Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке

– Я сейчас тебя изнасилую, – говорит мне вдруг он, – может быть, ты этого хочешь? Некоторые любят.

Что-то екнуло у меня в сердце, но я не шевельнулась и продолжала сидеть, делая спокойное выражение лица. Женя сидит не двигается, потом закуривает, и я перевожу дух, понимая, что он только говорит, выпендривается.

Мы снова молчим. В сущности, я и не тороплюсь домой. Плохо ли, хорошо ли, а сидя в машине с кем-то гораздо легче переносится тоска, чем дома, одной – на этой моей широкой двуспальной кровати, от одного воспоминания о которой кондрашка хватает.

Наконец Женя привозит меня домой. Войдя в дом и, закрыв за собою дверь, я иду прямиком в свою постель. Устала!

Я падаю в постель, уже не думая ни о Жене, ни о тоске, ни о завтрашнем дне, ни о работе с утра, как я обещала себе. Я плюхаюсь в постель и засыпаю тяжелым утренним сном, как умираю.

* * *

Проспала я до четырех дня. Разбудил меня звонок – снова Женя. Он звал ехать куда-то гулять вечером. День уже был разбит в любом случае. Что можно сделать, если человек проснулся под вечер? Выйдя из дома – можно хоть забыться.

* * *

– Девочка, ты вообще понимаешь, что делаешь?

– Что я делаю? Я же тебе сказала по телефону, что я могу встретиться с тобой только при условии, что на дружеских основаниях! Я же тебя предупредила! Ты сказал, о’кей.

– Да, я сказал.

– Что же теперь ты злишься?

– Я не злюсь. Я только хочу убедиться, что ты ни о чем не пожалеешь. Ты понимаешь, что я больше не позвоню тебе?

– Но почему?!

– Потому что я не Васек, я не могу с тобой так встречаться до скончания живота! Я еще ни с одной женщиной не ходил на три свидания вот так. Один раз вышли, все! Максимум – два. Мне никто не отказывает! Три свидания, по-пионерски?! По-моему, ты что-то… того… не то делаешь.

– Но я же тебя предупреждала….

Утром Женя привез меня домой и уехал на работу.

Было еще раннее утро, и весь день опять был впереди.

* * *

Чтобы избежать соблазна лечь в постель, я прошла в зал и села в кресло. Основательный, трудно возмутимый покой стал растекаться по моему телу. Ну вот. Приехала домой. Что дальше?

С ненавистью поймала себя на том, что какая-то отдаленная туманная надежда снова устремляется к телефону. С яростью, чуть не повыдернув все шнуры из телефона, отключила его. Все!

Как в тумане, вслепую передвигаясь в тяжелом пространстве, отыскала авторучку, чистую тетрадь, снова вернулась в зал и повалилась в кресло.

«Итак»… – точка на подоконнике загипнотизировала и потащила бог знает куда мое сознание.

Очнулась. Отрезала.

«Итак… – для чего я взяла ручку? Что я хотела? – Да! Надо составить стратегию и тактику: так учил Моисей. Разбить большое на звенья. Стратегию. Стратегию и тактику. Так-ти-ку… – последнее слово было внутренне произнесено мною примерно с таким же темпом замедления, как когда выключают приемник из сети, в то время, как игла на пластинке: так-ти-(оплывая)-ку (рыча)… и снова упала в бесцветное пространство».

С трудом сосредоточилась опять.

«Да… Нужно составить стратегию и тактику… Начать нужно с чего-то очень маленького, простого. Постепенно – это разумно. Вот самое маленькое, потом побольше… нужно составить план»…

Какая-то непонятная тяжелая масса давила меня, она налегала на мои веки, расслабляла до безжизненности мои пальцы, которым хотелось (ах, как хотелось!) выпустить ручку и отдаться сладостно тянущему меня в свой неподвижный пуховый покой онемению.

«Неужели не хватит еще бездельничать? Слабая, безвольная дрянь! Ты только что трое суток провела по ресторанам и гулянкам, там ты не засыпала! Симулянтка проклятая, встань, сделай зарядку, это взбодрит тебя, хоть на пару часов. Пару часов достаточно, чтоб составить план действий. Дальше уже легче. Главное, знать, что делать. Нужно рассеять этот туман, нужно сообразить»…

Несколько минут собираюсь с силами. Начинаю тянуть груз своего древесного тела из пропасти кресла, куда оно провалилось. Еще несколько минут стою, делая над собой усилие, чтобы не сесть снова. Тяжелая, древесная рука вяло поднялась вверх, за ней вторая – и остановились, не зная, что делать дальше. Еще минута – и обе руки упали в изнеможении. Снова мука насилия над собой. Снова мука от бессилия это сделать.

* * *

Да что со мной такое?! Это наваждение, проклятие какое-то! Бессилие, бессилие разлито по всем моим клеткам. Ведь только что, я была нормальным человеком! Вернулась домой – как околдовал кто-то эту квартиру. Может, это полумрак так на меня действует?!

Нет сил поднять руку, нет сил трезво смотреть, нет сил ясно думать, нет сил сидеть, нет сил стоять… Нет сил!!!

* * *

Плюнула, и решила расслабиться, махнув на все рукой. Но, увы, так настойчиво манившие меня хоромы глухого сна не принимали меня в свои объятия. Едва я закрою глаза, вереницы смутных рассуждений, сомнений, вопросов, эшелонами, словно видимые через стекло в дождливый день, бесконечно идут, идут, идут…

Несмотря на то что добрых девяносто процентов меня погружено уже в древесный покой, что-то более сильное мешает мне забыть о кошмаре моей раздвоившейся жизни. Я ни на минуту не перестаю с напряжением, на которое только способно мое издыхающее тело, искать выхода, думать: как, куда, что делать?..

Изнурительное состояние! Встала, выпила воды из-под крана, умылась холодной водой. Стало легче. Но ненадолго.

Подошла к приемнику. Повернула широкое колечко, вспыхнула лампочка, и через несколько молчаливых кругов пленки полились в комнату легкие задумчивые звуки. Осторожно, по капельке, они вливались в мой организм – нотка за ноткой, ассоциация за ассоциацией, как из волшебной капельницы, наполняя жизнью клетку за клеткой. И, как в сказке, под целительным действием волшебного зелья, оживали мои древесные руки, ноги. Голова, воспрявшая ото сна, поднялась, оглянулась кругом и увидела рассеивающийся туман!

Звуки нарастали постепенно и осторожно, становились громче и выразительнее… и вдруг, пробив паутину непроходимой лени, взорвалась и взвилась, как шампанское, в груди моей потрясающая энергия!

* * *

Как удивительно мне показалось то, что минуту назад все было так безнадежно. Как просто на самом деле все было. Вот он – ясный ответ. Если назвать это простыми словами, это всего два слова – смысл и красота. Как я могла утерять то, что есть самое главное?!

Я знаю, что надо делать, да я и всегда это знала… просто какое-то наваждение затуманило меня. Создавать такую вот красоту. Расти до того уровня, чтобы уметь создавать такую красоту. Вот и все – это же так просто.

Вдохновленная, я пошла в душ, на одном дыхании помылась, оделась, причесалась. Я чувствовала себя абсолютно пробужденной, нормальной, здоровой, талантливой, я чувствовала себя сильной. Только бы не потерять это ощущение, только бы опять не впасть в хандру. Быстрей, быстрей, лови момент!

* * *

Я вышла на улицу. Мне казалось, я знала, куда надо идти. Я увидела ответ на больной вопрос, как при вспышке молнии. Увиденное было еще так свежо, я помнила увиденное.

Неистовое желание вырваться – оно было столь сильно, что в эти минуты я способна была железную клетку голыми руками проломить.

Нет ничего на свете, что было бы мне не по плечу! Поеду в Манхэттен, поеду куда угодно. Пусть хоть полы подметать в какой-нибудь киностудии. Волонтером. Бесплатно работать! Кофе бегать носить. Пусть хоть это. Пусть хоть что угодно! Дальше – я нащупаю. Нельзя продолжать сидеть в изоляторе. Это смерть: и духовная, и физическая.

Киностудию найти не так-то просто. Может, они все в Голливуде? Нашла телестудию – NBC. Вышел охранник:

– Тебе кого?

– Я бы хотела обратиться… на работу… устроиться….

Без лишних слов, охранник написал на листочке номер телефона:

– Вот, телефон отдела кадров. За работой обращаться надо к ним.

Позвонила.

– Мы никого не набираем.

– Совсем никого?

– Совсем никого.

– А можно к вам устроиться волонтером. Не платите мне денег. Я буду работать бесплатно!

– Нет, спасибо, волонтеры нам не нужны.

– Любую работу. Лю-бу-ю.

– Спасибо. Никого не требуется.

– Даже бесплатно – никто не нужен?

– Мадам, я понимаю, что такое волонтер. К сожаленью, волонтеры не требуются. Успехов вам! Всего вам самого доброго.

* * *

Есть еще госпитали в Нью-Йорке. Тысячи больных людей нуждаются в уходе, в человеческом тепле, внимании.

Может, пойти в госпиталь, волонтером? Если уж никак с творческой работой, то хоть какую-нибудь пользу!

Ну должна же хоть на что-нибудь быть пригодна моя бесполезная жизнь!!!

Помню, когда дедушка лежал в госпитале, приходили монашки, они работали волонтерами. Может, хоть в госпиталь, волонтером?..

* * *

– Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция: «Смоленская»! Переход на Арбатско-Покровскую линию….

Невзначай, мелькнет мираж, как будто ни с того ни с сего – и мне легче! Моментально и значительно легче! Теплей на сердце. Пусть мне остались одни только мечты… Но хоть мечты-то остались!

* * *

Добраться до госпиталя в таком большом городе, как Нью-Йорк, занимает век. Найти в этом госпитале того, кто набирает на работу волонтеров, занимает четыре века. После того, как я оббегала все этажи Бэс-Исроел-госпиталя на Первой авеню по четыре раза и, побывав в четырех тысячах кабинетов, переговорила с четырьмя миллионами клерков, я наконец услышала реальный ответ:

– Спасибо за предложение, это очень трогательно с вашей стороны. Однако волонтеры нам не нужны.

Монашек брали волонтерами, это я точно помню. Со мной даже разговаривать не хотят. Неужели даже на дармовой труд я не пригодна? Не понимаю, ничего не понимаю…

* * *НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА – НЕ СДАВАЙСЯ!!!* * *

Еду в сабвее. Домой. А куда же? Напротив меня сидит мужик, жрет что-то пахучее на весь вагон. Поев, вытер руки бумажной салфеткой, бросил салфетку на пол. Разовую посуду вместе с объедками положил на пол, себе под ноги, прямо там, где сидел. Все сидят вокруг, хоть бы кто бровью повел. Как будто вовсе ничего не происходит. У нас, если я кому и расскажу об этом, просто-напросто не поверят. Скажут, что я преувеличиваю или сочиняю.

Вот бомж, сидевший в конце вагона со всем своим тряпьем и мешками, двинулся в центр, раскидал все свои вещи на полу. Посмотрел на них, полюбовался, затем решил усесться прямо на полу, на своих раскиданных тряпках. Ноги в ссадинах, весь грязный, сидит, всю дорогу сам себе под нос что-то приговаривает. А все си-и-и-дят, как будто этого бомжа и вовсе не видят. Отчего это здесь так много сумасшедших на улицах и бомжей? В Союзе таких у нас вовсе не было.

Не было? Или ты об этом не знаешь?

Другая – китаяночка – сидела-сидела, вдруг достает из сумочки крем и начинает смазывать свои руки, ноги. Нормально? Снимает так туфельку, задирает ногу и растирает крем – от щиколотки к колену, заново выжмет из тюбика и – от колена дальше, под платье, при всем честном народе. Никакой реакции, ни на одном лице! Как будто они все из камня сделаны. Си-и-дят. А эта, растерев ноги, теми же руками пошла и лицо мазать. Хрен с тобой, тебе на всех наплевать, но лицо-то – твое! Кто же после ног, не вымыв руки, лицо трогает?!

Ох, варварская страна! И зачем ты понадобилась русским эмигрантам???

Глава третья

Январь – июль 1986 г.

Еще один день моей жизни отошел в вечность.

Убит еще один огромный день и вечер. Я лежу, брошенная в пропасть абсолютной бесцельности. Время теряет форму, расплывается. Цифры и штрихи стекают с циферблата, и на круглом корпусе всех часов остается не разграниченное пространство – от плюс бесконечности до минус бесконечности.

Традиционно – время разделено на минуты, минуты составляют часы, часы дни и т. д. А для тех, у кого жизнь остановилась, все эти измерения смазаны. Вот тут-то, начинаешь понимать, насколько огромный отрезок времени – один день человеческой жизни!

Одна минута человеческого времени наполнена огромным количеством вечностей. Только люди об этом не знают. Узнать о скрытых резервах времени, может только тот, у кого жизнь остановилась. Традиционные секунды, минуты, часы исчезают, а остается один сплошной гигантский кусок, у которого нет ни очертаний, ни контуров.

Таким большущим куском времени можно просто подавиться.

За один день можно прожить целую жизнь или даже несколько жизней. Можно, например, вернуться в колледж, поучиться там, посмотреть, как. Можно бросить колледж и уехать назад домой, на Родину. Можно пожить в Москве, съездить в Нальчик, посетить свою родную школу, старых любимых учителей, пообщаться со всеми, кого любишь… Можно познакомиться с новыми людьми, со студентами в Москве. Можно посетить студенческую вечеринку. Встретить там парня. Влюбиться. Вместе с Возлюбленным можно поехать в театр. Затем, после театра заехать к кому-нибудь в гости. За чаем обсудить новый спектакль, проболтать обо всем на свете до поздней ночи. Наутро снова бежать в институт, при этом успевая любоваться по дороге видами любимой Москвы… Боже мой, сколько можно прожить за один день! За один день – лежа в постели. За одну сплошную бесконечность.

Время растекается по сознанию, как чернила из опрокинутой чернильницы.

* * *

Вдруг, словно капля воды в пустыне, словно луч света среди кромешной темноты – раздается телефонный звонок.

– Рудольф? – разочарованно спрашиваю я.

Даже его звонку я почти рада. Пусть несет всю эту свою омерзительную галиматью, но пусть будет живой человек, хоть на другом конце провода. Пусть говорит, как бы он меня раздел, как он мечтает мне засадить… пусть говорит, все, что хочет… Только пусть кто-нибудь что-нибудь говорит! Вот как мы меняемся, когда попадаем в экстремальную ситуацию.

В эмиграцию приехало много сотен тысяч человек. Что же, все, как я, сидят дома и умирают? Разумеется, нет. Они смогли стать программистами, медсестрами, таксистами, маникюршами… они смогли подстроиться и перестроиться в новых условиях. Я не то, что не могу, я не хочу. Никогда не стану ни программистом, ни парикмахером, ни медсестрой… Поэтому, скорее всего, я сгнию в гордом одиночестве. Сгнию, но не сдамся. Какой смысл в жизни, после которой ничего не останется? Я, конечна, смертна: но до того, как я уйду, я должна оставить что-то… что-то такое, ради чего стоило жить. Я хочу так, только у меня ничего не получается.

Уединение парализует меня. Я даже не могу писать свой роман. Я сижу и слушаю возмутительные разговоры Рудольфа, от которых меня воротит, но держусь крепко, обеими руками за трубку, потому что страшно боюсь, как бы он не исчез и я не осталась одна.

– Ну, лапонька, ты еще не созрела, чтобы со мной встретиться? Может, ты уже наконец повзрослела?

– Рудольф, – сказала я вдруг, совсем неожиданно для себя. – Откуда у вас такая ненасытная жажда секса? Вам что, ваших ровесниц мало? Зачем вам унижаться, преследовать годами молодых девчонок, вроде меня, которые вас ни в грош не ставят, когда, наверняка, нашлись бы женщины более зрелого возраста, которые бы почли за счастье заполучить такого кавалера, как вы? Зачем вам это? Вы что, мазохист?

– Да, лапонька… – вздохнул он, – если бы я мог! Думаешь, я сам этого не знаю? Знаю. Но я не могу со своими ровесницами. Меня тянет на молодых. Что тут поделаешь?! Тянет и все!

* * *

Желания уже не жгут мне душу. Снова весна! А я сижу дома. Мама, удивляясь, спрашивает, не иду ли я гулять. А я ем, и ем, и ем.

* * *

Счетчик тикает. Время уходит. Никто не останавливает часов жизни, пока я думаю, соображаю, ищу пути, выходы. Как равнодушно тикает этот счетчик! Он не пощадит тебя на смертном ложе. Он не даст тебе скидки за все потерянные бесценные дни, часы, годы. Никого не волнует, что у тебя там была за ситуация. Жизнь закончится – а оставить нечего. Стало быть, проиграна жизнь. Скорлупу выбросят, зерна не останется.

Никто не возьмет в руки плоды твоего труда. Никто не увидит нежнейшие лепестки любви, переполняющей тебя до краев. Ни в чьем сердце не останется воспоминания о тебе. Все красивое, нежное, умное, гуманное, все, что есть в тебе хорошего, – перебродит, как в закупоренной бутылке, только принесет тебе муки.

Мне скоро двадцать один год! Как хочется удавиться.

* * *

Звонкий и прозрачный весенний день. Я нюхаю листву, тыкаясь носом в кусты. Рядом стоит моя сестра Танька и на отвратительно правильном английском говорит мне, как бы она хотела, чтобы затерявшаяся в этом кусте пчела укусила меня за кончик носа.

Она становится настоящей американкой: циничность – это чисто американское.

– А русские – восторженные, как дети! – говорит Таня, опять же по-английски. – Ваши фигуристы проиграли только потому, что переборщили с драматизацией. Вечно вы, русские, смакуете трагедию и страдания! Даже в танцах русские умудряются изображать глубокие страдания!

Вот какие разговорчики у родных сестер: а вы – русские… а вы – американцы… Я навсегда останусь русской, а она теперь – американка. Тане скоро тринадцать лет. Она растет совсем мне чужая.

* * *

«Грачи прилетели!»… Саврасов… Как сейчас помню картину весеннего дня, эти краски пробуждающейся жизни, это такое, чисто русское, настроение… Касается воспоминание души… и улетает!

* * *

И почему, собственно, ты исключила для себя всех американцев? Что за однобокость такая? Просто даже ограниченность. Упрямство. Каприз. Ты познакомься, сделай хотя бы попытку понять их, этих кажущихся тебе чужими и далекими, американцев! Попробуй! Нужно с разных сторон подходить к тупикам.

* * *

Вышла на улицу: народ так и кишит, старые, молодые, черные, белые, арабы, индусы, пуэрториканцы, русские, поляки. Все куда-то бегут, и у всех – лица, как у зомби. Такое равнодушие и отсутствие на всех лицах, что порой охватывает сомненье: если облить себя бензином и поджечься в знак протеста, от отчаянья, чтобы хоть на минуту получить чье-то неравнодушие, чей-то участливый взгляд, заметит ли кто-нибудь, приостановится ли на минутку? Здесь никому ни до кого нет дела, а такие запутавшиеся и сбившиеся с пути, как я, умирающие от одиночества ходят в офисы к психотерапевтам. Получают тепло и участие живого человека за деньги или если оплачивает медикейд.

Подошла к киоску. «Русская жизнь». Нет, не буду больше покупать русскую газету: это уже столько раз было… «Daily news». «Village voice». «Time magazine».

А может, и вправду, попробовать с американцами?

Принесла газеты домой. Открыла «Daily News». На первой странице сногсшибательная новость! Мать зажарила в духовке своего грудного ребенка. Уложила на противень, помазала противень растительным маслом, обложила его яблочками, орешками – и в духовку. Зажарила, как гуся, до румяной корочки.

Мне трудно описать, свои реакции на подобные публикации. Здесь, наверное, уместнее всего, оставить без комментариев.

Передергиваясь физически и морально, бросила газету в мусор. Долго сидела, прежде чем решилась открыть журнал «Тайм». Наконец, как прыжок в холодную воду, набралась мужества, открыла первую страницу.

Открыв «Тайм», я почувствовала облегченье. Никаких травмирующих сообщений, никаких страшных заголовков крупным шрифтом я не прочла, потому что все было написано таким мелким шрифтом и так много текста было впихнуто на страницу, что я вообще ничего прочесть не могла. Бросила, как нереальную задачу. «Тайм» пока не для меня. Облегченье: остается еще надежда, что не все так плохо.

Раскрыла «Village Voice». Отделы: политика, бизнес, искусство… Ли-те-ра-ту-у-ура! Вот это моя газета! Здесь хоть признают право литературы и искусства на существование. Пока листала, мои руки покрылись какой-то черной, как смола, гадостью. Что это? Наши газеты листаешь сколько угодно, руки чистые остаются. Здесь газету в руки взять невозможно, руки чернеют, и противно от этой гадости, остающейся на руках. Читать все эти газетные секции мне, конечно, не по зубам. Я могу со словариком… только на прочтение одного абзаца у меня уйдет полдня. А на одной странице абзацев двадцать-тридцать. Пятнадцать дней, чтобы прочесть газетную страницу! О, какая жизнь!

Зато объявления я могу легко читать. Отдел «Знакомства». Нет, все-таки это классная газета: «Voice». Блондинка, добрая порядочная, искренняя, познакомится с мужчиной сорока лет, таким же добрым, порядочным и искренним, как она сама. Молодая пара, ищет молодую девушку bi – для сексуального времяпрепровождения. Глаза вышли из орбит, осветили еще раз написанное. Да, действительно: молодая пара ищет молодую девушку bi для сексуального времяпровождения… Как это? Пара – ищет девушку? Зачем паре девушка? Да еще для сексуальных утех? Секс втроем?! Как это возможно? Как один мужчина может любить двоих девушек, одновременно?! Как при этом, одна не ревнует к другой? Да и зачем им это?

Больные люди – американцы. Моральные уроды.

А вот, нормальное объявление. W s m 29/ (Надо понимать, это сокращенно – white single male,[18] 29 лет.) Познакомится с молодой девушкой с чистой душой и хорошей фигурой. Вполне человеческое объявление. Может, написать? А вот еще… во! Вот на какое объявление я точно отвечу!

G w m, 24, музыкант, любит поэзию, эстет и очень страстный любовник. Вот это да! Как хорошо, что я купила эти газеты! Чтобы найти что-то хорошее, надо перелопатить кучу дерьма, но главное, нельзя сидеть пассивно. Только что такое «G»? Jewish?[19] Нет, начинается не через «G» a через «J». Single – через «s». Divorced[20] – через «d». Что же означает «G»?

В объявлении, где абсолютно все мне идеально подходит, можно, наверно, проигнорировать один маленький непонятный мне знак. Главное, что это мужчина, ему 24 года и он не женат. Ведь есть и такие, которые прямо пишут, что женатый парень ищет секс на стороне. Я решилась отправить письмо.

Выбрала свою лучшую фотографию. Долго выбирала. Два дня сочиняла и переписывала ему письмо. На английском ведь выразить себя в двух словах – это не то, что на русском! Отправила и принялась ждать. Каждый день был наполнен ожиданием, оптимизмом и предчувствием скорого выхода из тупика и темницы, из одиночества и душевного голода.

Наконец пришел ответ. Первое – выпала моя фотография. Что это? Письмо вернулось, что ли? Нет, письмо вложено другое, почерк не мой. Очень культурно и вежливо молодой человек благодарил меня за мое прекрасное письмо, фотографию и затем объяснял, что он давал объявление в поисках мужчины, а не женщины, т. к. женщину любить он по природе своей не может, он гомосексуалист. «G» – означало «gay», а «gay» это – «gomosexual». Он понял, что, будучи новоприбывшей из России, я эту мелочь не поняла и, чтобы избежать неловкой ситуации, решил мне написать, прежде чем встретиться. А вообще, он мог бы стать мне просто другом.

Я сидела с письмом в руке. Несколько недель моей энергии, моего ожидания, моих внутренних сил – все было перечеркнуто одной маленькой буквой, которую я позволила себе не учесть: «G».

* * *

В конце концов, я познакомилась потом с американцем – писателем, театралом и интеллектуалом. Он был высокого роста, русый, худощавый, словом, все в моем вкусе.

Он пригласил меня в кафе, как здесь принято, и на первом же свидании я поняла, что с американцем у меня никогда не получится ничего. Да, он читал книги: ничего из того, что он читал, я не знала. Да, он писал книги, но я не могла ни прочесть, ни оценить ничего из того, что он написал. Моих любимых писателей он никогда не читал, а кого и читал, вроде Достоевского, то не понимал. Он не видел ни одного из моих любимых мультфильмов, не понимал текста ни одной бардовской песни, наши киногерои были для него инопланетянами, так же как его герои для меня. Мы с ним, как лиса и журавль, как ни старались вникнуть друг в друга, только все больше осознавали невозможность этой затеи. Американец – не для меня. Мне нужен только «русский».

* * *

Не делай таких быстрых выводов! Дай себе шанс понять его! Я решила встретиться с ним еще раз, стараясь отбросить все предубеждения. В конце концов, а не накручиваю ли я себя сама? Ведь люди – есть люди. При чем здесь нация?

– Как твои дела? – спросил меня Джо, улыбаясь.

– Ничего, спасибо, – ответила я, заметив про себя, что он все-таки очень симпатичный.

Он пригласил меня в театр. Я слышала, что здесь билеты в театр очень дорогие, чуть ли не целое состояние. Несмотря на то что я не была уверена в том, что с Джо у меня что-либо получится, я не могла удержаться от соблазна посетить американский театр.

«Театр начинается с вешалки»… У нас это каждый знает. Так вот у них в театре вешалки вообще нет. Заходят все прямо в пальто, каждый снимает верхнюю одежду у своего сиденья и весь вечер держит ее в руках. Культурненько…

Наконец представление началось. На ярко освещенную, переливающуюся огнями и дорогущими декорациями сцену высыпал отряд длинноногих полуобнаженных девиц в дорогущих переливающихся и блестящих нарядах: они пели и забрасывали ножки высоко в воздух. Потом декорации менялись много раз, так же как и костюмы; все это было одно другого ослепительнее и дороже. Уж насколько я равнодушна к внешнему блеску, даже я восхитилась. Такого блеска и такой роскоши – ни один советский человек даже в самом разгульном сне не увидит! Это, конечно, зрелище!