Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

Традиционная американская киска в трусах, в чулочках и в пояске с подтяжками, соблазнительно зацепившими чулочки, постоянно мелькая то тут, то там на сцене, создает фон. Актеры поют. Никакого содержания, много красок, богатых декораций, костюмов и ножки, ножки, ножки. Все равно, что цирк, только без акробатических трюков. Как будто зритель трехлетний ребенок. Я высказала свое удивление, что такой примитивный у них в Америке театр. Джо оскорбился.

– Это просто мюзикл. Это Бродвей. Конечно, у нас есть культура! Конечно, у нас есть и серьезные театры! Я знаю, о чем ты говоришь, только это уже офф-офф Бродвей. Как-нибудь мы с тобой сходим.

* * *

Попросила его дать почитать мне свою любимую книгу. Принесла домой, раскрыла и вмиг превратилась в колючий провод, который подключили в высоковольтную сеть! Дыбом! И искры летят от сотрясающегося в конвульсиях сознания! Этот писатель – классик американской литературы?! Да это же извращенец какой-то!

– Здесь дело не в моем персональном вкусе, – говорит мне Джо. – Генри Миллера вся прогрессивная Америка знает и любит. Это выдающийся писатель, вне зависимости от того, люблю я его или нет. Просто, так получилось, что он мне очень близок.

Бр-р-р-р-рр-р!!!

* * *

Он попросил меня познакомить его с русской культурой. Говорит, что его прабабушка, родом из Киева. Она оставила по наследству своим потомкам любовь к русским романсам.

– Ты любишь русские романсы? – радости моей нет предела. – Конечно! Конечно, я дам тебе послушать! У меня их целая библиотека.

Включила ему Изабеллу Юрьеву, Лещенко, Утесова. При звуках их голосов в мгновенно изменившейся структуре своего сердца чувствую, что никогда (!) американцу не догнать того, что может испытывать русский человек, слушая старые романсы. Джо сидит, совсем не в тему, в такт покачивая головой, на лице у него примерно то же выражение, какое, должно быть, у меня на лице, когда японцы при мне разговаривают. Что он может чувствовать, вспоминать при звуках этих песен? Для него это просто песни на иностранном языке. Они не ворошат в его душе ту ностальгию по прошлому, тот листопад…

* * *

Приехала к нему в гости. На столе лежит газета: «Нью-Йорк таймс». Секция: «Book Review».

– Здесь приводится перечень всех новых книг, которые издаются в США, – рассказывает мне Джо, – даются критические статьи и обзоры.

«Молодец, Джо, следит за новинками, читает литературную критику», – думаю я.

Самая продаваемая книга года (это у них зовется бестселлер) – «Я и моя мама». Джо уже купил и прочитал ее. Теперь мне советовал почитать. Я взяла.

В книге молодой автор подробно рассказывает о своих взаимоотношениях с матерью, которая трахнула его (автора), когда тому не было еще девяти лет, а затем принуждала его сожительствовать с собой все эти годы, до тех пор, пока не умерла, когда автору исполнилось 29 лет.

Чувство омерзения и дикости: вот все, что я чувствовала. Дикость, вставшая во мне на дыбы и вытаращившая тысячу глаз, задавила во мне какие бы то ни было другие ощущения.

* * *

Журнал «Нью-Йорк» публикует перечень абсолютно всех театров города и расписание всех спектаклей, которые только есть. Есть театры Бродвея. Есть офф-Бродвей. И есть офф-офф-Бродвей. Девяносто шесть спектаклей, из них – девяносто четыре мюзиклы.

– А серьезные спектакли?

Серьезные – не приносят прибыль. Народ не хочет напрягаться. Народ хочет отдохнуть в театре. Расслабиться и получить удовольствие. Вот так.

Конечно, у нас есть театры! Конечно, у нас есть культура!

* * *

По моей просьбе, Джо привел меня в театр офф-офф-Бродвея. «Чайка» по Чехову. Билеты, в отличие от бродвейских, совсем дешевые. Обидно: за зрелища американцы готовы платить по пятьдесят долларов за билет. А на «Чайку» Чехова не очень-то стоит очередь, чтобы даже заплатить десять. Такие у них здесь ценности.

То, что мы пришли в подвал, где было нетоплено и где с потолка всю дорогу что-то капало, где промокший потолок вообще выглядел так, что казалось, он вот-вот упадет нам на головы, – было обидно мне, но не пугало меня. Когда же я увидела примитивную, более примитивную, чем любительскую, постановку, примитивную игру актеров, убогую сцену, а вместо костюмов белые простыни, которые ни к селу ни к городу режиссер пытался преподнести нам как свою пикантную находку, которая одновременно решала вопрос нехватки денег на костюмы, я поняла, что в театры в Америке мне больше ходить нечего.

– У офф-офф Бродвея нет денег, – объяснял мне Джо.

– Они не окупают себя. Поэтому они выглядят так примитивно.

А мне-то, какая разница, почему? Главное – что у них театра нет![21]

* * *

Конечно, в глубине души я не могу не понимать, что, если человек (взрослый, умный, опытный) совершил определенный поступок, значит, была на то причина. По молодости и неопытности, возможно, я эту причину не вижу, но она наверняка есть. Отец мой, доктор наук, преподаватель университета, старше меня, опытнее, ему, вероятно, видней. Наверное, он что-то знал, чего я не знала, когда решал, что нам нужно уехать из Союза. Что же он такое знал, чего не знала я?

– Отчего мы уехали, папа? – искренне, без издевки спрашиваю я самым что ни есть дружелюбным тоном.

Вместо ответа, папа ломает стулья: «Ах! Ты не понима-а-а-а-ешь?!!!»

И мне никогда уже не понять, за что заплатила я такой высокой ценой? От чего меня увозили? От чего спасали? Цена за мое спасение, позволю себе заметить, настолько высокая, что, возможно, не стоило меня спасать.

* * *

Когда папа ломал стулья, он все-таки что-то там кричал про миллионы людей, которых мой «настоящий папа»

– Сталин – сгноил в лагерях и расстрелял, про своего деда и моего прадеда, которого большевики привязывали к дереву, раздетого на морозе и били до тех пор, пока тот им не называл места, где хранились заработанные поколениями капиталы. Я со всем согласна. И мне не все равно, как считает папа. Только вот ему не понять, что страна, куда он меня привез, хоть и не имеет Сталина, который был в Союзе сто лет назад, зато имеет много другого дерьма – сегодня!

Сталинские лагеря – это ужасно, я не спорю. Только какое это имеет отношение ко мне? Я же живу в другое время. Раскулачивание было после революции. Сталин умер задолго до того, как я родилась. Почему я должна была сейчас покинуть страну, где когда-то что-то было ужасно. Сейчас же всего этого нет!

– Ах, ты не понима-а-ешь?!! – бах, бабах, бабах стульями… – Ну и езжай в свой любимый Советский Союз!!! Уезжай! Убирайся! – бах, бабах, бабах…

Псих.

* * *

Стоит подойти к приемнику, поставить кассету (привезенную из той жизни), нажать на кнопку («пауэр»), затем нажать на клавишу («плэй»), повернуть колечко, регулирующее звук, – и в считанные секунды, окочуренный, задыхающийся, как рыба, которую выбросило на песок, мир оживает, как рыба, которую бросили в тазик с водой. Появляется возможность хоть как-то дышать.

Смыслом и энергией жизни наполняется все: и ковер, и стены, и моя бесполезная жизнь, и тропинка за окном «в никуда», и бегающий по комнате Сашенька, и вещи, все так же лежащие пока в дорожных сумках… Я сразу начинаю чувствовать – как собака чует присутствие кости где-то рядом, пока еще не видя ее, не зная, где она, – смысл жизни.

Такое «чувствованье» дает мне большую силу. Пусть я пока не знаю, где найти свою «кость», но я слышу ее запах и… понимаю, что она есть. Это очень важно знать, что она есть.

Есть на свете горстка людей: это барды, поэты, актеры, писатели… словом, все те, кого можно назвать одним словом, – волшебники. Каждый из них создает и оставляет в мире, что-то свое. Зерно остается. Шелуха уходит в виде смертного тела. Тот, кому удается оставить зерно, прожил жизнь не даром, и смерть его не страшна.

Писателей миллионы. Думаете, каждому удается оставить зерно? Единицы этого достигают. Волшебники помогают мне понять эту жизнь. Они помогают мне извлечь мое зерно. Фильмы, песни, книги, стихи, музыка… Очень маленькая армия достойных. Только что бы я ни отдала, чтобы оказаться рядом хоть с одним из них!!!..

* * *

Повесила у себя на стене портрет Льва Толстого и портрет любимого Поэта, имени его не буду пока называть.

Поэт этот живет и поныне, мой живой кумир. Он сравнительно молод (по сравнению с Толстым), сейчас живет в Москве и то, что я о нем в дальнейшем узнаю и расскажу в этом романе, дает мне повод думать, что будет лучше, если я не назову его имени.

Скажу о нем только одно: его почитает каждый более или менее культурный человек в моей стране. Нет, почитает – это слишком скромно. Его любят. Он кумир – был, есть, будет – миллионов очень достойных людей.

Эти два портрета в моем доме помогают мне жить. Они напоминают мне, а это дает мне силу, что система моих ценностей, тот мир, та красота, то особенное восприятие жизни не приснились мне, а были и есть реально. Я не то, что бы забываю это, живя здесь в Америке, я как бы теряю ощущение реальности своего Мира.

Возвращаясь ежедневно со свиданий с людьми, которые не читают книг, возвращаясь из мира, где книг вообще не существует или где книга существует в форме бестселлера о том, как мать заставляла девятилетнего сына пить ее мочу, я смотрю на портреты и убеждаюсь: нет, это только Америка такая, это не объективная реальность. Когда ты постоянно видишь только мир, где царствуют бестселлеры и ножки, а не видишь и штриха другого, ты начинаешь сомневаться, что второй вообще есть. Мне нужно видеть перед собой реальные лица, реальных представителей Другого Мира.

Когда я прихожу со свиданий, где единственное восприятие меня – это рука самца, хватающая меня за колено, я смотрю на портрет своего Поэта и, вспоминая его стихи, убеждаюсь, не все мужчины такие. Есть еще и такие, как мой Поэт, видящие женщину… ах, совсем в другом свете! Это дает мне силы не впадать в отчаянье.

Страна, в которой я живу, оркестром, состоящим из миллионов скрипок своих граждан, громко и мощно играет свой марш. Вы представляете себе мощь звука, когда одновременно играют миллионы скрипок? Ты – это лишь одна скрипка в огромном оркестре страны, в которой живешь. Можно ли услышать одну скрипку среди миллионов других, если мелодия, которую она играет, расходится с дружной мелодией всех остальных?

В моей стране мелодия моей скрипки была созвучна мелодии, которую играла вся страна; оттого моя мелодия звучала уверенно и громко и я чувствовала свою силу. Здесь оркестр этой страны, играющий бог весть что, мощно заглушил тоненький звук моей скрипки. Я упорно стараюсь играть свое, несмотря на то что чужая и враждебная мелодия заглушает меня, но, как ни напрягаюсь, как ни выхожу из себя, я не могу даже услышать себя сама.

Я уже не уверена, что не сбилась с ритма, что моя скрипочка вообще еще что-то пищит, а не заглохла вовсе. Я не слышу своей скрипки из-за мощного звука оркестра страны, но как же мне знать, что она еще играет? Я прибегаю к таким вот детским или, как говорит мой папа, «партийным» методам, как «вывешиванье идолов на стенах».

* * *

Выходной день – в Америке, это поход «out», что означает ресторан или бар. Театр – это ножки! Смысл жизни – это доллар. Красота – это накаченное и почему-то сильно загорелое тело (даже зимой они специально пролеживают часами под специальными машинами). Ученый – это фокусник.

Главная заповедь американца: «Каждый – сам за себя». Это Америка.

– А здесь так! Ты что, не знала?

* * *

Спасибо тебе, моя родная страна, за все, что ты дала мне, за то, как ты воспитываешь своих граждан, детей своих!

За то, что в умах и в сердцах ты развиваешь культ мысли; за то, что учила и учишь нас уважать писателей и поэтов; за то, что воспеваешь в человеке все светлое и доброе; за то, что ты даешь своим ученым возможность годами вести научно-исследовательскую работу, не гоняясь за быстрой прибылью; за то, что ты строго и настойчиво воспитываешь в нас высокоорганизованных людей; за то, что научила нас презирать внешний блеск и искать содержание; за то, что так многосторонне прививала нам то, что зовется словом нравственность, – за все то, что ты развила во мне хорошего, человеческого, – низкий тебе поклон и спасибо!

За содержание, которое ты помогла мне увидеть в мире, за гуманизм, который неизлечимо влит тобой в мои жилы, за вечный поиск истины, за святые заповеди, которые ты прививала нам: «Если не я, то кто?», «Один за всех, и все – за одного».

«Единица – ноль, единица – вздор! Объединенная сила – непобедима!» – ведь это все мне привила моя страна, за что ей говорю теперь осознанное человеческое спасибо!

* * *

На английский давно махнула рукой.

Единственное, что я смогла придумать, ведь так или иначе целыми днями все равно лежу без толку в постели, это слушать кассеты с записями английского. Я лежу, даже не слушаю, а включаю кассеты, на которых начитываю английские слова и их перевод. Волей-неволей, что-то да запоминается.

Идею с кассетами мне дало объявление в каком-то журнале. Продавали кассеты, по которым предлагали изучать английский. Я купила. Но кассета вся состояла из английского, без перевода. Этак ничего не выучишь. С таким же успехом можно и телевизор включить. Чтобы понять слово, обязательно нужно услышать перевод по-русски. А, кроме того, прочувствовать слово без русского эквивалента абсолютно невозможно. Только услышав это же понятие, выраженное русским словом, я полноценно его воспринимаю. Поэтому приходится тратить время, начитывать слова и перевод их самой. Такой вариант с русским переводом нигде не продают.

* * *

Слушать слова – ужасно скучно. Через пять-десять минут внимание отключается, как ни стараешься заставить его не отключаться. Внимание – это нечто такое, что невозможно изнасиловать, если ему неинтересно, оно просто отключается – и все тут. Ничего не поделаешь. С вниманием – я начинаю понимать – нужно, как с ребенком, постоянно изощряться, завлекать, увлекать его, так, чтобы удерживать интерес. Пока интересно – внимание настороже. Как только скучно – внимание вырубается. Я насильно включаю его, а оно ровно через минуты две-три, снова, бах – и вырубилось. Бесполезная борьба. Как же сделать такое нудное занятие, как английский язык, интересным?..

* * *

Помню, когда я была влюблена в Алика, я поглотила тонну материала на английском языке. Меня подхлестывал сильный интерес, и память просто демонстрировала чудеса.

Как же сейчас мне удерживать свой интерес?

Статья в женском журнале: «Как стать неотразимой женщиной». Статья интересная, но на английском языке. Вот то, что мне нужно! Начитываю английский текст, перевод каждого непонятного слова, разъяснения из словаря. Это поинтересней. Из монотонного выписывания слов получается увлекательное составление головоломки, когда по маленькому кусочку, постепенно, составляется целостная картина. Нетерпение расшифровать всю статью поддерживает интерес.

Прослушав кассету восемь-десять раз, запоминаешь такое количество слов, оборотов речи, какое и не снилось, когда я учила обычным методом, сидя и глядя в книгу. Параллельно в меня вбиваются образцы поведения, которые привлекательны, по мнению журнала «Космополитан», для мужчин.

«Женщина, которая постоянно что-то требует и проявляет свою зависимость от мужчины, отталкивает его… Женщина должна быть независимой, а вместе с тем проявлять свою привязанность в ненавязчивой форме». «Любовь, которую постоянно пихают ему в глотку, начинает раздражать и тяготить его»…

Прекрасная находка. Польза – одновременно двойная. К тому же, интересно, не дохну от тоски.

* * *

Взяла новый учебник психологии.

Я пробираюсь через предложения, как через густые дебри в дремучем лесу. На каждом шагу – рытвины, канавы, колючий кустарник… Движение крайне осложнено. Но я потихоньку преодолеваю все препятствия. Вот я перевела целое предложение. И что же? Вот как звучит переведенное со словарем с большим трудом предложение.

«Дети учатся причислять общественное поведение к поощряемому, наказываемому и имитации преклоняемого человека. Авторитетное поведение родителей помогает детям выработать уверенность в своем поведении и родовое сходство».

Вот награда за все муки!

Попробуем еще. Может, это просто кусок дурацкий.

Занимаюсь переводом следующего предложения битый час. Вот результат:

«Успешное справление с физическими половыми и общественными изменениями ведет более к ощущению целостности, нежели отчаянья».

Все понятно? Мне все. Никого и ничего я не ненавидела еще так яростно, как ненавижу английский язык!

* * *

Решила попробовать почитать Льва Толстого на английском языке.

Так же, как богатый многогранный русский язык состоит из тридцати трех букв алфавита, так сложная, многоликая я состою из тридцати трех писателей. Они – составные элементы меня. Лев Толстой – это заглавные буквы меня. Я начинаюсь с Толстого. Поэтому, первая большая книга на английском – Толстой.

Я было попробовала читать что-то новое, но тут же почувствовала себя в таком непроходимом лесу, где ветки, густо переплетаясь, не давали ступить и шага вперед, что бросила, поняв невозможность затеи. Взяла русскую книгу, и дорога сразу стала легкой, чистой, беспрепятственной. Так же и в жизни.

Когда я читаю по-английски, страницы книги делаются свинцово-тяжелыми от веса такого количества непонятных слов и предложений. Эта тяжесть изнуряет меня уже после первых одной-двух страниц. Такая маленькая книжечка, а весом тяжелее Эльбруса! Не выдержать ее долго в руках.

Когда открываю русскую книгу – нет ни слов, ни предложений, ни русского языка, как такового. На легких, как облако, страницах просто-напросто кипит жизнь. Я вижу, слышу, наблюдаю большой интересный мир. Я, словно кино смотрю или жизнь проживаю, слов и предложений вовсе не замечая.

Когда же я беру в руки томик Толстого (неважно, на каком бы он ни был языке), я вхожу в родной дом, я надеваю старые удобные туфли. Даже на английском языке Толстой мне будет понятен, т. к. большинство его произведений я вообще знаю чуть ли не наизусть. Это сочетание: знакомый наизусть писатель и незнакомый язык, должно, по идее, сильно облегчить освоение английского.

* * *

Я нашла отличный метод! Толстой по-русски и он же в английском переводе. Предложения уже переведены для тебя, не нужно мучиться, выискивая по слову в словаре, а потом ты не остаешься с набором слов, складывающимся в галиматью. Перевод идет целыми смысловыми блоками! Это ужасно интересно: как звучит то или другое выражение по-английски. Дословно – совсем ничего не переводится. Мне бы в голову не пришло так перевести. Совсем другой подход. А когда со словарем, каждое слово смотришь – опять все по-другому открывается. В языке – своя динамика, с разных сторон по-разному открывается. Записываю на кассеты и предложение к предложению и слово к слову. Слушаю с интересом. Но вот какой печальный вывод: чем больше вхожу в эти дебри, тем яснее вижу – английский мне никогда не выучить на уровне русского. Никогда!

* * *

Сегодня переводила статью в дамском журнале. Привлек заголовок: «Все, что оставили нам наши мамы». Заинтересовалась. Статьи, вообще, читаются легче, чем книги.

Эта статья начиналась словами: «Все мы, конечно, любим своих мамочек и папочек, но рано или поздно наступает не лишенный радости и довольно долгожданный момент, когда последний из родителей уходит в мир иной, а к нашему дому подъезжает грузовик, битком набитый щедротами и ценностями, которые предки нажили за жизнь, и мы в восторге глядим и не знаем, что же со всем этим добром делать»…

…Наступает «не лишенный радости» (???) и «довольно долгожданный» (???) момент, когда последний из родителей уходит в мир иной (???)… Это мой английский? Подкатываю и так и этак, нет, именно так написано… Не может быть…

Далее речь идет о законодательстве США, о том, какими налогами облагаются унаследованные ценности, и о том, как их, не нарушая закона, обойти. Понимаю, понимаю, что статья полезная и о деле, но этот циничный тон… этот подход…

Закрыв журнал, долго сидела, потихоньку раскачиваясь на месте, плакала и подвывала себе под нос, глотая слезы и свою беспомощность. Никогда мне эту страну не принять! Никогда!!!

Давно ли песню ты мне пе-е-ла,над колыбелью наклоня-ясь.Но время быстро пролете-е-лои в детство нить оборвала-ась….Поговори со мною, ма-а-ма!!!О чем-нибудь поговори!До звездной полночи, до са-а-мой…Мне снова детство подари-и…

Минуты сказочные э-э-ти навек оставлю в сердце я. Дороже всех наград на све-е-те мне песня тихая твоя… Поговори со мною, ма-а-ма! О чем-нибудь поговори! До звездной полночи, до са-а-мой… Мне снова детство подари

* * *

Каждый в моей стране вмиг узнает эту песню. Каждый в моей стране воспитан именно так относиться к матери: как к чему-то святому, бесконечно любимому.

Какой грузовик, набитый добром, нажитым за жизнь наших мам?!!!

Какой долгожданный, небезрадостный момент (речь идет о получении наследства)?

О чем говорят эти дегенераты?

Как мне головой своей пробить грунт земли, как зубами своими прорыть тоннель, как вылезти на другой части земного шара, даже при одной мысли о которой слезы нежности наворачиваются мне на глаза?..

Вот вам – Советский союз, и вот вам – Америка. Каждая из этих двух стран полностью выражена уже хотя бы в том, как каждая воспитывает относиться к своей матери.

* * *

Каторжные работы, на которые посылали заключенных, а может, даже смертная казнь – все лучше по сравнению с изощреннейшей пыткой – ничего не делать.

* * *

Вечерние сумерки. Обыкновенный, будничный день. Я иду по Авеню Ю, как синий мертвец по живому городу, мимо живых людей, функционирующих заведений. Моя посиневшая и окостеневшая душа, как будто бы слегка оттаивает, смягчается от соприкосновения с живыми улицами.

Яркий свет из окон парикмахерской. Мастер подметает с пола волосы, другие мастера уже разошлись. Маникюрша допиливает ногти последнему клиенту. Заканчивается рабочий день. Кончил дело, гуляй смело. Так учили нас, еще когда я ходила в школу. В прачечной, тоже уже складывают какие-то мешки, убирают рабочее место, жена хозяина, уже переодетая, складывает свои вещи. На входной двери с колокольчиком уже висит надпись: «Закрыто». Скоро они пойдут домой. Рабочий день завершен.

С какой завистью прохожу я мимо всех этих лавок! Как много бы я дала, чтобы сейчас тоже убирать свое рабочее место! Пиццерия… подняты вверх ногами все стулья, мальчик подметает пол, сейчас все уберет и свободен! Только такая свобода – имеет цену. После многочасового рабочего дня, после совершенных каких-то дел… – тогда выйти на свободу – совсем другое дело. Я свободна от минус бесконечности до плюс бесконечности. Не дай, Господи, никому такую свободу.

Я завидую даже мальчику, подметающему пол в пиццерии!

Я завидую даже китайцу, целый день стирающему белье в своей прачечной…

Я завидую этой усталой женщине, выходящей, после долгого трудового дня из сабвея…

Каждый из них, по мере своих сил, приносит, пусть самую ничтожную, самую незначительную – но пользу. Я, мечтающая потрясти мир своим незаурядным вкладом в сундук шедевров цивилизации, не приношу даже той пользы, которую приносит китаец, целый день стирающий белье людям. Кто же тогда я?

Глава четвертая

Август – декабрь 1986 г.

– Ваш возраст?

– Двадцать один год.

– Откуда приехали?

– Из Советского Союза.

– Из какого города?

– Город Нальчик.

– Нальчик… это где?

– Это на Северном Кавказе.

– Ага. Были ли или есть у вас в семье люди, которые страдали какими-либо психическими дисфункциями?

– Нет.

– Были ли вы когда-либо госпитализированы в связи с психическими расстройствами?

– Нет.

– Обращались ли вы за помощью психотерапевта или психолога раньше?

– Да.

– Когда?

– В первый раз, это было в Союзе. Мне было тогда тринадцать лет.

* * *

Моя новая докторша – американка. С горем пополам, кое-как, на примитивнейшем языке я умею объясниться с ней. Замечаю, что какой никакой – а дар речи явился, скрипя своей ржавой колесницей.

Первая реакция от общения с ней – раздражение. За то, что она заново, по кругу задает все те же вопросы, что и Моисей задавал. За то, что она, в общем-то, далеко не Моисей. Тот был родной, близкий, понимающий человек. Эта же все говорила и спрашивала невпопад. Она раздражала меня всем. Не понимала меня. Однако она принимала медикейд,[22] и я добросовестно посещала ее. Мы беседовали. Уровень моей подготовки был уже значительно выше, благодаря тому опыту, который я приобрела от общения с Моисеем.

* * *

– Почему же полная сил и энергии молодая девушка сидит целые дни дома и ничего не делает?

– Это хороший вопрос. Если бы вы знали, как я от этого мучаюсь!

– Вас это мучает.

– Очень мучает. Очень! Но что же я могу поделать?!

– Встать, пойти в колледж, закончить его. Потом пойти работать по выбранной профессии.