Горький вкус моря

Сказать, что семья Петьки была бедной, было бы несправедливо. Родители держали в сарае двух свиней – куда же без них в селе! Была корова, теленок, куры, гуси, индюки. Сало было лакомым куском для всей семьи, поэтому мать не баловала им всех, а берегла к праздникам.

Петька же, единственный из братьев и сестер, умудрялся съедать его каждый день, хотя бы маленький кусочек. Он забирался в погреб, когда никто не видел, и отрезал себе лакомый кусочек этого вкуснейшего продукта. Сколько себя помнил Петька, без сала он жить не мог. Как рассказывала ему мать, будучи еще грудным ребенком, она давала ему вместо молока кусочек сала, и он, чмокая беззубым ртом, замолкал и засыпал.

В семье царил патриархат. Отец был намного старше матери, которую часто ревновал, иногда устраивая разборки. Правда, мать он никогда не бил. Перед ним все трепетали и боялись его.

Отец был настоящим хозяином в своем, построенном своими руками, доме. Он делал в нем все сам, даже мебель.

Семеро детей находились под строгим контролем отца. Если приходили гости, детям запрещалось садиться за стол. За провинность они получали ремня, даже маленькой Лидочке доставалось. Петьку же отец лупил редко, наверное, потому, что ему нравился его настырный характер и боевитость.

В селе было много детей, рожденных во время войны, когда многие мужья были на фронте. От кого эти дети были рождены, никто точно не знал. Взрослые догадывались и между собой называли таких детей "байструками" или "солдатками".

Петька, мальчишка с горящими глазами, не мог оставаться в стороне, когда его дальнюю родственницу, Марийку, жившую напротив, дразнили «Солдаткой». Он вторил сверстникам, крича ей вслед: «Эй, солдатка!»

Однажды Марийка, проходя мимо его двора, остановилась. Задрав голову, она разглядывала грушу, росшую в центре двора. Петька, увидев ее, выскочил на улицу. Не дав Марийке сказать ни слова, он снова принялся кричать: «Солдатка! Солдатка!» – не понимая, что значит это слово.

Первый раз, назвав ее обидным прозвищем, он получил лишь молчание. Но когда он повторил, терпение Марийки лопнуло. Схватив острый камень, лежавший рядом, она запустила им Петьке в голову. Кровь хлынула из рассеченной раны. Марийка же, как ни в чем не бывало, спокойно пошла домой, не оглядываясь.

«Почему она меня ударила, за что?!» – зареванный Петька, рассказывая матери о случившемся, кричал. – «Она вон какая «дылда»! Я бы ей тоже врезал, как следует. Только я ниже ее».

«А что же ты ей такого обидного сказал, что она тебя ударила?» – допытывалась мать, промывая рану.

«Да я ее всего два раза «Солдатка» назвал, а она как взбесилась!» – Петька злился, вытирая текущие слёзы и сопли.

«Ну, сынок, я же тебе неоднократно говорила, что «Солдаткой» дразнить нельзя, это обидное слово для девочки», – объясняла мать. – «На следующей неделе вы с Лидочкой пойдете в детский сад. Я вас оформила. Так мне будет спокойнее. Я целый день в поле, дома никого нет, вы одни с Лидой остаетесь, волнуюсь я за вас. А там будете под присмотром».

Петька не знал, что такое детский сад, и согласился. Но, попав туда, он почувствовал себя как в клетке. Ему нравилась свобода, нравилось одному бродить по двору, охранять его от других малышей.

Как только всех детей вывели гулять, Петька увидел сестренку Лидочку. Подбежав к ней, он взял её за руку и, когда воспитатели отвернулись от них, потянул к давно примеченной дыре в заборе.

«Пошли домой, Лидочка, – прошептал он. – Дома лучше». И, прошмыгнув в дыру, потащил за собой сестренку. Она засеменила маленькими ножками за ним.

Петька бежал без оглядки, держа сестренку за руку. Добравшись до развалин старой мельницы, он сообразил, что нужно спрятаться. Вскоре так и случилось. Воспитательница, добежав до мельницы, обошла ее, покричала, но никого не найдя, вернулась в сад. Как только она скрылась из виду, Петька с Лидочкой выскочили из укрытия и снова двинулись к дому.

Дома никого не оказалось. Калитка была закрыта. Забравшись на изгородь, Петька открыл защелку и впустил сестренку. В дом они не пошли – он был заперт. Петька знал, где мать прячет ключ, но решил не входить, понимая, что искать их будут в первую очередь там.

Спрятавшись на огороде под кустами смородины, найдя подстилку для Лидочки, Петька обнял сестренку и тут же уснул на свежем воздухе после пережитого стресса. Лидочка тоже уснула. Они не слышали, как их искали. Обнаружила их мать, вернувшаяся с поля, которой сообщили о пропаже детей.

После этого побега Петька с сестрой в детский сад больше не ходили. Мать была расстроена тем, что воспитатели не следили за детьми должным образом, и больше их туда не повела. Она снова стала оставлять детей дома одних, правда, договорившись с соседями, чтобы те присматривали за ними. Старшие разъехались по городам: кто поступил в институт, кто устроился на завод. В доме остались только Петька и его сестренка Лидочка.

Оставшись одни, Лидочка целыми днями играла на улице, сидя в песочнице с игрушками, которые мастерил для неё отец, выпиливая их из дерева на станке. Петька же бродил по двору, оглядываясь по сторонам, заглядывал в щели забора, проверяя, не идет ли кто к их участку. Часто он залезал на дерево и с высоты наблюдал за соседними дворами. Дома он всегда находил себе занятие и не сидел без дела.

В селе существовала традиция среди детей – защищать свой двор от «посягательств» со стороны сверстников. Эта традиция касалась только таких сорванцов, как Петька.

Однажды, когда взрослые ушли на работу, а Лидочка еще спала в своей кроватке-качалке, тоже сделанной отцом, Петька почему-то задержался дома. В этот момент на его территорию зашел сосед Славик. Тот шел в магазин за растительным маслом, которое продавали в сельпо на разлив, держа в руке стеклянную двухлитровую бутылку.

Увидев, что во дворе никого нет, Славик решил сократить путь, и прошел прямо через участок Петьки. Сквозь открытое окно Петька заметил соседа и выскочил из дома, как ужаленный – в одних трусах по колено и босой. Подбежав к Славику, он схватил его за рубашку и громко закричал:

– Куда идешь? Почему идешь по моей территории без разрешения?!

Славик не стал оправдываться. Недолго думая, он размахнулся бутылкой и ударил Петьку по голове. К удивлению обоих, бутылка разбилась вдребезги прямо на голове Петьки.

Петька морщился от боли, щупал голову, проверяя, не идет ли кровь, и пытался понять, что произошло. В это время Славик бросился бежать к своему дому.

Когда мать вернулась с работы, Петька не рассказал ей о случившемся, хотя голова у него гудела и болела, да и шишка предательски торчала на лбу, которую он прятал под фуражкой. А вот Славика он простить не мог и искал момент, чтобы отомстить.

Однажды, заметив, что Славик пошел в магазин без бутылки, а только с авоськой, Петька перебежал улицу и встретил соседа на центральной дороге. Хотя эта территория не принадлежала Петьке, он решился на дерзкий поступок и «отмутузил» Славика.

Отшлепав соседа, Петька забежал домой, залез на дерево и стал наблюдать, не идет ли мать Славика, которая могла бы наказать его. К счастью, все обошлось. Вскоре мальчики помирились и даже подружились.

– Давай вместе охранять наши дворы, – предложил Петька, протягивая руку Славику.

Петька рос, но оставался задирой. Мать часто говорила ему:

– Пора взрослеть, сынок.

Но Петьке мешал взрослеть собственный нос – он всегда стеснялся его. От природы он был курносым, Но, как говорится: «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Так вот: Петьке, несчастье и помогло.

Как-то, в очередной раз, сидя на дереве, он вдруг увидел, что у соседей стоит лестница, приставленная к стене, которая ведет на чердак сарая. Тут же сообразив, он спрыгнул с дерева. Прошмыгнул к соседям во двор, благо изгороди между соседями не было, Петька подбежал к лестнице и мгновенно по ней взобрался вверх. Лазать у него была любимая забава.

Часто забираясь на деревья, которых было множество в его дворе и, сбрасывая сверху яблоки, сливы, а то и собирая в таз вишню, он от удовольствия, сидя наверху дерева: визжал, свистел, улюлюкал. Деревья стояли во дворе, как великаны.

В тот день, взобравшись по лестнице до чердака сарая, дверца которого была приоткрыта, Петька вцепился за нее руками. Петли двери оказались неисправны. Когда Петька потянулся, чтобы взобраться на чердак, дверь внезапно отвалилась, всей своей массой ударив его по носу. К вечеру нос раздулся, как две слитые воедино крупные картофелины, и посинел. Петька двое суток не выходил из дома. Благодаря материнским примочкам, синяк и опухоль спали, и, к удивлению всех, включая самого Петьку, нос выровнялся. С годами, к его радости, профиль становился все более выразительным.

Детство пролетело незаметно. Став взрослым, Петька покинул родной дом. Офицерская служба, требовавшая храбрости и воли к командованию, редко позволяла ему приезжать. Любимый дом опустел: не стало ни милой мамы, ни строгого отца. Никто не заботился о нем, никто не охранял его, как когда-то делал это маленький Петька. Позже старшие братья, не предупредив, просто продали его за ненадобностью.

У самого Петьки к тому времени уже была своя семья и собственный дом, который он так же ревностно оберегал от посягательств, как когда-то оберегал свой отчий дом от посягательств извне.

Обуздать жеребца.

Я и не думала, что после столь долгого перерыва мне будет так сложно взобраться на лошадь и сесть в седло. В детстве это получалось с легкостью. Возможно, тогда я была смелее, любознательнее, проворнее и озорнее. А может, дело в том, что меня в те годы без труда могли подсадить в седло?

Недавно моя близкая подруга пригласила меня в гости за город, где у нее появилась своя конюшня. Она унаследовала ее от отца – цыгана до мозга костей, страстно любившего лошадей. Именно он, в трудные девяностые, сумел спасти свое поголовье от гибели.

Лошадей было немного – всего двадцать, но и этих лошадей, как не старался отец подруги, он не смог их всех уберечь от гибели. Я и раньше бывала в гостях у подруги, когда она жила с родителями. Помню, как посетила полуразрушенную ферму, где тогда осталось с десяток тощих лошадей. Увиденное меня не впечатлило. Казалось, этому хозяйству пришел конец, и ничего путнего из этой затеи не выйдет. Но я ошиблась.

…Приехав в очередной раз, я увидела совершенно другую картину. Отец подруги, к сожалению, уже лет пять, как ушел из жизни. Всем табуном теперь управляла сама подруга. Было очевидно, что она справляется с хозяйством прекрасно: оно расцвело и выглядело добротным.

Увидев ухоженных лошадей, я почувствовала, как загорелись мои глаза. Мне захотелось вспомнить детство и вновь почувствовать себя гордой наездницей. Подруга, уловив мой горящий взгляд, предложила: «Ну, хочешь тряхнуть стариной?»

«А что, можно? Я с удовольствием!» – воскликнула я.

Ко мне подвели красавца-жеребца. Его глаза, как и мои, горели. Взобраться в седло самой было нереально, и, конечно, нашлись желающие помочь. Двое молодых парней, работающих на конюшне, взяли меня за ноги и попытались усадить. Но вместо того, чтобы вставить ноги в стремена, я завалилась всем телом в седло, не в силах развернуться или приподняться.

Ребята едва не падали от смеха, подталкивая мою ногу в стремя, а вторую пытаясь перебросить. Наконец, после некоторых усилий на спине жеребца, я каким-то чудом развернулась, вцепившись в его шею

Жеребцу, похоже, надоела вся эта суета. Он метнул на меня взгляд своим огромным глазом, издал какой-то подозрительный звук из-под хвоста и, взревев, пустился в галоп. К счастью, одна моя нога уже была в стремени. Я не успела схватить поводья, чтобы выпрямиться, и продолжала болтаться, вцепившись в гриву. Бешеный галоп не давал мне ни малейшего шанса поднять вторую ногу и вставить ее в стремя. Меня подбрасывало, особенно мою пятую точку, и от страха я уже представляла, как жеребец сбросит меня, и я, зацепившись одним стременем, окажусь под его копытами.

Взывая ко всем святым, я наконец-то дождалась спасения. Подруга, стремительно вскочив в седло своей лошади, подоспела и остановила возбуждённого жеребца, который уже готов был сигануть через ограду загона.

Снимать меня с лошади, в шею которой я вцепилась мертвой хваткой, пришлось шести человекам. Они были напуганы не меньше меня. Смех утих, он вернулся лишь спустя час.

Этот жеребец напрочь отбил у меня желание когда-либо снова садиться на лошадь.

Байки врача, однокашника

Окончив медицинский институт, мы, однокурсники, собрались в маленьком кафе напротив нашего родного ВУЗа. Там, за чашкой кофе, мы дали друг другу обещание: встретиться через пять лет, в том же составе, а может, и с пополнением. Цель – поделиться успехами в трудовых буднях, рассказать о своих победах и просто вновь увидеться.

Больше всех за такую встречу ратовал наш самый юморной балагур, студент, а теперь уже выпускник нашего лечебного отделения – Александр, или, как его звали близкие друзья, Сашка

Сашка любил подшучивать над всеми и никогда не упускал такой возможности. С таким же большим удовольствием он смеялся и над самим собой, рассказывая забавные небылицы о себе и сам же над ними заливаясь смехом.

Незаметно пролетели пять лет. Мы, как и договорились, встретились в назначенном месте. Теперь это был уже не кафе, а ресторан. Первые минуты мы восхищались друг другом, называя каждого по имени и отчеству. Многие успели обзавестись семьями. Нас собралось вдвое больше, чем после выпуска.

Первым, как всегда, взял слово наш неугомонный Сашка, теперь уже Александр Васильевич. Он с присущим ему задором поведал о своих профессиональных приключениях, порой, казалось, приукрашивая реальность. Но даже его правдивые истории вызывали у нас приступы истерического хохота.

Свою первую байку Сашка начал с момента прибытия по распределению в отдаленный уголок Забайкалья. Он рассказал, как знакомился с персоналом и первыми пациентами.

«Как многие из вас знают, – начал Сашка, – я попал по распределению в глушь, в Забайкалье.

Природа там, конечно, дивная: сопки цвели, птицы пели, поднимая мое, скажем так, «упадническое» настроение. Поселок, хоть и небольшой, был вполне себе ничего.

Попав в такой, можно сказать, затерянный мир, мне крупно повезло: меня сразу назначили главврачом. А это, как вы понимаете, очень престижно!» – Сашка от души рассмеялся.

«Ну, ничего, пять лет переживу!» – подумал я про себя, зная, что долг Родине отдать придется.

Подъехав к месту назначения, я оторопел. Это оказалась зона заключения, где отбывали срок уголовники, в основном за изнасилования и убийства.

Я растерялся, но пути назад не было.

Показав паспорт и распределение охране (пропуска еще не было), я, с высоко поднятой головой, переступил порог тюрьмы.

«Вот же угораздило! Сам себе накаркал, черт побери! Над друзьями подтрунивал, а сам угодил во тьму тараканью!» – пронеслось в голове».

Вздохнув и с кислой улыбкой, я пошел к начальству тюрьмы докладывать о прибытии. На плацу, в это время, выстроились заключенные, приговоренные по разным статьям. Их лица, как и одежда, казались серыми, землистыми. Шла перекличка.

Навстречу мне, словно черт из табакерки, выскочил невысокий, пухленький и улыбающийся мужчина – начальник тюрьмы. Охрана уже успела его проинформировать обо мне.

– Вот славненько! – почти прокричал он, подбегая и пытаясь обнять меня, хотя был мне по пояс. – Мы уже замучились без главврача! – тараторил он.

– Пойдемте, голубчик, я вас представлю всему нашему коллективу, – его рука потянула меня к плацу. Там выстроились служащие тюрьмы, а рядом – «коробочки» с заключенными.

Служащие, конечно, отличались от заключенных: румяные лица, более опрятный вид.

Серые лица заключенных с любопытством разглядывали меня. Многие смотрели открыто, даже нагло, не опуская пронзительного взгляда. Я же от смущения не знал, куда себя деть.

Когда я подошел ближе к «коробочкам», по всем рядам прокатился шумок и причмокивание.

«Наш коллега, Александр Васильевич, был хорош собой», – продолжил Сашка, рассказывая нам, но говорил так, будто это было не о нем.

Черные усики, которые он начал отращивать еще в институте, обрамляли красивое лицо, а высокий рост завораживал всех, не только женщин. Поэтому нам было понятно, почему заключенные так реагировали на нашего коллегу.

«Какая милашка!» – услышал я за спиной, когда повернулся к «коробочкам» своим задом, продолжал Сашка. – От этого крика, явно адресованного мне, я покраснел. Тут начальник представил меня коллективу.

После построения мне показали мое медицинское хозяйство и личный кабинет. Пройдясь по территории с начальником, я отправился в кабинет, где мне предстояло трудиться эти пять лет.

Убрав со стола ненужные папки и хлам, я сел и взглянул в окно, затянутое решеткой. Стало тоскливо и одиноко. Вспомнил, дорогие мои однокашники, всех вас! – Он обвел нас взглядом и заулыбался.

«Посидев несколько минут в гробовом молчании», – продолжил Сашка, – «я пригласил к себе медработников. Познакомился со всеми. Провел пятиминутку с персоналом, а затем отправился в медпункт на утренний обход. В лазарете было около двадцати человек. Осмотрев всех визуально, я отложил две медкарты, которые меня больше всего заинтересовали. Затем зашел на кухню.

Отведав кое-что, кстати, кормят их там даже отлично, я направился в кабинет, распорядившись охране привести ко мне тех двоих заключенных, чьи карты я отложил. День только начинался, но я уже был бы рад его сократить наполовину.

Не успев просмотреть карты, как в кабинет ввели первого заключенного.

Послушав его, я осмотрел кожные покровы, заглянул в рот и отпустил, сделав пометки в карте.

Следующий заключенный не заставил себя ждать. В комнату ввели долговязого, покрытого татуировками, с черными, сверлящими глазами моложавого мужчину. Он сидел по статье 121: «Умышленное тяжкое телесное повреждение». Охрана сняла наручники и, оставив меня с ним наедине, удалилась, закрыв дверь.

Уголовник плюхнулся на стул напротив и, не отрывая взгляда, продолжал сверлить меня черными глазами. Он заговорил первым:

– Ну, ты и милашка, смазливая!

Я побагровел от неожиданности, злясь на себя.

– Полно паясничать, больной. Лучше скажите, как вы себя чувствуете? – я привстал, чтобы осмотреть его. Но не успел я приблизиться, как заключенный снял робу, удивив меня своим «изобразительным искусством» на теле. Я только открыл рот, чтобы сказать...

«Повернитесь ко мне спиной, я вас послушаю», – сказал я. В этот момент дверь резко распахнулась, и на пороге появился охранник: «Я, дико извиняюсь! – пропустил в мой кабинет уборщицу, вернее уборщика помещений, такого же «зека», только одетого в растянутое трико, которое свисало с него, как кишка вниз, оголяя наполовину татуированную задницу.

Тельняшка, натянутая на нем, явно была мала – она обтягивала его разрисованную грудь, а вырез свисал почти до пупка.

– Он сейчас быстренько освежит кабинет, чтобы вам здесь было легче дышать, –добавил охранник. – А потом я сразу же его выведу.

С этими словами он с грохотом захлопнул дверь и, к моему удивлению, запер ее на ключ, нарушив все инструкции. Я остался в кабинете с уголовниками, и внутри у меня похолодело. Ноги стали ватными и непослушными.

Я сел за стол, нащупал тревожную кнопку и стал изо всех сил на нее давить. Но дверь не открывалась – казалось, за ней уже никого нет.

«Чёрт!» – подумал я. – Зачем он на засов закрыл? Вот придурок!» – ругался я про себя, украдкой поглядывая на «зеков», которые в это время творили чудеса.

Уборщик быстрыми движениями начал водить шваброй по полу, не глядя на меня. Он всё время стоял ко мне задом. Штаны у него сползли ещё ниже, и он медленно приближался ко мне, периодически оборачиваясь и ехидно улыбаясь своим масляным, беззубым ртом, подмигивая, словно заманивая меня к себе.

Я врос в стул и, не отрываясь, давил на злосчастную кнопку, которую почему-то заклинило.

«Чёрт побери! Кнопка не работает? Где охрана? Куда она подевалась?» – лихорадочно думал я, ерзая на месте.

Тем временем «зэк» – уборщик, виляя задом прямо у меня перед носом, вдруг отошел и направился к больному, который, как и я, сел на стул и с ехидной улыбкой наблюдал за мной.

Подойдя к больному, уборщик стал делать странные реверансы, крутя задом у его лица. Тот, не долго думая, размахнулся своей костлявой рукой и шлепнул «уборщицу» по мягкому месту, воскликнув:

– Хватит, педя, крутить своей ж… возле меня! Крути вальсок на стороне. Только вот беда — главврач у нас новенький. Обезумел от страха и твоей нежности. Будем его сейчас вдвоём в чувство приводить. А может, покажем ему наш местный секс, а, педь?!

Я, не помня себя, вскочил со стула, словно поджаренный на сковороде, и кинулся к двери, барабаня по ней всеми силами.

В этот момент из соседнего кабинета вышел врач-отоларинголог – на моё спасение.

Услышав, стук и крик из моего кабинета, возле двери, у которой, не было охранника, тот сразу понял всю сложившуюся ситуацию и поднял тревогу.

Тут же нашелся ушедший охранник, который, закрыв мой кабинет на засов, удалился с таким же охранником, в курилку, где травили анекдоты.

Выйдя из кабинета, я сел на пол, на свои обмякшие, ватные ноги. На меня было, в тот момент, страшно смотреть. Я был бледен, как белое полотно, по крайней мере, так думал я, так как на меня смотрели, стоящие рядом коллеги, с испугом.

– Я еще три дня приходил в себя, а потом поставил условие, начальнику тюрьмы, что все последующие приемы, со мной будут находиться в кабинете, обязательно: мед брат и охрана.

День первый оказался «казусным» для меня и самым длинным в моей жизни»

Рассказывая, Александр Васильевич сам с удовольствием хохотал, хотя в тот момент все понимали, что ему было тогда не до смеха. Баек у него было еще очень много, и все покатывались со смеху, а тот продолжал:

«Вышел я, как-то из своего кабинета, иду по территории к начальнику тюрьмы.

К «зэкам» и их подковыркам я уже попривык. Шел, наслаждаясь свежим утренним воздухом. Подойдя к распахнутому окну кабинета начальника тюрьмы, я решил заглянуть внутрь, чтобы поздороваться. Приподнявшись, я обомлел. На столе лежала отрезанная голова моего начальника. Ноги подкосились, как и в первый раз. Я опустился на землю, пытаясь прийти в себя. Через пару минут, очнувшись, бросился к охране с криком: «Тревога! Убили!». Началась суматоха. Заключенных выстроили на плацу, создали комиссию. Дверь кабинета открыли, и все гуськом вошли внутрь. Я же, на ватных ногах, плелся позади.

Войдя, все замерли. На столе лежала фуражка начальника. Сам он, положив голову на стол чуть ниже фуражки, мирно похрапывал.

Я, стоявший последним, не мог унять любопытство: «Что там? Пропустите!» Продвигаясь вперед, я нечаянно разбудил начальника. Увидев толпу, он удивленно спросил: «Что-то случилось? Я вроде бы совещание не планировал?»

«Вы – нет, а вот главврач запланировал в вашем кабинете», – ехидно процедил начальник охраны, стоявший рядом. Получив разрешение уйти, он вышел, за ним – остальные. Я остался стоять с пунцовым лицом, оправдываясь перед начальником.

Позже мы посмеялись над этой нелепой историей, выпив с ним по «мировой». Но с тех пор все подтрунивали надо мной, зная мой «заячий» характер».

Байки и смех однокашников звучали до утра. Мы не хотели расходиться даже после ресторана. В тот день мы бродили по ночному городу, не в силах наговориться. Завтра нас ждала новая работа, новые города и села необъятной Родины, новые пациенты и приключения.

Отпуск на Кавказе

Решение провести отпуск на Кавказе пришло спонтанно. Мы с мужем, недолго думая, собрали вещи в машину и отправились в путь. Долгое путешествие на автомобиле не стало для нас испытанием – мы сменяли друг друга за рулем, что позволяло каждому отдохнуть и насладиться дорогой.

Мне особенно нравилось садиться за руль. С удовольствием нажимая на педаль газа, я ощущала прилив адреналина, преодолевая горные перевалы. Несмотря на легкую жуть, охватывающую в такие моменты, я ехала с улыбкой, любуясь, захватывающими дух, пейзажами Кавказа.

Прибыв к месту назначения, мы остановились в уютном частном отеле, расположенном у подножия горной реки с поэтичным названием «Кура». В памяти тут же всплыли строки из бессмертного произведения Лермонтова «Мцыри»:

Немного лет тому назад,

Там, где, сливаяся, шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры,

Был монастырь…

Кругом меня цвел божий сад;

Растений радужный наряд

Хранил следы небесных слез,

И кудри виноградных лоз

Вились, красуясь меж деревьев…

Лермонтов, как никто другой, сумел передать всю красоту и величие кавказской природы. Выйдя из машины, мы с наслаждением вдыхали чистый воздух и любовались окружающими видами.