ЛитРес: чтец
«Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик. Там, показывая мне свое „имение“, он оживленно заговорил:
– Если бы у меня было много денег, я устроил бы здесь санаторий для больных…
«Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик. Там, показывая мне свое „имение“, он оживленно заговорил:
– Если бы у меня было много денег, я устроил бы здесь санаторий для больных…
Отношение к измене у всех людей разное. Кому-то супружество видится собственничеством, кому-то важнее комфорт своей половины. Недальновидный человек заходит в тупик, умный находит решение. Пережив внутренний конфликт, герой повести становится и сильн…
Отношение к измене у всех людей разное. Кому-то супружество видится собственничеством, кому-то важнее комфорт своей половины. Недальновидный человек заходит в тупик, умный находит решение. Пережив внутренний конфликт, герой повести становится и сильн…
Студентка Джэсс против воли едет с отцом и его друзьями в лес на охоту. Но её дурное настроение быстро меняется в лучшую сторону при виде хмурого мускулистого егеря Зака. Джэсс весь день витает в горячих фантазиях, но суждено ли им стать реальностью?…
Студентка Джэсс против воли едет с отцом и его друзьями в лес на охоту. Но её дурное настроение быстро меняется в лучшую сторону при виде хмурого мускулистого егеря Зака. Джэсс весь день витает в горячих фантазиях, но суждено ли им стать реальностью?…
Пристрастие непобедимого прежде борца Фомы по прозвищу Сибиряк к коньяку превратило его в алкоголика…
Пристрастие непобедимого прежде борца Фомы по прозвищу Сибиряк к коньяку превратило его в алкоголика…
Родители Бена развелись, и ему с отцом пришлось уехать. Бен очень любит папу, а папа любит его. Вот только от любви этой исходит зловоние, она пожирает свет и убивает радость.
Родители Бена развелись, и ему с отцом пришлось уехать. Бен очень любит папу, а папа любит его. Вот только от любви этой исходит зловоние, она пожирает свет и убивает радость.
«Родились они, оба брата, и жили в одном из медвежьих углов – в глухой деревушке Пустышке. Старшего звали Зеноном, младшего – Паисием; только никто его так не звал, а звали просто дядя Бодряй…»
«Родились они, оба брата, и жили в одном из медвежьих углов – в глухой деревушке Пустышке. Старшего звали Зеноном, младшего – Паисием; только никто его так не звал, а звали просто дядя Бодряй…»
«За спиной девушки раздался шорох ветвей и появился парень, высокий, с белокурой бородкой на загорелом лице, босый и оборванный.
Девушка полуобернулась к нему и тихо сказала:
– А я тут ждала, ждала…».
«За спиной девушки раздался шорох ветвей и появился парень, высокий, с белокурой бородкой на загорелом лице, босый и оборванный.
Девушка полуобернулась к нему и тихо сказала:
– А я тут ждала, ждала…».
«Это было давно, но может случиться и сегодня и завтра, – одним словом, когда придется.
У Папы-пряника был большой торжественный праздник, а ты, верно, не знаешь, что Папа-пряник над всеми сластями король и всем пряникам пряник…»
«Это было давно, но может случиться и сегодня и завтра, – одним словом, когда придется.
У Папы-пряника был большой торжественный праздник, а ты, верно, не знаешь, что Папа-пряник над всеми сластями король и всем пряникам пряник…»
«Празднуют 35-летний юбилей Ф. П. Горева.
Всё был Макс Холмин, – и вдруг „Старый барин“.
Как быстро несётся поток жизни!
Словно это было только вчера…»
«Празднуют 35-летний юбилей Ф. П. Горева.
Всё был Макс Холмин, – и вдруг „Старый барин“.
Как быстро несётся поток жизни!
Словно это было только вчера…»
«Калиостро не умер…»
«Калиостро не умер…»
«Я находился в огромном зале со сводчатыми потолками, который, похоже, лишь в шутку назывался кабинетом. Я сидел на удобнейшем кресле, проросшем прямо при мне из деревянного пола, как какое-то дерево. В воздухе витали запахи цветущей сирени, а с улиц…
«Я находился в огромном зале со сводчатыми потолками, который, похоже, лишь в шутку назывался кабинетом. Я сидел на удобнейшем кресле, проросшем прямо при мне из деревянного пола, как какое-то дерево. В воздухе витали запахи цветущей сирени, а с улиц…
А как был вы повели себя, оказавшись в 1903 году на перекрестке империй, уже изготовившихся к схватке? А если не только представить но и оказаться прямо там? Как показала жизнь – одних ума, чести и совести русскому человеку маловато, нужен еще и пино…
А как был вы повели себя, оказавшись в 1903 году на перекрестке империй, уже изготовившихся к схватке? А если не только представить но и оказаться прямо там? Как показала жизнь – одних ума, чести и совести русскому человеку маловато, нужен еще и пино…
«Воистину не могу понять, каким чудом удалось мне тогда спастись. Мы бежали по Галерной, и картечь нещадно косила всех. Я уже не чаял унести целой мою голову, как вдруг заметил, что подбегаю к знакомому двухэтажному серенькому дому, где жила Клеопатр…
«Воистину не могу понять, каким чудом удалось мне тогда спастись. Мы бежали по Галерной, и картечь нещадно косила всех. Я уже не чаял унести целой мою голову, как вдруг заметил, что подбегаю к знакомому двухэтажному серенькому дому, где жила Клеопатр…
«Царило тяжелое молчание… Все чего-то робели… Словно ужас витал в этой теплой, ярко освещенной солнышком, богатой лавке… Мальчик, приставленный к двери, позабыл про вечную встречу покупателей и, испуганно расширив зрачки глаз, глядел на грозное чудищ…
«Царило тяжелое молчание… Все чего-то робели… Словно ужас витал в этой теплой, ярко освещенной солнышком, богатой лавке… Мальчик, приставленный к двери, позабыл про вечную встречу покупателей и, испуганно расширив зрачки глаз, глядел на грозное чудищ…
«Федька, лежавший полуодетым на длинной кровати напротив Васьки, подошел к столу и взял небольшой клочок бумаги.
По мере того как он вслух разбирал наскоро набросанные карандашом иероглифы, лицо его омрачалось все более и более…»
«Федька, лежавший полуодетым на длинной кровати напротив Васьки, подошел к столу и взял небольшой клочок бумаги.
По мере того как он вслух разбирал наскоро набросанные карандашом иероглифы, лицо его омрачалось все более и более…»
«Тысяча преступлений, совершённых одним судьёй, – это, разумеется, очень много, но следует помнить, что американцы любят грандиозное. И – в данном случае – следует верить белоэмигрантской прессе: она не только усердно, но даже яростно защищает капита…
«Тысяча преступлений, совершённых одним судьёй, – это, разумеется, очень много, но следует помнить, что американцы любят грандиозное. И – в данном случае – следует верить белоэмигрантской прессе: она не только усердно, но даже яростно защищает капита…