Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

Как далеко ты ушла в физическом совершенствовании жизни, чтобы компенсировать духовную ее убогость! Неужели кто-то и впрямь живет так?

* * *

Мое сознание не вполне могло усвоить увиденное. Невдомек им, буржуям, что, кроме этой напыщенной пустоты, есть скромное, но дающее реальное счастье и полноценность жизни духовное богатство. Точно так же, как ни один советский человек не додумался бы до того, чтобы балерины подавали ему завтрак, танцуя на носочках, так ни один американский миллионер не догадывается, что ларчик открывается гораздо проще: можно быть счастливым, без такого количества излишеств, имея ценности, для приобретения которых не нужны деньги.

– Ну что, господа, поехали? – сказал Женя, обращаясь ко всем.

– Поехали, я давно готова! – сказала Фаина.

– Куда едем? В «Националь»? – спросил Майкл.

– Да, пожалуй, – сказал Женя, вставая и поправляя свой костюм.

Подав мне пальто, неторопливой самодовольной походкой Женя пошел к двери. Быстро-быстро семеня своими худющими ногами, Майкл догнал его и, забежав вперед, открыл ему дверь, а тот, мерно шагая, вышел и пошел к лифту. Я тоже вышла с Женей. Мы вызвали лифт и принялись ждать. В эту минуту глаза наши встретились. Я почувствовала неловкость. Он улыбнулся. Вышла Фаина в длинной норковой шубе, напоминающая голливудских superstars, если не считать маленького роста и носа с горбинкой. Майкл, быстренько семеня ногами, догнал, обогнал ее и, через минуту уже оказавшись рядом с нами, первый успел заметить подъехавший лифт и открыть широко нам дверь. Мы все прошли внутрь, вошел и он, тяжелая дверь медленно закрылась, и мы поехали вниз.

* * *

В «Национале» мест не было, так что приехали в «Парадайз».[13] Еще с улицы он сиял огнями, и у входа стояли разодетые люди. Мягкие полы, покрытые бордовым карпетом,[14] зеркала повсюду, тяжелые люстры, нарядно одетые люди: все это давало предвкушение чего-то интересного, торжественного.

У входа, у телефонной будки стояла орава парней. Рослые, великаноподобные, одетые в причудливые американские модели рубашек и штанов, они были для меня все равно что марсиане со странно торчащими, вздымающимися неподвижно застывшим вихрем прическами. Мне известно уже, что помогает держать волосы в такой неестественной стремительно вздымающейся форме: большое количество мусса или геля, или спрея на волосах.

Парни-гиганты с лоснящимися, пышущими здоровым румянцем щеками, с гоготом о чем-то весело разговаривая по-английски, хоть, я знала, они были русские, вырывали трубку автомата, с грохотом ударяли ее о металлический рычажок, как видно, пытаясь вернуть ушедшую монету.

У вьющейся, обитой карпетом лестницы стояли несколько мужчин в костюмах токсидо с бабочками и с кеполами на головах. Худенькая, как спичка, дамочка в переливающемся, как рыбья чешуя, очень открытом платье, обнажающем ее костлявые лопатки, с меховой накидкой на правом плече, аккуратно, стараясь не задевать ногтей, чиркала спичкой, держа сигарету в зубах. Какая-то необыкновенно полная женщина в очень обтягивающем ее массивные тяжелые формы малиновом платье из тончайшей материи, чуть не задев меня своей большой грудью, прошла мимо нас, и ее огромный зад колыхался, как огромная чашка с желе, которую слегка потряхивают.

Мы сдали пальто, и, после того как гардеробщица подала Жене номерки от наших пальто, к нам подошел метрдотель и повел нас вверх по лестнице. Шустрая официантка, как всегда, в коротенькой юбочке, этакая девочка, лет тридцати пяти (!), поприветствовала нас, подала всем меню и упорхнула. Вид отсюда, то есть с балкона, открывал нам большую половину зала, сцену, где уже играл ансамбль, танцевальную площадку. Музыка уже играла вовсю. Длинные ряды накрытых столов с обеих сторон были обрамлены плотно сидящими обедающими людьми. Как видно, вечер еще только начался, и еще никто не танцевал. Ансамбль пел.

Хочу любить тебя и радовать,Твои заботы перекладыватьНа плечи сильные свои….

В полумраке блестели обнаженные плечи и роскошные туалеты. Красные, синие, желтые, оранжевые лампы светомузыки при кружении зеркального шара создавали световой вихрь на дымно освещенной, пустой пока танцплощадке. При звуках этой песни, в этой так располагающей к любви атмосфере было как-то отчаянно грустно, оттого что любить мне было по-прежнему некого. Танцевать тоже не с кем! Не с кем – жить и быть счастливой! А жизнь могла бы быть такой прекрасной. Не хватало только Его, моего Единственного неповторимого. Престарелый миллионер с бегающими глазами и повадками бандюгана, сидевший с важным видом рядом со мной, при всем моем отчаянном желании любить, на роль любимого не тянул.

Чужой он был, со всеми этими своими домами и купеческой важностью. Не этого мне было нужно, чем он пытался передо мной выпендриться: ни дорогих домов, ни денег, ни ресторанов, а совсем, совсем другого.

– Ну что, ребята, что будем заказывать? – спросила подбежавшая официантка, когда музыка на минутку замолкла.

– Так! – сказал Женя, подняв руку, как бы сохраняя этим жестом право говорить только за собой. – Значит так, нам не нужно меню. Полный банкет на четыре персоны!

Официантка с выражением почтения на лице сделала знак, как бы говоря: «Поняла. Будет!» – и, забрав меню, унеслась в полумрак.

Музыканты что-то заиграли.

Женя обратился к Майклу, что-то говорил ему через стол. Музыка играла так громко, что едва можно было расслышать что-либо. Я смотрела на сцену, где музыканты уже пели «Москва златоглавая», вызывая теперь в душе моей вместо отчаянного желания любить отчаянную ностальгию по Родине. Удивительно, как простая песня может больно трогать душу! Вмиг! Сколько ассоциаций вызывает каждый звук, каждая строка! Гимназистки, девятнадцатый век, снег, свет, зимнее ясное небо… Россия! Любимая моя Родина! Тоска во мне настолько сильна, что, мне кажется, я бы землю головой прорыла, чтобы сейчас оказаться там, у себя дома, где чистый снег и светлое небо, где Чехов и Толстой, где все такое любимое…

Через несколько минут подлетела официантка, обложенная тарелками выше головы, и на столе у нас появились салаты: оливье, из свеклы, из капусты, из творога, из баклажан, из грибов, из крабов. Свежие и маринованные овощи: огурцы, помидоры, капуста, красная капуста, грибы, маслины. Колбасы – ветчина, кровянка, салями, еще какие-то сорта. Копченая рыба: осетрина, балык, семга. Красная икра, сельдь с луком, отварной картофель, посыпанный зеленью. Затем подошел другой официант, как видно, помощник, принес рыбу фаршированную, пончики с мясом, холодец. Не замедлили явиться высокие стеклянные сосуды с прозрачными, темными, светлыми, алыми напитками в них, разбавленными льдом. Шампанское, вино, водка… Через несколько минут стол наш буквально ломился от изобилия ярких, красочно оформленных блюд и напитков.

– И это все на четырех человек? – спросила я, удивляясь Жениной щедрости. Я еще не знала, что в русских ресторанах это просто стандартные банкеты такие щедрые.

– Что ты говоришь? – Женя подставил ухо.

Приблизив губы к его покрытому русой прядью волос уху, я повторила громче:

– Такое количество еды на четырех человек, говорю? Зачем?! Мы же с места не встанем, если все это съедим.

Он посмотрел на меня улыбаясь и сделал знак рукой, означавший: «Не волнуйся, все идет как надо».

Наполнили рюмки.

Женя мне:

– Что ты пьешь?

– Мне все равно! Можно шампанское.

* * *

Пригубив для приличия, я кладу бокал на место: мне не нравится пить, не приносит ровно никакого удовольствия. Зачем же тогда пить? Выпив, Женя приглашает меня на первый танец. Медленный. Положив свои руки ему на плечи и почувствовав его большую грудь так близко от своей, я начинаю испытывать такое сильное чувство неловкости, что даже начинаю жалеть, что приехала. Мне совестно, что я поехала в дорогой ресторан с человеком, который на что-то рассчитывает, который полагает, что раз я здесь, значит, у него есть надежда…

Отдыхать, есть-пить за его счет ты пошла! А танцевать с ним и обнимать его тебе неприятно! Здесь же я понимаю, что уже слишком поздно, и толпа танцующих все теснее и теснее прижимает нас друг к другу. Я не отталкиваю его, боясь, как бы он не прочитал моих мыслей, и продолжаю танцевать, стараясь придать своему лицу и движениям самое естественное дружелюбное выражение.

С этим безукоризненным выражением на лице, я скромно смотрю в сторону, на танцующих, и по мере того как мы медленно топчемся на месте парой, вращаясь вокруг своей оси, проплывают мимо меня томные лица и фигуры в томных позах танцующих в полумраке. Вот девушка-блондинка в парчовом платье, горящем, как золотой огонь, и ее кавалер в токсидо. Вот черненькая с таким разрезом на спине, что едва не виден копчик над попой. Вот леди в ажурных черных чулочках и серебряных туфлях на высоких каблуках.

Мужчины, в основном все в костюмах и выглядят все примерно одинаково, за исключением очень стильно одетых, совсем молодых ребят. Зато туалеты дам представляют собой очень интересные зрелища. Вот, например, девушка в шляпе с перьями. Перья расходятся вверх и в стороны, как павлиний хвост, и внутри каждого пера, помимо того что они окрашены каждое в яркий и другой цвет, – по огромному камню. А вот другая леди: у нее на чулках нарисованы тигры. Вместо глаз у тигров – по два сверкающих камня, очень похожих на бриллиантовые.

Вот танцуют папа с дочкой, похожей на маленькую проституточку. Ну! Что тако-о-е? Папа пьян? Или… это не папа? Ах, как же я раньше не догадалась. Лолита! Набоковская Лолита! Смотри-ка, в жизни тоже, значит, такое бывает! Он пьян. Или обкурен? При всем честном народе безудержно щупает своими огромными волосатыми лапами ее маленькое детское тельце. Ребенок, сущий ребенок! Ей лет двенадцать-тринадцать, не больше. С удивлением оглядываюсь вокруг: на лицах равнодушие, как будто их не видят. Или не хотят видеть. Боже мой, какой бесконечный танец!

Наконец танец кончается, и начинаются поздравления юбиляров со сцены.

Тетя Сарра поздравляет племянника с восемнадцатилетием. Желает здоровья, счастья, много денег и посылает в подарок эту песню. Публика начинает заводиться, на танцплощадку высыпает куча народу.

Баба Маня поздравляет внука Дэйвида с тринадцатилетием, желает здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылает в подарок эту песню.

Фрида поздравляет мужа с юбилеем… Ансамбль начинает играть зажигательную «Семь сорок». На танцплощадке становится все люднее и теснее. Золотом шитые платья, бриллиантами сверкающие шеи, парчовые блузы, глубокие разрезы, шокирующие декольте, черная ткань токсидо, разноцветные перья, экстравагантные шляпки, сверкающие камни, ослепительные улыбки, обнаженные ножки, голые спины – все смешивается в один сумасшедший вихрь.

Мамочка и папочка поздравляют сыночка Дэйвида с тринадцатилетием, желают здоровья, счастья, долгих лет жизни и посылают в подарок эту песню.

И остановившаяся на минуту толпа снова начинает танцевать.

Мы с Женей вернулись к нашему столику. Фаина с Майклом сидели со скучающими лицами: они не танцевали все это время, а только смотрели на других, сидя на месте. Увидев, что мы с Женей вернулись, Фаина встала, сняла свою сумочку со спинки стула и, наклонившись ко мне, спросила: «Ты не хочешь в туалет?»

Я была рада случаю отойти от стола, от Жени, от танцев, слегка привести себя в порядок.

– Почему ты не танцуешь? – спросила я ее в туалете, когда она вышла из своей кабинки и стала рядом со мной у ярко освещенного лампами зеркала.

– С кем? С Майклом что ли? – презрительно сказала она, поправляя свои волосы и рассматривая свое лицо в зеркало. – Да не-е-ет, это так. Я с ним просто так. Пока…

– А я думала, что это твой муж!

Фаина уронила руки и в ужасе вытаращила глаза.

– Ты что?!

Она открыла воду, прыснула жидкого мыла и, ударяя кольцами друг о друга (на каждом пальце у нее было минимум по кольцу!), стала тереть руки.

– И вообще, я только что разошлась! – добавила она. Я сделала удивленное лицо.

– Скажу я тебе: порой живешь с человеком и десять и пятнадцать лет и не знаешь, что живешь с подлецом! Вот так. А этот… – голос ее снова наполнился презрением, – Майкл – не-е-ет! Если бы он был то, что надо, разве бы жена ушла от него?

– А от него ушла жена?

Фаина выдвинула нижнюю челюсть, поджимая нижнюю губу, и кивнула головой:

– Ну, да. То он учился на курсах программистов, не вышло. То он химчистку открывает – сгорело. Ему уже тридцать восемь лет, у него уже никогда денег не будет.

– Ну и что, что нет денег? А что, если нет денег, значит, он не человек? – не выдержала я.

– Ты понимаешь… Если он не умеет заработать, значит, он бездарь, дурак, я не могу его уважать. Какое там любить! Вот Женя – выражение лица у нее мгновенно изменилось, стало из лениво-сонного почтительным и серьезным, – это мужик! Этот нигде не пропадет! У него голова ва-а-а-ри-и-ит! – она закатила глаза. – Он из снега на улице, вот снег лежит, да, он из него деньги сделает! Не упускай его, Женя отличный вариант, – и, понизив голос, Фаина добавила, выкатив восторженные глаза: – Он же миллионер!

– А Майкл, стало быть, тебе не нравится?

– Нет. Нет. Майкл – это моська. Он за Женей ходит, раскрыв рот. И всю жизнь он будет мечтать до Жениных высот доползти, а в реальности даже на один дом скопить не сможет. Нет, это не годится. Идем, посидим, поболтаем немного, – сказала Фаина, увлекая меня в предбанник, мягко освещенный матовыми лампами, где у трюмо лежали всякие дезодоранты, кремы, щетки, шпильки, косметика.

Мы сели у зеркал в мягкие кресла, обитые темно-вишневым бархатом, и она закурила.

– Короче, что тебе сказать… – сказала Фаина, разжимая губы после затяжки и оставляя на папиросе кольцо от темно-вишневой губной помады. – Был у меня тут один, слышишь, красавчик, блондинчик, голубые глазки. Мм-п-с-с-у! – она поцеловала воздух своими жирно накрашенными губами. – Ты не поверишь, это концерт! Втюрился в меня по уши! Но та-а-кой идиот! My God![15] В парк (!) он меня гулять приглашал! Слышишь? – она тронула мою руку, смеясь. – В парк! – повторила она, с каким-то особенным ударением на слове парк, как будто было в этом слове что-то зазорное, нелепое и смешное.

Я привыкла не выражать своих мыслей вслух. Я, как человек-невидимка, только слушаю, но реакции свои держу плотненько в себе. Так гораздо лучше, иначе, останусь совсем одна.

– В парк! Ну я ему говорю: Don’t I deserve a «Tavern on the Green»?[16] Так, с улыбочкой говорю, знаешь…

– Что это за таверна? – не поняла я.

– Ты не знаешь, что такое «Таверна на грин»?!!! – Фаина смотрела на меня так, как если бы я только что сказала ей, что я не умею читать или писать.

– Не знаю, – спокойно сказала я. (В душе своей я презирала ее, с ее дешевыми дорогими идеалами.)

– Ты что-о! Это самый дорогой ресторан в Сентрал-парке. О, сразу видно, тебе ни разу еще не попался настоящий мужик! – глаза ее заблестели. – Сейчас познакомилась с новым. Ювелир. Тридцать пять лет, интересный такой мужик. Пригласил меня в «Таверну на грин!». Там бутылка шампанского триста долларов стоит! Ты, говорит, всех денег мира стоишь! Я люблю поинджоить лайф,[17] знаешь, сколько этой жизни?! Колечко мне подарил. – Она, любуясь, протянула руку с тоненьким изящным колечком с бриллиантовым камешком.

– Симпатичное, – сказала я.

– Да, – сказала она, запрокидывая голову, как бы вспоминая какие-то приятные сцены своих с ним встреч, потом, сощурив глаза и как бы отогнав воспоминания, сказала: – Ну, посмотрим! Ездить-то он ездит, а вот женится ли?

Она встала и, просунув руки через клинья юбки, стала подтягивать тончайшие колготки, на стройных ногах, поправила юбку, со всех сторон ощупав свои округлые мягкие бедра, наклонилась к зеркалу, что-то рассматривая в своем густо накрашенном глазу. Я автоматически тоже взглянула на себя в зеркало, но в простом моем платье, казалось, нечего было поправлять. Фаина, как видно, считала, что тех трех с половиной тонн косметики на ее лице недостаточно, и поверх толстенных слоев туши, теней и помады она заново нанесла еще по одному жирному слою.

– Ничего, – сказала она, облизывая губы и рисуя на них карандашом. – И муженек мой еще не раз пожалеет! Ничего-о-о-о…

– Он, что, ушел от тебя?

– Что ты?! Нет. Я ушла.

– Да? Чего ж ты ушла от него?

– Понимаешь, мы приехали сюда первые. Из Одессы, да, мы приехали. А через два года его матка, курва, приехала. Хоть бы она сдохла по дороге, а нет, доехала. Она больная, еле-еле ноги волочит, никак не сдохнет, гадина! Ссыт под себя, гадит в постель. И что ты думаешь? Я должна, видите ли, с ней жить и за ней ухаживать. Всю жизнь мечтала! Ты такое видела? – Фаина вытаращила глаза. – Здесь, в Америке, где столько квартир! Где такое слыхано, чтобы с родителями жить? Хе-хе… – она злобно хихикнула. – Я сказала: поди ты на хер. Нужен ты мне! Катись со своей больной маткой. – И с видом обиженного ребенка, упаковав в сумочку свою косметику, она добавила, обращаясь ко мне:

– Пошли!

Мы с Фаиной вернулись к столику. Женя с Майклом раскуривали новую «трубочку». Официантка, подойдя, воскликнула: «О-о-о-ой! Ребятки, не дадите затяжечку? Умираю – хочу. Здесь не могу. Хозяин увидит, выгонит. Пойдем сюда».

Женя встал и пошел за официанткой в короткой юбочке. Внизу, в бликах светомузыки вовсю танцевала толпа.

– Муж Федя поздравляет любимую жену с юбилеем, желает ей сто лет совместной жизни с собой и посылает в подарок… (барабанная дробь)… Уважаемые гости, уважаемые дамы и господа, прошу всех занять свои места. Мы начинаем! Шоу!!! (Играет музыка.)

Итак, Федичка посылает в подарок любимой жене шоу! Все рассаживаются по местам, а на сцену выходит невысокая женщина лет тридцати пяти, а может, сорока пяти, я не разбираюсь, хохочет, держится за живот и куда-то постоянно оглядывается с озорным выражением на лице. Ее провожают к стульчику, который для нее уже приготовили в центре танцплощадки, приглушается свет, и на сцену выходит огромный, с металлическими мускулами чернокожий юноша. Он почти совсем голый, лишь в обтягивающих тоненьких плавочках, и под музыку делает всякие движения, от которых еще пуще набухают его фантастические мускулы.

Он подходит к сидящей на стуле улыбающейся тучной имениннице, извивается перед ней, подставляя ее взору то свою грудь, то свою спину, то железную атлетическую ногу, то маленькую стальную попу, то набухший передок. Женщина хохочет. Затем, повернувшись к ней задом, он начинает в такт музыке, быстро-быстро трясти перед ней задницей. Женщина, вся красная от смеха, прикрывает лицо руками, снова отрывает руки от лица, машет руками и смеется.

Вдруг неожиданно что-то лопается и плавочки падают с юноши. Общее «Ах!», но, присматриваясь, я замечаю еще более тоненькие, совсем как веревочка, телесного цвета плавочки. Юноша нарочито томно гладит себя по груди, по бедрам, опускается перед ней на колени, снова встает. Затем музыка все убыстряется, и он в такт музыке начинает трясти своим задом все быстрее и быстрее у самого лица женщины. Поворачивается к ней передом и так же мелко-мелко трясет передним, тем самым местом, близко-близко придвинув его прямо к самому ее лицу. Публика ликует.

Именинница в малиновом платье вся вываливается со стула, трясясь от смеха. Смеются мужчины в токсидо, держа в руках свои сигареты, смеется блондинка в огненно-парчовом платье, смеется та, что в мини-юбке, с тиграми на чулках. Кто-то вообще не смотрит на сцену, кто-то занят тостами и выпивкой. Волосатый мужчина обнимает свою нимфетку. Он пьян вдрыск, и ему не до того, что происходит на сцене. На лице у Жени презрение. Майкл улыбается с видом: «Ох, ничего себе!» У Фаины на лице кислое выражение, и глаза ее как бы говорят: «Дикари!»

После шоу подали горячие блюда: шашлыки, цыплята табака, котлеты по-киевски. Впереди были еще чай, пирожные, фрукты, конфеты. Я чувствовала, что есть уже не могу, но все подаваемое было настолько аппетитно, красиво, что невольно пробовала то одно, то другое блюдо. Одни тарелки ставились на другие. Когда места уже совсем не оставалось, нижние тарелки забирали со стола и тут же, при нас, опрокидывали их в огромный таз, куда сваливались все отходы. Глядя на то, как полные тарелки с прекрасной едой сваливались в кучу с объедками, пеплом, окурками, я невольно думала о том, сколько людей сейчас в мире голодает. Хоть возьми и организуй отправку всех этих «отходов» куда-нибудь, где люди помирают от голода.

Одна такая тарелка, могла бы, возможно, спасти кому-то жизнь. Ребенок мог бы питаться таким количеством еды неделю. А тут – все бесцеремонно на выброс! Хоть бы ввели какой-то закон, чтобы платили ресторану наполовину меньше и еды, соответственно, чтобы выдавали наполовину меньше, а остальные деньги отправляли бы тем, кто в этом сильно нуждается. Ведь чем платить за еду, которую ты все равно не сможешь съесть, а потом выбросишь, не лучше ли помочь голодающим?!

* * *

Женя, наклонившись ко мне, что-то говорит мне.

– Что? – почти кричу я, подставляя ему ухо. – Ничего не слышно!

Ансамбль начинает играть мою любимую «Тум-балалайку» и, сидя на своем месте, я пускаюсь в отчаянный вихрь вальса с мечтой о Любви. Мы с моей мечтой дружно кружим, быстро перебирая ногами по всему набитому народом, но для нас пустому залу. Искры радости вспыхивают в воздухе. Я улыбаюсь своей мечте. Сияющими от счастья глазами, смотрю в ее лицо снизу вверх. Она выше меня ростом, галантно и нежно держит меня за руку и за талию, как кавалер, увлекая за собой в такт музыке. Ее дыхание касается моего лица, и от быстрого движения, я немного задыхаюсь. Если бы только прожить хоть один вихрь вальса с Любимым! Один полет, но сполна – в объятиях любимого, глаза в глаза, дыхание в дыхание… Неужели никогда не осуществится такая страстная, отчаянная моя мечта?!

* * *

– Пошли танцевать, говорю! – слышу я голос Жени сквозь оглушительный шум музыки.

Я встаю, мы идем с ним танцевать, а мне так отчаянно хочется положить ему голову на плечо и просто расплакаться, пожаловаться ему как старшему другу: наверное, никогда в моей жизни так и не будет Любви. Я растворяюсь в толпе, в чаду, в музыке, в мигании разноцветных лампочек, в его объятиях, от которых мне неловко. А может, именно тогда, когда я окончательно отчаюсь и потеряю надежду, она (Любовь) возьмет да придет?! В самый неожиданный момент… ведь так бывает!

* * *

Когда принесли счет, я заметила, что Женя и Майкл, отойдя в сторону, долго совещались и оба вытащили свои кошельки.

– В Союзе было принято, чтобы платил тот, кто пригласил всех, – говорит Фаина. У нее опять кислое лицо. – А здесь… здесь так принято – каждый платит за себя.

– Ты недовольна тем, что приехала в Америку? – спрашиваю я у Фаины.

– А чем здесь быть довольной? Одна депрессия от этой Америки!

– Да? – говорю я, обрадовавшись, что хоть кто-то еще думает так, как я. – Ты, правда, так считаешь? А что именно тебе не нравится здесь?

– Какая радость от того, что здесь все есть, если то же самое есть у всех?! В Союзе, помню, достанешь модный ватник или туфли импортные, так носишь их, какое удовольствие получаешь! А здесь – что толку, что обуви всякой, видимо-невидимо! Во-первых, когда такой большой выбор, глаза разбегаются, не знаешь, что и покупать, а во-вторых, какая радость от такой обуви, если ее каждый дурак купить может?

– А-а-а… – сказала я. – А чего же ты приехала сюда? Родители привезли?

– Да не-е-ет… родители сами подневольные жертвы. Они тоже в депрессии, не могут прижиться в этой Америке. Старикам, так вообще, тяжелее всего.

– Так, как же вы приехали? Кто был инициатором? – удивилась я.

– Брат мой, он религиозный. Он хотел очень уехать. Он всех нас и потащил за собой.

– Один брат троих потащил? – удивилась я. – А зачем же вы подчинились?

– Честно говоря, когда он эту идею выдвинул, я не была так уж сильно против. Мне казалось, что Америка – это что-то особенное. Только когда уже приехали, я увидела, как все тут, но теперь уж поздно.

– Ты же можешь вернуться! – сказала я. – Тем более, что твои родители, тоже хотят этого же.

– М-м-м… нас там уже ничего не ждет, – пессимистично сказала Фаина. – Квартиры уже нет. Как-то там уже все нарушено. Здесь – худо-бедно – живем, свыклись.

* * *

Поздняя ночь. Наша машина припаркована у освещенного подъезда Жениного дома.

– Ты пьян, Женя. Уже четвертый час утра, отвези меня домой, – говорю я.

– Нет, я не понимаю, что мешает тебе остаться у меня? Ведь тебе хорошо со мной?

– Женя, я уже в пятый раз повторяю тебе одно и то же. Ты мне приятен, но этого недостаточно, чтобы я у тебя осталась.

– Комплексы. Все комплексы. Промыли твою головку начисто. Да ни черта я не пьян, не делай рожи! Я выпил, да, но я не пьян. Я никогда не пьянею.

С минуту мы сидим молча.

Я смотрю, как он в упор, исподлобья глядя на руль, царапает его ногтем, и думаю, что потеряны вечер и ночь, завтра весь день буду опять отсыпаться, неосуществимые мечты мои теперь стали казаться еще более безнадежными. Каждый раз я воодушевляюсь, жду чего-то и все не то. Мне становится грустно, тяжело на сердце, особенно, когда я вспоминаю, что, вернувшись домой, я снова буду одна и что полумрак моей квартиры по-прежнему ждет меня.