе, добились от горцев столкновений. Воеводивший в варочном цеху грузин годок наехал раз на дагестанца духа. За духа вступился другой даг – грузин на попятную, но с кличем: «Зовите Вия!» В заступники вызвался грузинский верховода, амбал и разрядник от греко-римской борьбы.

«Вий» ломал и швырял духов по варочному цеху как хотел. Тогда даги из наряда, наблюдавшие беспредел, вызвали в помощь Магу. Служил с нами возрастной рослый аварец, вроде тоже спортсмен, семьянин, отгоревший пубертатным задором. Мага пошёл в армию, как не стеснялся говорить сам, чтобы вступить в партию. Коммунистом в его высокогорном ауле по-другому было не стать...

Смертного боя не случилось. Мага за шкирку утащил Вия из столовой, Вий прочуял свою слабину и перешёл от борьбы на понятия, типа им, кавказцам, меряться длиною клинка и начинать враждовать незачем. В общем, всё как-то утряслось без большой бойни, «грузинская мафия» поумерила пыл и над нашими издеваться поприжалась...

А теперь, вспоминая полученный опыт в солдатской столовой, прошу не слезить, кто тащил сутки в подобных богадельнях, и ликовать, кто тому действу не причастен...

Моечный цех предоставлял взору долгое помещение в двадцать квадратов площади, вмещал четыре чугунные ванны советского сантехширпотреба, припёртые в стенку торцом. Процедура мытья посуды от начала до конца была автоматизирована «роботами», доставленными со всех концов Советского Союза. Великая Держава каждые полгода насыщала своё войско безропотными андроидами – малопотребляющими, самообслуживающимися и потрясающе работоспособными – просто чудо-техника! Любого производственного цикла мечта, а для армии дело обычное: в суточный наряд по части почти полным составом заступала рота именно таких безотказных агрегатов.

Мойщик – единственная ипостась, выдающая посыл безнадёги. Первый наряд с таким настроем я тарабанил в моечном цеху на «дискотеке». Перепляс начинался раздачей подменки громогласным старшиной Соколовым. Горлопану в армии раздолье, в учебках они сконцентрированы наитесно и расставлены безупречно. Или учебка в них злыдней пробуждала?.. В каптёрках орут, на складах орут, в столовке орут, что не так – глотку дерут как резаные!

Способ раздачи команд представлял собой нарочито громкий лай для подавления в юнцах не затухших притязаний к познанию мира, путём задавания неизменно глупых вопросов. Стоишь и слушаешь бред, шестым чувством понимая, лучше отмолчаться с рожей олигофрена, нежели оправдываться и терпеть неисчерпаемые порции слюней. Либо соплей, от которых не увернуться, поскольку наперво всегда звучит священная мантра «салдат, смир-на!»

Вся бытовая составляющая армии находится в руках прапоров хозяйственников, у них всё есть, они рады есть! Старшина раздавал подменку – обноски обмундирования. Из сусеков каптёрки вываливалась груда замусоленных и истасканных в лохмотья хэ-бэ, мы должны были выбрать согласно размерам. Но какой бы соразмерный комплект ты не урвал, всё равно смотришься имбецилом – зеркала демонстративно морщатся и отворачиваются. Камуфляж, ошеломляющий видом, а не своей незаметностью...

Под ритмы: «Ой, при лужку, при лужке, при широком поле...» – наряд выдвигался в направлении столовой как в кандалах на каторгу. Без соответствующих вооружений и печально вспоминаемых резиновых перчаток. Но с гладко бритыми лицами, с подшитыми свежей бязью подворотничками, в начищенных ваксой сапогах и с зерцальными бляхами, отшлифованными абразивом до ослепления...

Столовая имела два солдатских и малый зал Школы прапорщиков. Сервировка стола пышностью не блистала: супница из огнеупорного алюминия, именуемая казаном, столовые приборы в количество седоков и иная столовая утварь по назначению. Во избежание неуставного вооружения, вилки и ножи на стол не выкладывались. Берегло нас командование от случайных ран, ведая, что в спешке разделывая куски прожаренной плоти, воин может случайно пораниться предметом светского этикета и выйдет из строя. Но интенданты просчитывали веяния со своего уровня и от мяса нас вообще отваживали. Вместо мясных волокон одомашненных животных нам подсовывали заволосенные ошмётки свиной кожи с прослойкой чернушного сала, отбивавшего аппетит даже самым назойливым дрозофилам и прочим говённым зелёным мухам.