Ангелы

…Мне казалось, я бесконечно произношу этот маразматичный бред. Как эта глупая женщина с характером мегеры вообще осмелилась прийти в наши жизни и учить нас такому? Как эта пафосная дура смеет говорить такое о природе и заставлять нас повторять это? Жуткое чувство предательства переполняло меня.

– …человек не должен ставить что-то выше себя, неважно, что это будет, – продолжал я механически, – Будучи в городе, просто необходимо создать вокруг себя уют…

Сил моих больше не было. Я не помню, каким чудом закончил доклад и как сдержался, чтобы не послать на хер Лафортаньяну с её мрачными проповедями. Роза всё это время сидела и улыбалась. И я отчаянно надеялся, что она улыбалась не потому, что ей нравилась эта чушь, а потому, что была рада видеть меня.

Я врал. Врал самому себе. Стоит ли говорить, что это значит – врать себе? Можно наврать кому угодно, но солгать себе – это непростительное хамство по отношению к единственному человеку, которого ты должен уважать. И вся жуть была в том, что я спалился на этой лжи.

Вообще, люди врут себе чаще, чем другим. Но обычно им на это насрать, или они просто не замечают, что только что обманули себя. Чёрт подери! А я заметил. И мне стало плохо.

Этот мракобесный вуз заставлял всех врать друг другу и самим себе, не обращая на это внимания. Твою ж мать, это ведь стало нормой в нашей жизни: ври сколько хочешь! Все схавают твоё дерьмо, ещё и губки оближут вместе с пальцами. Когда мы успели докатиться до такого смешного состояния? Люди жрут дерьмо – своё и чужое, – и им это нравится! Я даже не знал, радоваться этому или нет. В любом случае, исправить уже ничего нельзя: дерьмо – новый вид наркотика. Нравится? Пусть кушают. Мне не жалко, лишь бы не заставляли присоединяться к их обществу копрофилов.

Но именно вуз и пытался это сделать, принуждая меня лгать. Да не надо меня принуждать! Когда будет нужно, я и сам солгу, как любой другой человек. Как бы ни хотелось обратного, все врут – это выгодно, модно, да и просто замечательно! Я ведь только что стоял у доски и врал им всем! А что они делали? Хавали! Я получу зачёт, они насладятся лживой волной современной моды, и у всех всё будет замечательно. Сука. Ну не чудесно ли, а?

Люциферу было, как всегда, наплевать. Он не слушал ни профессоров, ни студентов. Мой чудесный брат принадлежал к той категории людей, которые могут всё, не прилагая к этому никаких усилий. Так называемые несчастные «везунчики».

С одной стороны, я ему завидовал. Люцу засчитывали каждый семинар без проблем. Ему было достаточно вякнуть один слог – и всё! Зачёт! Ему не нужно было стоять у доски, как мне, и извергать из себя чушь, которая ему же и противна.

А с другой – разве это не скучно? Сказать слог и всегда получать одно и то же слово: «зачёт». В этом была очередная разница между нами: его вполне устраивало собственное существование-штиль. А я, при всей ненависти к происходяшему, всё-таки предпочитал, чтобы в моём океане жизни иногда случалась буря. Беззаботность в юности – потерянность в старости.

Роза. А что Роза? Пока я читал свой доклад, мне показалось, что она влюблена во всё это: в вуз, в его профессоров, в безумие, о котором они вещали. Поначалу от этой мысли стало так противно, словно я голыми руками раздавил сколопендру. Мне захотелось провести с Розой воспитательную беседу, объяснить всю абсурдность этой затеи – опустить человечество до уровня безмозглых имбецилов. Но потом я подумал, что Роза имеет право на свои мысли и желания. Какой хер дал мне право вероломно вламываться в её голову и крушить там всё? Помимо писек и сисек, у людей ведь должны быть и разные мысли.

И тут я снова понял, что вру себе. Разные мысли? Серьёзно? Да в конечном счёте мы все одинаковы. И отличаемся друг от друга действительно только письками и сиськами.

***

Новый год. Как обычно: пили, ели, пили, ели, пили… пили… пили… Необычным было только присутствие Розы. Это был наш первый совместный праздник. Мы пили и ели. Смеялись и любили друг друга. Мы были счастливы.

В Люцифере же не было ничего святого. Он даже на такой, казалось бы, семейный праздник притащил девку на одну ночь, посадил её за стол и с каменным лицом играл роль, будто она – его королева на вечер. Я привык. Мне было наплевать на всех его шлюх.

Но я видел, как тяжело Розе сдерживать себя в рамках приличия. Она отлично контролировала свой негатив, не желая устраивать скандал в сочельник. Ведь скажи она хоть слово «даме» Люцифера, брат бы мгновенно среагировал. Началась бы предсказуемая и совершенно неинтересная перепалка, в которую они бы обязательно втянули и меня. Для Люцифера не существовало семейных праздников и их ценностей. «Стадо баранов и их традиции» – вот как всё это для него выглядело. И конечно, его гораздо больше заботила луна в небе, чем девушка за столом. Все всё друг про друга знали, поэтому просто делали вид, что всё хорошо.

В последних числах января мы выдвинулись на нашу первую сессию. За семестр я не заметил в нас с Розой никаких особых перемен. Люц же оставался Люцем – вечным ненавистником мира, словно прожившим уже пару тысяч лет. Ничего нового. Мне казалось, он никогда не изменится, даже если захочет. А я, как говно, плыл по течению в русле чьей-то чужой реки.

Тринадцатого января в десять утра мы сдавали экзамен нашему куратору – Трокосто. В тот день мы все проснулись в шесть, толпились в ванной, потом на кухне. Естественно, Люц и Роза успели сцепиться, а я занял привычную нейтральную сторону. Кажется, им просто нравилось собачиться по пустякам. У Люца не было постоянной девушки, а значит, и постоянного объекта для ссор. Я за девятнадцать лет ему, видимо, просто надоел. А Розе, как представительнице женского пола, было всё равно, с кем ругаться. Особенно когда перед тобой два парня с одинаковыми рожами: можно орать на одного, а мысленно крыть матом другого.

Я пил кофе. Роза монотонно бубнила лекции, как успокаивающие мантры. Люцифер что-то напевал. Это был мой первый экзамен в университете, и, по идее, я должен был ссаться в штаны от страха. Но, даже выпив пару кружек кофе, я так и не обоссался.

Ещё с той самой первой сессии я понял: экзаменов не стоит бояться. Бояться стоит другого. Например, огромного павлиньего хвоста из долгов и незачётов. С таким «украшением» студент до сессии попросту не допускался. Так что, по-моему, было куда страшнее получить полную задницу долгов, чем просто прийти зимой на экзамен. Ведь что такое сессия? Это единственное время, когда профессора пытаются стать для тебя врагом номер один, выпячивая своё мнимое превосходство. На самом деле, человека всю жизнь кто-нибудь пытается сравнять с говном. Чего этого-то бояться? Я не видел смысла в страхе оказаться для профессора чем-то дурно пахнущим. Будь ты хоть лилией, для него ты всё равно будешь вонять протухшим мясом.

Я не знал, что творилось в голове у Люцифера, но по его песням и улыбке было ясно: он не парился. Особенно зная свою принадлежность к категории «везунчиков».

– Как вы будете сдавать? – спросила Роза, судорожно сжимая чашку с чаем.

Люцифер перестал горлопанить и посмотрел на неё таким нежным взглядом, что мне захотелось съездить ему кружкой по затылку. Просто чтобы избавить от необходимости отвечать.

– Молча, солнышко, – ответил он, скрестив руки на груди. По его интонации я понял, что он не против продолжить утреннюю перепалку. Роза улыбнулась и опустила взгляд на свои конспекты.

– Вы же ничего не знаете! – всё-таки решила ответить она. Люц смотрел на неё исподлобья, не переставая улыбаться дерзким оскалом.

– Когда всё знаешь, сдавать неинтересно! Какой толк туда идти, если ты всё выучил, а? – спросил он.

– Чтобы лучше убедиться в своих знаниях…

– Я вообще не вижу смысла туда идти! – вырвалось у меня.

– В кои-то веки, братец, я тебя полностью поддерживаю! – Люц плюхнулся за стол, закинув ногу на ногу. Он забарабанил пальцами по столешнице, периодически бросая взгляд в окно, словно кого-то ждал. Какой мудак попрётся к нам в семь утра?

– Почему? – Роза закрыла конспект и уставилась на меня так, что я сразу понял: она вот-вот обидится. И я бы даже не удивился.

– Потому что, дорогуша, экзамен – это не что иное, как пустая трата времени. Посмотри: почти все студенты учат билеты в ночь перед сдачей. Это значит, что в их памяти надолго откладывается только название предмета и имя профессора. Сам материал забывается в ту же секунду, как только студент выходит из аудитории. Так какой смысл в экзамене? Запомнить имя и название? Я это могу сделать и без лишнего захода в университет!

Брат, как всегда, вмешался, спасая меня. При разговоре с Розой я старался не употреблять гадкие слова и вообще вести себя достойнее, чем был на самом деле. Смысла в этом, конечно, не было, но я почему-то действительно хотел быть для неё немного лучше.

Роза, естественно, ответила ему очередной колкостью. Я молча поставил чашку и вышел в коридор. Не хотелось мешать им отрываться друг на друге перед экзаменом. Может, у них был такой ритуал? В любом случае, я не желал снова быть свидетелем этих ненавистных стонов и песен, которые они посвящали друг другу. Они оба уже привыкли, что я ухожу, как только начинаются эти «дебаты инвалидов».

Без десяти десять мы стояли у кабинета. На двери висел несчастный клочок бумаги (честное слово, в туалетах бумаги и то больше), на котором вытянутым шрифтом было напечатано: «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». Один из их стандартных запугивающих манёвров.

Я обнимал Розу, пока она копошилась глазами в своих записях. Пытался хоть что-то прочитать у неё в тетради, но быстро сдался – я слишком залюбовался её аккуратным почерком. Рядом Люцифер заигрывал с очередной подругой по сексу, тоже периодически заглядывая в её конспекты.

– О боже, что ж мне делать? Я же ничего не знаю! – раздался за моей спиной голос.

Это была Мелиша Ритот – одна из самых красивых девушек университета и, по совместительству, не самая умная. Я скосил глаза и увидел, как они с подругой очень громко обсуждают, что им делать и как дальше жить.

– Ну, ты, как всегда, похлопаешь глазками, и у тебя всё будет! – ответила ей подруга.

– Да? Это Трокосто, старый зоофил! Я давно заметила, что женский пол его не возбуждает!

Волей-неволей я перестал любоваться почерком Розы и вслушался в этот поток идиотски составленных предложений. Мелишу порой было просто невозможно слушать. Её необыкновенной красоты рот представлял собой сплошную помойку. Особо гадкие слова так и рвались наружу, хотя не заслуживали быть произнесёнными.

Таких девушек мой разум не воспринимал как девушек. Так, кусок плоти для удовлетворения плотских утех. Причём у этой сучки обязательно должен быть чем-то заткнут рот, иначе в процессе она может его открыть – и тогда опустится всё, что может и не может.

Мелиша – эталон мужских страданий и желаний. Самая настоящая проститутка, не уважающая и не ценящая себя. Эта красивая «Барби» ходила с задранным носом, влюблённая в себя до беспамятства, и смотрела на других девчонок, как на сиденье унитаза. И эту «Барби» трахнул мой брат. Мой брат трахнул самую дорогую «Барби» в этом гнилом университете совершенно бесплатно. А о чём это говорит? О том, что её ноги раздвигались как по взмаху волшебной палочки перед каждым, кого она сама желала. Мелиша – боль для мужской части универа, зависть для женской. И абсолютное ничто в моих глазах.

– Пять человек заходят, остальные продолжают молиться! – из-за двери показался предовольный Трокосто и тут же скрылся за ней.

Вот этого мудака мне хотелось видеть меньше всего, но здесь моё желание не имело силы. Схватив Розу, я поволок её к дверям кабинета. Идти первым – лучше. В этом я был уверен.

– Подожди, Гавриил, подожди! – пищала Роза за моей спиной. – Я ещё не всё повторила!

– Тебе это и ни к чему! Всё равно больше, чем положено, в голову не вобьёшь!

– Здравствуйте, мистер Прей и мисс Фреч! – протянул загробным голосом Трокосто и улыбнулся, как нарисованное солнце цвета детской неожиданности. – Мистер Прей, боюсь, вам придётся отпустить мисс Фреч, так как сидеть вы будете в разных рядах. Отпустите её, отпустите!

«Скот», – пронеслось у меня в голове. По его смиренно-довольному лицу я понял, что нам, мягко говоря, будет не совсем приятно. Полулысый говнюк прямо на наших глазах трахал свою надежду поизмываться над нашими мозгами. И самое ужасное, что надежде нравилось, как её трахают, – что совсем не нравилось мне. Не знаю, заметила ли Роза эту огромную жопу, нависшую над нашими головами.

С нами были ещё три человека: Лиос Нэйкэйч, Клейс Лерта и всеми любимый староста – Серж Сток. Каким чудом он затесался в ряды отважных ботанов, всегда идущих первыми с запасом сапёрных жизней, я не знал. Да и какое мне было дело? Не наплевать ли? Я просто понял, что Трокосто собирается распотрошить и грохнуть нас морально. Он готовился к групповому сношению с моим многострадальческим мозгом.

Нас рассадили так далеко друг от друга, что Северный и Южный полюса показались мне соседями по даче. Трокосто подошёл ко мне с кипой мелких листков и навис над партой. На его ужасном лице застыла улыбка голландского наркомана. Мне было интересно, этот мудак торчал или его по жизни так пёрло?

– Мистер Прей, – протянул он и прищурил глаза.

Честное слово, я думал, он сейчас замурчит, – настолько у него была хитрая рожа.

– Да? – улыбнулся я в ответ.

– Ваше имя? – любезно спросил он, покачиваясь у моей парты, как испорченный метроном.

– Гавриил, сэр! – не задумываясь, ответил я, состроив невинный взгляд. – Думаете, кто-то один из нас будет сдавать за двоих?

– Всё возможно, мистер Прей! – улыбнулся Трокосто. – В моей практике уже бывали близнецы. Я видел, на что они способны, когда хорошо понимают друг друга, как могут сотрудничать… что пока тяжело сказать о вас с братом. Хотя всё равно, вы можете попытаться меня разыграть.

– Нет, профессор, не можем, – улыбнулся я. – Дело даже не в том, что мы не всегда находим общий язык. Дело в том, что ни один из нас не является ботаником, поэтому меняться местами – затея не из лучших. Толку – ноль.

– Ну что ж, мистер Прей, в любом случае я должен был уточнить. Тяните билет! – Трокосто развернул передо мной веер из экзаменационных листков.

Не глядя, я вытащил бумажную полоску. «1. Разновидности лжи. 2. Определение реальности». Вот такую херню я прочитал на бумажке. Я сглотнул и поднял глаза на улыбающегося профессора.

– Номер билета? – спросил он так, словно я сидел у следователя на допросе.

– Четвёртый, профессор, – уже без особого веселья сообщил я.

С тоской я взял ручку и уткнулся в девственно-белый лист, лежащий передо мной. Стоит ли говорить, что знал я немного не то, что было в билете?

Вот так я смело пережил самый жуткий момент на сессии. Практически все студенты нервничают в день экзамена ровно до тех пор, пока не вытащат свой «счастливый» билет. Дальше обычно две реакции: либо продолжать нервничать, потому что написанные в билете предложения не несут в себе никакой смысловой нагрузки (хотя, чёрт возьми, должны бы), либо расслабиться, найдя в этих предложениях хоть какой-то сраный смысл.

Я начал немного нервничать, ибо смысла найти не мог. В тот момент мне было проще отыскать хренов смысл в человеческой жизни, но не в этом билете.

– Сорок минут, Гавриил, дальше вы идёте отвечать первым! – заявил Трокосто, стоя над моей душой. По моим выпученным глазам он всё понял и, судя по всему, решил, что сейчас будет весело. – Удачи! – глумливо шепнул он и пошёл к следующему «счастливчику».

Я нервничал, нервничал и нервничал. «Разновидности лжи». Я нервничал. «Определение реальности». Я продолжал нервничать. «Разновидности лжи». «Определение реальности». Внезапно в моей голове яркими вспышками понеслись воспоминания, где Трокосто, как в реальности, вёл свои лекции. Я нервничал. «…Ложь имеет несколько форм. Мы отходим от научных столетней давности определений и углубляемся в жизнь…» «Определение реальности». Я улыбался и нервничал. Я вспомнил. Я… вспомнил.

– Мистер Прей! – позвал меня Трокосто, продолжая улыбаться как полный кретин. – Прошу вас! Надеюсь, вы готовы!

– Я тоже надеюсь, – ответил я и пошёл к его столу с исписанным листком, билетом и зачёткой. Я не нервничал.

В тот момент я был уверен, что уж на тройку-то точно наговорю, поэтому совсем расслабился. Пока шёл к нему, мельком посмотрел на Розу: она что-то усердно писала, ни на кого не глядя. Я знал только номер её билета – семь. Что было в нём – тайна.

– Позвольте? – Трокосто вытянул руку, явно ожидая увидеть мой билет. Я не заставил его долго ждать.

Профессор что-то пометил на своём листке, я молча наблюдал. Трокосто писал куриным почерком и периодически издавал звуки, напоминающие коровье мычание.

Я посмотрел на Розу: белоснежный ангел с чёрной гелиевой ручкой в руках что-то выводил своим почти стенографическим почерком. У меня защемило в чёртовой груди. Я совсем мудак! Мне надо было сдавать экзамен, а я тонул в любви к этому ангелу.

– Я слушаю вас, мистер Прей! – наконец, Трокосто прекратил записывать свою белиберду. Я почему-то был уверен, что он рисовал с меня портрет, будучи в полной уверенности, что мы с братом попытаемся его обмануть. – На какой вопрос будете отвечать первым?

– На первый и буду, – растянулся я в фальшивой улыбке дауна и завертел ручкой в руках.

– Начинайте! – Профессор развалился на стуле, словно жирный босс в какой-нибудь богатенькой компании.

– Существует несколько форм лжи, – начал я так, будто сам был профессором. – Начнём с самой маленькой и безобидной, на мой взгляд, – это умолчание.

– Что такое умолчание? – Трокосто вопросительно поднял брови.

– Умолчание – это форма обмана, подразумевающая сокрытие правды. Человек просто не говорит то, что является истиной. По мне, так это самая безобидная форма. Далее я бы назвал так называемую «белую ложь» – умышленное искажение информации, которое совершается в благих намерениях. Как вы нам и говорили, «белая ложь» – святая ложь, за которую ни ад, ни рай не покарают. Вот только благо от неё получает тот, кто лжёт. Собеседник, по большому счёту, не получает ничего. Цель достаточно проста: красиво соврать, притвориться, что делаешь это кому-то во благо, а на деле неплохо поиметь с этого лично, чтобы потом рассказывать друзьям о своём героизме с печальным лицом.

– Хорошо, мистер Прей! – Трокосто улыбнулся и склонил голову. – Продолжайте.

– Существует такой вид лжи, как патологическая. Я считаю, что это люди-наркоманы, которые вместо наркотиков постоянно говорят неправду. Они получают от этого несказанное удовольствие, кайфуют, одним словом. Если в человеке сочетается «белая» и патологическая ложь, то это идеальная комбинация: и благо всегда под рукой, и удовольствие от сказанного, и окружающие думают, что ты герой. Но, по-моему, самая ужасная ложь – неосознанная. Человек врёт, грубо говоря, сам того не желая, ввиду каких-либо обстоятельств. Он не получает ни удовольствия, ни выгоды, а такое поведение – это катастрофа и измывательство над собственным организмом. Ибо человек без блага – просто одноклеточная козявка.

– Что вы можете сказать об осознанной лжи? – Профессор хитро прищурил глаза и поджал губы. Эта сволочь жаждала моего провала, а я не мог доставить ему такого удовольствия.

– А… сэр, я бы сказал, что «белая ложь» в какой-то степени и есть сознательная. Сознательная ложь – это умышленное и продуманное извращение реальности, зачастую ради собственного блага. А «белая ложь» – это осознанная ложь во спасение. Чаще всего, в своё собственное спасение, под предлогом заботы о ком-то или о чём-то ещё.

– Вы сказали «искажение реальности»… Как я вижу, в вашем билете второй вопрос как раз о ней. Дайте определение этому замечательному слову. Как вы его понимаете? Разрешаю своими словами, отходя от определения, которое я давал на лекции.

Я усмехнулся и посмотрел на Розу. Она сидела с ручкой во рту и смотрела на меня восторженными глазами. На своё несчастье, я увидел, как её язычок касается колпачка ручки. Твою ж мать… Я чуть с ума не сошёл. То, что творилось у меня в штанах, напрочь выбивало из колеи.

– Мистер Прей?! – позвал Трокосто. – Я жду.

– Э… Хм… реальность… – я молился про себя, чтобы образ Розы с этой дрянной ручкой в её ангельском ротике свалил из моей головы и вернул мне определение реальности.

– Да, реальность! – Профессор растянулся в коварной улыбке, думая, что я просто не знаю ответ. Да чёрта с два он угадал! – Мистер Прей, вы же знаете, что я не могу поставить вам оценку, даже если засчитан только один ответ.

– Реальность – это «сейчас». То, что происходит в данный момент, что нельзя ни выкинуть, ни потрогать. Это некое бытие, от которого невозможно избавиться и которое невозможно присвоить. Реальность – это мы с вами, деревья, падающий снег за окном. А искажение реальности будет, если я скажу вам, что за окном идёт дождь, меня зовут Люцифер, а вы – женщина. Реальность можно поделить на подвиды. Например, реальность-галлюцинация: у человека под наркотиками реальность искажена, объекты деформированы. Существует виртуальная реальность, которой мы все должны быть благодарны за то, что именно она делает из нас людей. И да, мы можем смело утверждать, что реальность у каждого своя.

– Что вы подразумеваете под этим? – Трокосто загадочно улыбнулся.

– Под этим я подразумеваю, что не существует одинаковой реальности для двух людей. Каждый человек воспринимает всё по-своему: цвет ваших глаз, цвет моих, размер вашей одежды… Всё это мы видим по-своему, и каждый человек видит нас по-своему. Мы можем рассматривать реальность как истину, то, что происходит на самом деле…

Я говорил и говорил. Мне казалось, я говорю бесконечно. Порой Трокосто усмехался, что, скорее всего, означало, что я нёс бред. На самом деле, я даже не думал об искренности своих собственных слов. Я не верил самому себе. Какого чёрта? Как так можно существовать, не веря себе? Нет реальности, нет правды, соответственно, нет и лжи. Это, чёрт возьми, как бог и сатана – невозможно существование одного без другого, всемирный инь-ян. Но не верить себе – крайняя степень идиотизма, столь успешно распространённого людьми.

Какая на хер реальность? Какая к чёрту ложь? Ничего этого нет. Есть только то, во что человек хочет верить. Если ложь – это искажение реальности, а реальность у каждого своя, значит, лжи не существует вовсе! Человек лишь говорит то, что извлекает из своей реальности, и его мгновенно называют лжецом. Но, чёрт побери, как показать свою собственную реальность другому человеку? Это же невозможно ни фига! Во-первых, надо заставить его отказаться от своей реальности. Но вот вопрос: человек может видеть только то, что он видит, ему чужая реальность на хрен не сдалась. То есть он не хочет становиться лжецом, будучи им с самого сраного рождения.

А если представить, что реальности не существует, то ложь опять-таки не может существовать, потому что в таком сраном случае нечего искажать! Реальность – фрагмент настоящего? Сукин сын, настоящего же тоже не существует: нет той паскудной секунды, что задержалась бы в настоящем, нет той миллисекунды, нет ни атомов, ни молекул, существующих в несуществующем настоящем.

Часы – самый, мать его, коварный показатель будущего и прошлого, но даже это мудрёное и мерзопакостное устройство, умеющее отсчитывать проклятое время (которого, кстати, всегда мало), не может указать на настоящее. На циферблате есть секунда в прошлом и секунда в будущем, но её никогда не будет в настоящем. Фотографии хранят прошлое так же, как память. Планы и вариации мудацкого будущего хранит воображение. Но что хранит несуществующее настоящее?

Ничто. Никак. Нигде.

Трокосто с чистой совестью поставил мне твёрдую четвёрку, испоганил мою девственную зачётку своей мерзкой подписью и отправил за дверь, указательным пальцем подманивая к себе Розу с гондонской улыбкой на лице.

– Позовите Люцифера! – крикнул он мне вслед и уставился на мою белоснежную жемчужину.

– Иди, выродок! – подошёл я к брату и шепнул ему на ухо, пока он тёрся у очередной дамочки.

– Я не хочу сейчас! – отрезал брат и снова прицепился своими клешнями к девушке.

– Да кто ж тебя спрашивал-то о твоих гнилых желаниях? – усмехнулся я. – Трокосто ждёт тебя. Прямо сейчас.

– Сволочь! – выругался Люц, чмокнул девушку и вошёл в кабинет.

«Вот урод», – подумал я, глядя ему вслед. Я нисколько не переживал за брата, ибо эта сволочь могла выкрутиться из любого дерьма. Мне просто хотелось дождаться Розу и пойти куда-нибудь погулять.

– Гавриил? Ну что там? Он зверь? – услышал я за спиной открывающуюся помойку Мелиши. Хуже всего было то, что я не только услышал её голос, но и почувствовал её руку на своей спине. Она провела пальцами вдоль моего позвоночника и остановилась почти у задницы. Я отчётливо это прочувствовал, так как был в лёгкой кофте, которая от её прикосновений превратилась в шёлк (сраная моя реальность).