Иностранная литература №02/2015

Мадам Вердюрен (голос за кадром). Она у нас такая лапочка, ну, прямо само совершенство! Правда, милочка? Вы только сами на себя поглядите! Ах-ах, покраснела!

Одетта (жеманясь). Ой, ну что вы, мадам Вердюрен.

78. Два кадра: Сван (31) и мсье Вердюрен (39).

Сван смотрит на Одетту. Он от нее отводит взгляд, только когда начинает говорить мсье Вердюрен.

Мсье Вердюрен. Сейчас трубочкой подымлю. Не угодно ли подымить, месье Сван? У нас тут, знаете ли, по-простецки, без церемоний.

Мадам Вердюрен (голос за кадром). У нас тут без церемоний, без снобства, мы тут не важничаем, не кривляемся, не пускаем пыль в глаза.

Сван, слегка сконфуженный, смотрит в сторону мадам Вердюрен.

Мадам Вердюрен (голос за кадром). Мы все тут, надеюсь, люди – как люди, а не набитые чучела. Вот в такой вы, стало быть, попали дом, месье Сван. И мы рады-радешеньки вас у себя приветствовать.

Сван. Вы очень любезны.

Мсье Вердюрен. А-а! Дешамбр, кажется, собрался играть! Мы тут, знаете ли, одну до того оригинальную вещицу откопали. Сонату некоего Вентейля.

79. В гостиной.

Мадам Вердюрен (37) сидит на легком высоком стуле из вощеной сосны. В гостиной – доктор Котар (35), мадам Котар (31), Бришо (42) и Дешамбр (20).

Мадам Вердюрен. Нет-нет-нет! Только не мою сонату! Я же на неделю целую слягу! Ох! Ну, да ладно, ладно, что делать, сдаюсь! Рискую собственным здоровьем, но чем не пожертвуешь ради искусства! Мсье Сван, вам ведь там неудобно – пересели бы вы лучше на диван к мадемуазель де Креси. Вы ведь можете высвободить для него местечко, Одетта, правда же, моя прелесть?

Одетта. О да, мадам Вердюрен, конечно.

Сван садится рядом с Одеттой. Она тихо опускает ресницы.

80 Гостиная, долгий кадр.

Дешамбр играет на рояле отрывок из сонаты, включающий «короткую фразу».

Мадам Вердюрен сидит зажмурясь, прижимая ладони к лицу.

81. Сван и Одетта.

Сван сосредоточенно слушает, хмуря лоб.

82. Интерьер. В доме Одетты на улице Лаперуза. Париж. 1879.

В узкой передней перед гостиной – в длинном ящике цветут пышные хризантемы. Пальмы тянутся из фаянсовых горшков, в вазах китайского фарфора утоплены лампы, всюду – ширмы-ширмы, и к ним прикреплены фотографии. Веера, атласные банты, большие подушки из японского шелка, верблюд на каминной полке посверкивает серебряными инкрустациями подле нефритовой жабы, на мольберте – портрет Одетты.

У Одетты – голая шея, голые плечи. На ней бледно-лиловый крепдешиновый пеньюар. Одетта играет на пианино ту самую «короткую фразу», играет топорно. Сван на нее смотрит, слушает.

Сван. Сыграй еще разок.

Одетта (смеясь). Еще разок! И далась тебе эта фраза! (Играет.) Я же совсем играть не умею.

Он целует ее в шею, в душку, в губы, она, сбиваясь, продолжает играть. Но вот перестала.

Ну хватит. Решай. То ли ты хочешь, чтоб я тебе играла эту фразу, то ли сам хочешь со мной играть?

Сван. Это наша музыка. Наш гимн (целуя ее). Ведь правда, она прекрасна?

Одетта. Да, очень даже милая музыка.

Сван. Есть у Ботичелли картина. Дочь Иофора[10]. Это ты.

Она – это ты.

Одетта (быстро его целуя). Миленький ты мой.

83. Интерьер. В доме у Одетты. Ранний вечер. 1880.

Сван в неудобной позе сидит на диване, Одетта над ним хлопочет, суетится, подтыкает под него подушки. Ставит чайный поднос на столик с ним рядом. Укладывает ему ноги на скамеечку, хихикает.

Сван вытаскивает из кармана пухлую пачку банкнот. Протягивает ей.

Сван. Ты сказала, тебе немного денег бы не помешало.

Одетта. Ох, милый мой! (Наклоняется, чтоб его поцеловать.)

84. Одетта – глазами Свана.

Она наклоняется, чтобы его поцеловать.

Чем ближе к его глазам ее нежные, зардевшиеся щеки, тем отчетливей видны поры на коже.

85. От Одетты к Свану.

Она его целует.

Он не закрывает глаз.

86. Экстерьер. Ночь. Улица перед домом Одетты.

Подъезжает экипаж. Сван выходит, идет к двери, стучит. Тишина.

На Одетте второпях накинутый пеньюар. Она растерянно смотрит на него.

Сван. Поздно, сам понимаю. Ты уж меня прости.

Одетта. Но ты ведь сказал, что сегодня тебя не будет. А твой званый ужин как же?

Сван. Я пораньше удрал. Чтоб тебя повидать.

Одетта. Но я сонная вся. И дико голова разболелась. И я спала.

Сван. Впусти меня… Я… я тебя подлечу.

Одетта. Сам сказал – не приду, никто за язык не тянул, а у меня, как на грех, голова буквально раскалывается, я ложусь, и тут ты заявляешься, посреди ночи.

Сван. Но ведь одиннадцать часов всего-навсего.

Одетта. Для меня это – посреди ночи. (Смягчаясь.) Ну, пожалуйста. Не теперь. Завтра. Завтра вечером. Так будет лучше. Так будет дивно. Пойми.

87. Экстерьер. Перед домом Свана. Ночь, улица, Париж.

Подъезжает экипаж. Кучер отворяет дверцу. Сван не шевелится.

Сван. Поворачиваем обратно. На Лаперуза.

88. Экстерьер. Ночь. Улица Лаперуза.

Уже погашены все фонари. Кругом сплошная мгла, лишь в одном-единственном окне пробивается свет – сквозь щели между створами ставен.

Сван тихонько подходит к этому окну, он стоит, прислушивается.

Слышен тихий шелест мужского голоса.

Сван стоит, мучается, не знает, что ему делать.

И вдруг стучит в эти ставни.

Молчанье.

Он стучит опять.

Мужской голос: «Кто там?»

Пока отворяются ставни, окно, Сван начинает говорить.

Сван. Вот, просто я шел мимо. Хотел узнать, может тебе полегчало?

Ставни меж тем открылись.

Господин преклонных лет с лампой в руке удивленно в него вглядывается. Другой господин преклонных лет стоит в глубине комнаты – совершенно незнакомой.

Сван. Простите меня великодушо. Я, кажется, спутал дом.

Старый господин. Спокойной ночи, месье.

Он закрывает ставни.

Сван стоит в темноте и смотрит на дом Одетты, тихий, погруженный во тьму.

89. Интерьер. В спальне у Одетты.

Одетта расчесывает волосы за туалетным столиком.

Сван. Одетта, я должен тебе задать несколько вопросов.

Одетта. Ну, что еще такое? (Смотрит на него.) Гадкие вопросы, уверена.

Сван. С тех пор как ты узнала меня, у тебя… были другие мужчины?

Одетта. Вот, я же по глазам твоим видела, что это будут за вопросы. Нет. Никого у меня не было. Зачем мне другие мужчины, дурашка? Раз у меня есть ты.

Пауза.

Сван. А женщины?

Одетта. Женщины?

Сван. Ну, помнишь, мадам Вердюрен тебе как-то сказала: «Уж я-то знаю, как вас растопить. Небось, вы не мраморная».

Одетта. Ой, ты у меня про это уже сто лет назад спрашивал.

Сван. Знаю, но…

Одетта. И я тебе тогда же объяснила, что это была шутка. Обыкновенная шутка, пойми.

Сван. Но у тебя с ней когда-нибудь – было?

Одетта. Сказано же тебе – нет! И ты сам прекрасно знаешь. Да она, кстати, и не по этой части.

Сван. Не надо мне говорить: «Ты сам прекрасно знаешь». Нет, ты скажи: «У меня никогда не было ничего подобного с мадам Вердюрен и ни с какой другой женщиной».

Одетта (механически, без выражения). У меня никогда не было ничего подобного с мадам Вердюрен и ни с какой другой женщиной.

Пауза.

Сван. И ты можешь в этом поклясться на своем образке, который носишь на шее?

Одетта. Даже противно! И что за муха тебя сегодня укусила?

Сван. Скажи мне, поклянись на своем нательном образке – только «да» или «нет», делала ты такие вещи или не делала?

Одетта. Ах, да почем я знаю? Я даже не понимаю толком, о чем ты меня пытаешь. Какие – такие вещи? Ну, может, что-то я такое и делала, давным-давно, когда еще сама не понимала, что делаю. Может, раза два или три, ну, я не знаю.

Пауза.

Сван. Сколько же раз, если точней?

Одетта. О Господи! (Легкая пауза.) И, вообще, это ж было так давно. Я и думать забыла. Кому-то, ей-богу, покажется, что ты нарочно вбиваешь эти идеи мне в голову – чтоб я взялась за старое.

Сван. Вопрос ведь самый простой. И ты должна вспомнить. Ты должна вспомнить, с кем… ну же, моя радость. Хотя бы, например, в последний раз.

Теперь Одетта успокоилась, она говорит легко и беспечно.

Одетта. Ой, даже не знаю. По-моему, в Булонском лесу… на острове… как-то вечером… ты ужинал у своих этих Германтов. За соседним столиком сидела одна женщина, я сто лет ее не видала. И вдруг она мне говорит: «Пошли, зайдем за скалу, полюбуемся на лунную дорожку». Сперва я только зевнула и говорю: «Нет, устала я». А она давай божиться, что такой изумительной лунной дорожки я в жизни своей не видела. «Слыхали мы эти сказки», – я ей говорю. Я сразу раскусила, что у ней на уме.

90. Экстерьер. Дом и парк Свана в Тансонвиле. Среди дня.

Ни души.

Сван (усталый голос за кадром). Может, раза два или три. Поет птица.

Я сразу раскусил, что у нее на уме.

91. Экстерьер. Перед домом мсье Вентейля в Монжувене. Раннее утро. 1895.

Камера неподвижно смотрит в окно гостиной.

Входит мадемуазель Вентейль, останавливается, потом идет к каминной полке, берет с нее фотографию, подходит к дивану, ставит фотографию на столик рядом, ложится на диван.

Входит ее Подруга, мадемуазель Вентейль садится, подвигается, давая ей место на диване.

Подруга смотрит на нее и молчит.

Мадемуазель Вентейль снова ложится, зевает.

Подруга. Хоть бы уж ты переоделась, сменила, наконец, это кошмарное платье. Ты что? Вечно будешь траур таскать по отцу?

Мадемуазель Вентейль встает, подходит к окну, чтоб закрыть ставни.

Зачем это? Так оставь. Мне жарко.

Мадемуазель Вентейль. А вдруг нас увидят.

Подруга ухмыляется.

То есть увидят, как мы читаем, и вообще, ну, мало ли.

Подруга. Ну, увидят, как мы читаем – и что? Кто может против этого возражать? (Пауза.) Где же книга твоя?

Мадемуазель Вентейль. Книга?

Подруга. Как ты будешь без книги читать, глупая твоя голова? Но я, кстати, не читаю. Я размышляю.

Мадемуазель Вентейль. О чем?

Подруга подходит к мадемуазель Вентейль. Ее целует.

Та увертывается. Подруга не отступает.

Мадемуазель Вентейль падает на диван. Подруга ложится на нее.

Папа смотрит. Не надо.

Подруга поворачивается, хватает фотографию.

Подруга. А знаешь, что я сейчас сделаю с твоим дохлым папашкой? (Она что-то шепчет.)

Мадемуазель Вентейль. Ты этого не сделаешь.

Подруга. Еще как сделаю. Еще как.

Мадемуазель Вентейль бежит к окну и затворяет ставни.

Камера медленно отворачивается от этого окна.

Марсель (ему 15 лет) внимательно смотрит.

92. Экстерьер. Сельская дорога близ Комбре. Закат. 1895.

Карета доктора Перспье мчится во весь опор.

Доктор обгоняет Марселя и все семейство, бредущее по дороге, и останавливается, поджидая их.

Он предлагает всех подвезти. Они влезают в карету.

Марсель устраивается на козлах, с кучером.

93. Глазами Марселя. Из движущейся кареты.

Две неразлучных колокольни при Мартенвильской церкви, и дальше, совсем далеко, третья – в другом селе.

Сперва мартенвильские колокольни строго соблюдают дистанцию с той – дальней, третьей. Но дорога петляет, и в слепящих косых лучах, колокольни как будто перемещаются, как будто бродят по вечереющему простору. Вот только что та, третья, стояла далеко-далеко, на холме, но вдруг она подступает к мартенвильским двойняшкам, встает с ними рядом. Карета мчит, и непрестанно меняется расположение колоколен.

Вот только мартенвильские колокольни видны, третья скрылась из глаз.

Вот третья подрагивает, сквозя, как в тумане.

Вот мартенвильские колокольни почти совсем стерло из виду; и, поразительно четкая, ярко сияет третья.

И, наконец, все три колокольни, вместе, рядышком, танцуют в закатных лучах.

94. Крупный план. Взволнованное лицо Марселя.

95. Экстерьер. Аллея акаций. Париж. Зимний день. 1897.

Марсель (17 лет) смотрит, как в его сторону катит виктория.

Одетта сидит, откинувшись, поигрывая лиловым зонтиком.

Двое господ с Марселем рядом, ей кланяются, подбрасывая котелки.

Одетта нежно им улыбается.

96. Глаза Одетты.

97. Виктория скрывается из виду.

Господа переглядываются.

Первый господин. Был, помнится, с ней в постели, в тот самый вечер, когда ушел в отставку генерал Мак-Магон[11].

98. Экстерьер. Сады в Елисейских полях. Париж. 1897.

Жильберта шепчется с подружкой в кустах. Слышен хохот подружки, крик: «Ой, Жильберта».

99. Марсель смотрит на Жильберту.

100. На заднем плане Сван, стоя под деревом, смотрит на Марселя и на Жильберту.

Марсель не догадывается о присутствии Свана.

101. Экстерьер. Дом Свана, в Париже.

Жильберта бежит к дому и исчезает в дверях.

102. Экстерьер. Дом Марселя на бульваре Малерба в Пари же. Вечер.

Марсель входит в дом.

103. Интерьер. В доме Марселя. Холл. 1897.

Марсель (17 лет) идет мимо отворенной двери отцовского кабинета.

Отец. А, Марсель. Зайди-ка.

Марсель входит в кабинет.

104. Интерьер. В кабинете.

Отец. Я хочу тебя представить его превосходительству послу, маркизу де Норпуа.

Раскланиваются.

Маркизу де Норпуа семьдесят лет.

Марсель. Добрый вечер, мсье.

Норпуа. Добрый вечер, юноша. Ваш батюшка мне поведал, что вы намереваетесь избрать своим поприщем литературу?

Марсель. Я… да, в общем-то… да, мсье.

Норпуа. Предпочтя ее дипломатии?

Марсель. Да… пожалуй что и так можно сказать, мсье.

Норпуа. И вы не склонны следовать по славным стопам вашего отца?

Отец. Марсель еще, конечно, не достиг того возраста, когда необходимо принимать окончательное решение.

Норпуа. Поприще сочинителя может принести драгоценнейшие плоды, но для этого, осмелюсь доложить, непременно требуется, чтобы тот, кто избрал его, совмещал в себе трудолюбие, волю, неуклонную целеустремленность, одновременно отдавая себе трезвый отчет в своих возможностях и границах и, естественно (улыбается), обладая талантом. Вот сын одного моего приятеля, например, – два года тому опубликовал он трактат о «Восприятии Бесконечного на восточном берегу озера Виктория-Ньянза», а нынешней весной из-под его пера вышел весьма острый эссей «Использование магазинных ружей в болгарской армии» – писанный, разумеется, уже совсем в ином роде. И, таким образом, он теперь, я бы сказал, вне конкуренции. Мне, кстати, посчастливилось узнать, что имя его произносилось в сопровождении весьма лестных отзывов в связи с предварительным обсуждением кандидатур в Академию нравственных наук.

Отец. Вот как?

Норпуа. О, да. Рад отметить, что успех, выпадающий обыкновенно исключительно на долю агитаторов и баламутов, увенчал на сей раз столь честные усилия. (Марселю.) А что написали вы?

Марсель. Мсье?

Норпуа. Что написали вы?

Марсель. Ничего… по-моему… ничего такого законченного.

Отец вынимает листок бумаги из ящика письменного стола.

Отец. А это как же?

Марсель. Что это?

Отец. Твое сочинение. Стихотворение в прозе, как ты сам его обозначил. Про колокольни.

Марсель (испуганно). Ах, нет! Нет… это же…

Отец. Разве оно не закончено?

Марсель. Ну да, закончено. Но когда это было… Это… так… незрелое, проба пера.

Норпуа. Иной раз и в раннем опыте проглянут, знаете ли, весьма внушительные задатки. (Отцу.) Вы позволите?

Отец (передавая листок). Да-да. Прошу вас.

Норпуа (заглядывая в текст, бормочет). Колокольни.

Мсье Норпуа читает. Молчание. Мсье Норпуа дочитал, он поднимает взгляд, прочищает горло, возвращает листок Марселю, пристально на него смотрит.

Отец берет листок, снова прячет в ящик письменного стола.

Отец. Не отправиться ли нам к столу?

105. Интерьер. В столовой.

За ужином – Норпуа и все семейство, включая Бабушку.

Норпуа. У вас отменный повар, мадам. Истинное пиршество. Не часто случалось мне едать говядину по-провансальски, в которой соус не отдавал бы клеем, а мясо в должной мере пропиталось морковным духом. Восхитительно!

Мать. Как мне приятно.

Отец. Были вчера на ужине в Министерстве иностранных дел? Я не смог прийти.

Норпуа. Нет. Я, должен признаться, променял встречу с коллегами на общество совсем иного рода. Я ужинал у прелестнейшей мадам Сван.

У Матери и у Отца вытягиваются лица. Марсель впивается взглядом в Норпуа.

Мать. Как интересно. И много народу было?

Норпуа. Этот дом, честно говоря, да, я принужден заметить, особенно приманчив для сильной половины человечества. Было там несколько и женатых мужчин, но жены их (с улыбкой) все, как на грех, оказались нездоровы.

Мать. Ну, а мсье Сван, сам он… здоров, Ваше Превосходительство?

Норпуа (подмигнув). О, кажется, он ведет жизнь самую деятельную, как и жена его, судя по тому, что болтают злые языки.

Франсуаза и Лакей вносят пудинг.

Пудинг Нессельроде![12] Ого! Долгонько же мне придется сбрасывать лишний вес, мадам! (Принимается за пудинг.)

Марсель. А дочь мадам Сван была за ужином?

Норпуа. Она была, да. Прелестнейшая девица.

Марсель. Я вот думаю, не могли бы вы как-нибудь при случае меня ей представить?

Мать с Отцом оторопело смотрят на него.

Норпуа (смерив его ледяным взором и вновь принимаясь за пудинг, бормочет). Разумеется, разумеется.

106. Сады в Елисейских полях. День. (Все, как в кадре 100.)

Жильберта шепчется с подружкой в кустах.

Марсель неотрывно смотрит в ту сторону.

Свана нет.

Хохот подружки, вскрик: «Ой, ну, Жильберта!»

107. Экстерьер. Перед домом Свана. Париж. Вечер.

Из подъезда выходит Жильберта с молодым человеком. Они идут по улице прочь, исчезают из виду.

Камера находит Марселя,

Еще мгновение он смотрит Жильберте вслед, потом поворачивается и уходит.

108. Экстерьер. Бальбек. Набережная. День. 1898.

Со стороны «Гранд-отеля» камера движется вдоль набережной и выхватывает из толпы, вдалеке, группку из пяти девушек, кидающихся в глаза одеждой, повадкой, одна толкает велосипед, две несут клюшки для гольфа.

Они медленно приближаются.

Звука нет.

109. Интерьер. В ресторане отеля. Бальбек. День. 1898.

Знойный день. Шторы задернуты, хоть и не плотно, для защиты от палящего солнца.

В просветах между шторами сияет и плещется море, а в одном из просветов мы видим, как Сен-Лу, в очень легком, очень бледном костюме, идет взлетающим шагом с пляжа к отелю, то и дело вправляя выпрыгивающий монокль.

Камера перемещается и, пройдя через вестибюль, вползает на зеркальный фасад отеля, снизу сплошь налитый морем, и на переднем плане Сен-Лу машисто шагает к запряженной парой пролетке. Вспархивает на козлы, отбирает вожжи у кучера. Швейцар сломя голову выскакивает из подъезда, бежит к Сен-Лу, подает ему письмо, Сен-Лу вскрывает конверт, одновременно дергает вожжи, и уносится во весь опор.

Звука нет.

110. Экстерьер. Набережная. Бальбек. День. 1898.

Крупный план.

Барон де Шарлю (51) стоит перед театральной афишей. Темный костюм, темные усы. Он что-то остро пронзает взглядом.

Звука нет.

111. Интерьер. В купе движущегося поезда. День. 1898.

Марсель (18) и Бабушка (66).

Марсель. Нет, правда, я решительно не понимаю, почему мне нельзя было поехать в Венецию.

Бабушка (ласково). Но доктор сказал, что воздух Бальбека тебе будет полезней, ты же сам знаешь.

Марсель хмыкает.

Марсель. Выпить бы.

Она внимательно на него смотрит.

Ты же знаешь, я болен! Хочешь, чтоб у меня снова приступ разыгрался? Доктор предписал мне выпить немного коньяку, как только мы тронемся. И вообще – мне плохо. Мне надо глотнуть коньяку.

Бабушка. Ну, так пойди и глотни.

Марсель. Мне для здоровья необходимо.

112. Интерьер. В купе поезда. День.

Бабушка одна, читает. Входит Марсель, он пьян.

Марсель. Прелестные официанты. Такая ловкость, предупредительность, знаешь ли. И даже контролер, знаешь, редкой тонкости человек. И остроумный, кстати. (Его пошатывает.) Честно говоря… честно говоря, я боялся, что буду в Бальбеке скучать по маме, но теперь вижу – не буду. Нет. Доктор был абсолютно прав, что касается коньяка. Абсолютно. Мне заметно полегчало.

Вдруг он садится, смотрит на Бабушку.

Кстати, может, тебе тоже чего-нибудь хочется?

Бабушка. Нет-нет. Не попытаться ли тебе вздремнуть?

Он закрывает глаза.

113. Сквозь отуманенный взгляд Марселя.

Бабушка внимательно его разглядывает из-под своей вуали с крупными мушками.

114. Интерьер. Бальбек, «Гранд-отель», номер Марселя. Ночь.

1898.

Марсель сидит на постели и тоскливо озирает затененную ставнями и шторами комнату. Часы тикают тяжко, задышливо. Кинув взгляд вдоль книжных полок, мерцающих стеклами в свете лампы, он внимательно смотрит на высокое зеркало, стоящее в углу. В зеркале – его отражение.

Он выворачивает шею, разглядывая высокий потолок, вздрагивает, снова видит свое отражение. Идет к зеркалу, ставит лицевой стороной в угол.

Подходит к стене между номерами, мешкает, потом робко, осторожно стучит – три раза.

Пауза. И вот из соседней комнаты трижды слышится спокойный, уверенный стук.

Он сидит на постели. Отворяется дверь, входит Бабушка в просторном батистовом платье.

Бабушка. Не можется тебе?

Марсель. Нет, устал просто.

Она к нему подходит, наклоняется, щупает ему лоб.

Он порывисто ее обнимает, целует в щеку.

Она его держит за плечи.

Бабушка. А теперь встань-ка.

Он встает.

И мы с тебя снимем эти ботиночки.

Марсель. Нет, не надо, я сам…

Бабушка. Нет-нет, давай уж я. Мне нисколько не трудно. Ты только держись за мое плечо, и мы сейчас возьмем и снимем с тебя эти ботиночки.

Она опускается на колени, расшнуровывает ему ботинки, он печально глядит на нее сверху вниз.

115. Интерьер. В спальне. Утро.

Стекла книжных шкафов заполнены блеском неба и моря.

На полу стоит чемодан, вокруг раскиданы вещи.

Марсель с мокрым лицом, голый по пояс, тянется от умывальника к крюку для полотенец, берет чистое, накрахмаленное, похрустывающее в руках полотенце, утирается, смотрит в окно.

В окне – слепящее море.

Не отрывая от моря глаз, Марсель вешает полотенце на крюк.

У Марселя – счастливое лицо.

116. Интерьер. В спальне. Утро.

Франсуаза стоит и смотрит на чемодан.

Цокает языком, потом наклоняется, начинает подбирать разбросанные вещи и аккуратно раскладывать в шкафу по полкам.

117. Интерьер. В ресторане отеля. Ленч.

Марсель сидит с Бабушкой за столиком у окна. Окно закрыто. Бабушка тянется к боковому окну, его отворяет. Врывается ветер. Вихрем взметает меню и газеты. Дамы придерживают на себе шляпки, вспархивают вуали. Вокруг недовольные лица, протесты. Официанты кидаются к окну – закрыть.

Марсель смотрит на Бабушку.

В глубине, у входа в ресторан появляется Пожилая дама (66 лет).

Она видит Бабушку, лицо у нее светлеет.

Но Бабушка, потупившись, не отвечает ей на улыбку.

Пожилая дама отводит взгляд, и ее провожают к столику.

Марсель. Эта дама тебя, кажется, знает.

Бабушка. Еще бы. Это маркиза де Вильпаризи.

Марсель (во все глаза глядя на Бабушку). Но это ж одна из твоих ближайших подруг! И ты не хочешь с ней разговаривать?

Бабушка. Не того ради ездят на море, чтобы со знакомыми встретиться, пусть и самыми милыми. На море ездят ради покоя, отдыха, свежего воздуха. И мадам де Вильпаризи сама это прекрасно знает.

118. Экстерьер. На набережной. День.

Марсель стоит одиноко.

Он видит – очень издали – те самые пять девушек медленно приближаются, как бы взрезая толпу. Одна катит велосипед.

Две несут клюшки для гольфа.

Он на них смотрит, не отрываясь.

Его окликают: «Марсель!» Он оборачивается. К нему спешат Бабушка и мадам де Вильпаризи.