Первым будет Январь

Я закричала так, что все тени шарахнулись по своим углам, заскакали в хороводе по стенам и вокруг мебели, а глаза вновь замигали рядом с сундуком. Схватив ножны и обнажив меч, я, не отрываясь, смотрела на свечку, в ожидании, что мохнатая лапа вновь появится.

Дверь с грохотом ударилась об стену, впуская в мои покои порыв холодного ветра, от которого упавшая свеча, наконец, погасла.

– Расея!

Вид, наверное, у меня был безумным – лохматая, в одной нательной рубахе, с мечом, я ошалелым взглядом уставилась на Января.

– Там… – выдохнула я, кивая на пол. – Лапа!

Князь стремительным шагом подошёл к моей постели и встал на колени, заглядывая под ложе.

– Лютый! Сукин ты сын! Пошёл вон.

В покои вбежал Фёдор, а за ним по пятам – до смерти перепуганная Весея.

– Что случилось? – рында тяжело дышал, глядя то на меня, то на князя.

– Выходи давай, Лютый, – Январь похлопал себя рукой по колену. – Сдуреть с вами можно. Как он сюда зашёл? Фёдор, ты впустил?

Из-под моего ложа выбрался здоровенный чёрный то ли пёс, то ли волк. Виновато виляя хвостом, он молча смотрел Январю в глаза.

Я бросила меч на постель и закрыла лицо руками. Хотелось плакать и смеяться одновременно.

– Что ты тут забыл, друг? – Январь с усмешкой потрепал пса по шее. – Напугал Расею, негодник. Там тебя Бус обыскался.

– Я не знаю, как он сюда зашёл, – Фёдор пожал плечами. – Я его и не видел. Небось, за Молчаном увязался. Он его вечно в гридницу запускает. Расея, ты как? Нормально?

– А ты как думаешь? – я отняла ладони от лица и опустилась на постель, покосившись на сундук. – Там ещё и в углу кто-то таращился. Не знаешь, кто?

Фёдор перевёл взгляд на сундук.

– Может тебе привиделось, госпожа? – дрожащим голосом спросила Весея, кутаясь в платок.

Я посмотрела на Лютого. Пёс с радостью принимал ласку, жмуря глаза, когда ладонь Января касалась его головы.

– Полуволк, – ответил мне князь на мой незаданный вопрос. – Лаять и выть не умеет. Зато лучшего стражника не сыскать. Февраль, забавы ради, подарил на княжение три зимы назад ещё щенком, которого от матери раньше сроку отняли. Думал, злым будет на меня. Вышло всё наоборот.

Я протянула руку к Лютому. Он повернул ко мне голову, посмотрел своими умными глазами и уткнулся носом в ладонь, точно позволяя погладить себя.

– Напугал, – выговорила я ему, бесстрашно потрепав по холке.

Январь вновь усмехнулся, поднял свечу, после чего поглядел на сундук и спросил у Фёдора:

– Дозорные сменились?

– Ещё одну лучину и вернутся, – отчитался рында.

Январь молча кивнул, направляясь к выходу.

– Лютый, идём, – скомандовал он. – Госпоже спать пора. За сундуком никого нет.

Полуволк неохотно затрусил к двери следом за князем.

– А был? – не удержалась я.

– Был, – отозвался он. – Мартовский лег-охранитель. Куда ж он тебя без присмотру оставит? Спи. Нету его теперь.

Весея так и охнула, когда услышала сказанное князем.

Когда стихли их шаги, я ещё долго сидела на постели, обводя покои взглядом. Страх отступил, но тревога никуда не исчезла. Кто такой лег-охранитель я понятия не имела, но так и хотелось расспросить Весею что имел ввиду князь и опасно ли это.

Во дворе послышались голоса дозорных. Замелькали огни. Захлопали двери. Застонал колодец у конюшни. А потом до моего слуха долетел протяжный волчий вой. Через мгновенье ему вторил другой, третий…

«Февраль забавы ради подарил три зима назад… Лаять и выть не умеет». Слова Января почему-то заставили меня насторожиться. «Февраль подарил». И тут я вспомнила разговоры на охоте о том, что во владениях Января волки не селились, их всех подле себя держал Февраль Лютович!

Старый Лют питал особую страсть к этим животным. Вот только он отбирал самых кровожадных и безжалостных в свою стаю, тех, кто не подчинялся правилам вожака, но выбрал своим предводителем князя-оборотня. Эту же сущность унаследовал и Февраль, впитав в себя всю ярость и ненависть, которая делала его монстром ужаснее самого лютого волка.

Вой перекрыл все голоса во дворе, отчего псы в псарне жалобно заскулили, а Лютый заскрёб лапой ворота.

Выскочив из сеней, я успела увидеть, как князь вскочил на Врана и полуволк побежал рядом с ним, указывая верную дорогу в лес, уводя дозорных вслед за собой, чтобы отыскать среди подобравшихся к крепости волков единственного оборотня.

– Береги себя, Январь, – прошептала я вслед.

Внутри уже распускал колючие лепестки, подобно чертополоху, страх, усиливающийся с каждым звуком доносившегося из лесу волчьего воя.

Глава 17. Дикая охота

Князь не вернулся ни утром, ни на следующий вечер. Бус, оставшийся вместо него, был суровее обычного. Старший гридень спуску не давал отрокам, гонял их весь день по разным поручениям, так что переговорить с Ярилкой не было никакой возможности. Затевалось что-то такое, что вслух было страшно произносить.

Тревога в крепости распространялась словно эпидемия. Какая-то невидимая сила гнала чёрную волну, и когда Январь с дружиной не вернулся и на третий вечер, княжеский двор захлебнулся гневом ворвавшихся купцов, охотников и других уважаемых жителей, имеющих слово на собрании.

Нельга и Весея, перепуганные разъярённой толпой, побросали своё шитьё и сидели на сундуке, прижавшись к стеклу, за которым слышались недовольные голоса.

Я молчала. Сидела, уставившись на горящую свечу перед блюдом, которое с такой охотой разрисовывала всего несколько дней назад, но после того, как Январь уехал – даже не притронулась к нему. Всё, на что меня хватало в эти смутные дни, так это ещё твёрже держать в руке меч, внимая словам Буса. Когда мой наставник прекращал урок, я продолжала тренироваться до изнеможения. Иногда Рюен составлял мне компанию, и тогда моя ярость выплёскивалась наружу – я не хотела, чтобы он мне поддавался, и требовала от него честного поединка, на который он с неохотой соглашался, а потом долго извинялся, когда я падала каждый раз побеждённая им.

– Они совсем не в себе, – охнула Нельга. – Как же так?

Какофония голосов стремилась достичь своего апогея. Бус что-то недовольно втолковывал собравшимся, но они и слушать его не желали. Подоспевший на помощь Рюен спустился с гульбища прямо к толпе, желая наперекор всем недовольствам договориться мирным путём. Всё, чего он добился, так это того, что один из главных среди купцов, тот самый, что присутствовал на всех пирах в честь княжения князя, взял слово.

Мало-помалу до меня стали долетать мрачные обрывки гневливой речи.

– … ведьма она! Князя нашего погубила! Это из-за неё здесь всё завертелось-закружилось! Где ты видел, княжич, чтобы гостили без роду-племени у нашего князя девицы разные? По крепости слухи ходят, что не только Марту она голову закружила. А если она так со всеми? А потом откроет врагу нашему ворота! Князь из-за неё в спор с Февралём вступил! А теперь где наш князь? Где он теперь? Кто защитит нас? Торговый тракт закрыт, выхода из городища нет, народ начинает голодать, потому что князь запретил охотиться. Сколько мы должны терпеть это?

Дальнейших слов я больше не слышала. Разум мой затуманился от дикого ужаса, захлестнувшего меня своей волной. Я начала тонуть в пожирающей меня пучине, и выбраться из неё теперь было невозможно.

Всё из-за меня.

Всё, что происходило в двенадцати княжествах – моя вина! Не появись я здесь – ничего бы не случилось! Никто бы не погиб, никто бы не враждовал и уж тем более – не объявил войну! Всему виной была только я! Из-за меня Январю приходится терпеть всё это! Его собственный народ, преданный и горячо любящий своего князя, восстал против него из-за меня!

Как в бреду я поднялась из-за стола и направилась прочь из мастерской, не слыша голосов Весеи и Нельги, зовущих меня по имени.

Если я исчезну – всё закончится, больше никто не пострадает. Январь вернётся в своё княжество и всё будет хорошо. С ними всеми всё будет хорошо.

Добравшись через сени к переходу между жилыми теремами, я толкнула первую попавшуюся дверь, желая через хоромы обогнуть княжеский двор и выйти с той стороны, где бы меня никто не увидел, а уж какая доска в заборе держалась на одном гвозде я знала.

– Куда ты идёшь, госпожа?

Весея ухватила меня за руку, желая вернуть мне здравый рассудок.

– Какая я тебе госпожа? – со злостью накинулась я на неё. – Не слышала, как меня теперь кличут? Уходи, иначе и ты из-за меня пострадаешь.

– Никуда я не уйду! – обидчиво вспыхнула Весея, не до конца понимая причины моей злости. – Никто в крепости не осмелился бы наводить напраслину на тебя. Князь…

– Где он теперь, твой князь? – выдернула я руку. – Пока его нет – все говорят, что думают.

– Они бы не стали так говорить! Люди любят тебя! – Весея вновь ухватила меня за руку. – Все знают, что ты сделала для князя и для остальных.

– Погубила всех, – прорычала я, вырывая рукав. – Уходи, Весея, не останавливай меня. Только страх и уважение к Январю сдерживали недовольство людей на мой счёт. А теперь им нужно найти того, кто виновен в их бедах. Они правы – я никто.

– Они это не со зла, – всхлипнула Весея. – Они бы так не… Их кто-то подговорил! Кто-то настроил их против тебя, пока князя нет.

Я перевела взгляд на ревущую от отчаяния Весею.

– Теперь всё равно, – глухо отозвалась я. – Князя нет, а выяснять, права ты или нет, никто не станет. Мне лучше уйти, иначе будет только хуже.

– Не уходи, Расея! – вскрикнула Весея. – Не мучай князя ещё больше! Не подвергай его и свою жизнь опасности! Разве ты не понимаешь, что кому-то нужно, чтобы ты ушла.

– Всей крепости, – горько хмыкнула я. – Посмотри на них – они ворвутся сюда, если я не уйду. Ты умереть из-за меня хочешь, глупая?

И отвернувшись от захлёбывающейся слезами Весеи, заторопилась прочь.

– Нельга! – визгливо закричала девушка, теряя остатки самообладания. – Нельга, госпожа уходит!

И она бросилась звать на помощь, вереща, как кликуша.

Выйдя за порог, я услышала сбоку всё ещё недовольные голоса толпы. Чадили смоляные факелы, заполняя двор нестерпимо едким дымом. Если не уйду сейчас – они меня растерзают, а ещё хуже – перевернут хоромы с ног на голову, чтобы утешить свою боль.

Просочившись в неприметный лаз позади караульной, я торопливо побрела по улице Просини, низко натянув капюшон, чтобы не видеть косых взглядов людей, которые попадались мне на пути. Но никто не осмелился меня остановить, а может быть просто никто не был уверен в том я ли это – сумерки сгущались, надвигался буран. У ворот мне встретились разгневанные мужики из охотников, требовавшие дозорных выпустить их. Они трясли рогатинами и щёлкали хлыстами, напирая на стражников, обнаживших мечи.

У меня в голове не укладывалось – как эти доблестные защитники своей священной, по их меркам, крепости, чтившие своего князя, словно небесное божество, могли пойти на такое? Как они могли за столь короткое время восстать против и вместо сплочённости выбрать иной путь?

– Это же Расея!

Злобный голос заставил меня вздрогнуть и резко сменить курс. Я заторопилась убраться прочь от ворот, в которые собиралась незаметно просочиться под всеобщую суматоху. Но толпа тут же позабыла о дозорных, о своих требованиях, бросаясь за мной в погоню.

Самым ближайшим местом, которое я знала, была гонтина. Я видела её маковку-корму из-за ближайшего поворота вала. Голоса позади заставили меня ускорить шаг. От страха, что меня сейчас схватят и попросту растерзают, было нечем дышать. Метнувшись в ближайший переход между валами, чтобы выйти с другой стороны, я бросилась бежать во весь свой непокорный дух, всё ещё говоривший мне голосом Января, что я должна выжить.

Ворвавшись в гонтину, я заперла тяжёлую дверь на засов, слыша, как голоса и топот быстрых ног становятся всё ближе. Храм встретил меня тишиной и мирным покачиванием огней от проникающих через щели сквозняков. Глаза князя и княгини смотрели на меня из глубины последнего пристанища и точно видели насквозь, читали мои мысли и считали частые удары моего сердца.

В дверь ударили, явно в надежде вынести её с первого наскока.

– Матушка! Батюшка!

Я кинулась в ноги родителям Января, точно одни они могли защитить меня сейчас. Из груди рвались отчаянные рыдания, но слёз не было. Ласковые отсветы ложились на мраморные лица, делая их живыми.

В дверь вновь ударили, да так, что по гонтине прошла дрожь, а я невольно зажмурилась, обнимая колени Миланки Синесветовны и держась за её руку, тёплую и точно живую.

Где-то грохнул колокол. Затем второй.

Завыл голодным диким зверем ветер. Сотней голосов в чудовищном водовороте зарычал обрушившийся на Просинь буран. Будто море, ревущее в своём стихийном безумии, он перевалил за крепостную стену, растёкся между валами, хрипя и пожирая всё живое и неугодное. В этом шуме различались удары мечей о деревянные щиты, как перед битвой, утробное пение ритуальной песни, трубный глас боевого рога и ржание коней, готовых ринуться в атаку.

Дверь позади меня вновь содрогнулась от мощного удара, затрещав от натуги.

Я подняла глаза на князя, чей мудрый и спокойный лик стал суровым и внимательным, пристально взирая на меня.

– Если мне суждено умереть здесь, то я не смогу защитить князя, как обещала вам. Что мне делать? Я не молю о защите, но лишь прошу указать мне путь. Я не хочу оставлять Просинь на растерзание всем тем волкам, что готовы растащить её по кусочкам.

И то ли свет от светильников так исказился, то ли это было и вправду так, но мраморная снежинка на груди князя Сеченя засияла ровным золотым светом, а потом свет потёк вниз, словно тонкая нить, опутывая его грудь, руки, коснулся ладони Миланки, добрался до гарды меча, становясь ярче, пламенея, зажигая клинок огненным сиянием. И вот оно коснулось меня, проникло под кожу, заструилось по венам, вспыхнуло в груди и расцвело пышным дивным цветком, чей свет не могла скрыть даже одежда.

Я, на миг забыв, что за дверью стоит толпа разгневанных мужей, удивилась, глядя, как мой ключик пульсирует ровным светом, сплетаясь с той нитью, что шла от князя и княгини.

Дверь с грохотом сорвалась с петель и тяжело упала на каменный пол. Ледяной ветер голодным зверем ворвался в гонтину, всколыхнув все свечи, светильники и жаровни, погасив их. И единственным светом этого священного места была я и мраморные статуи князя Сеченя и княгини Миланки. А ещё был меч. Схватив его, я обернулась к ворвавшейся толпе, выставив клинок перед собой.

За стенами гонтины захлёбывались звоном дозорные колокола. Ревела необузданная никем стихия, рвущая крепость своей мощью, как голодный волк. А невидимое войско за стеной шаг за шагом становилось ближе к стене.

– Чего встали? – крикнула я с такой яростью, что первые в ряду мужи попятились от меня. – Нападайте, коль пришли!

– Обещанная?

– Она обещанная?

Шёпот робким ветром пронёсся в рядах ворвавшихся.

– Что смотрите? – я шагнула вперёд. – Если я ведьма, так убейте меня! Чего встали?

Мужи попятились прочь.

– Предать князя задумали, курвы? – махнула я мечом. – Волю его нарушить? А ну пошли прочь! Враг за стеной, а вы за девкой побежали?

– Мы… Мы не по своей воле, госпожа.

Чей-то робкий голос прозвучал в вое ветра словно собачий скулёж.

– Точно морок какой-то.

– Морок? – зашипела я. – Морок у тебя в штанах! А ну живо пошли на стену! Либо защищайте крепость, либо уж довершите то, зачем пришли! Кто у вас тут герой? Ну?

Я обвела собравшихся острием клинка, точно ядовитым жалом. Во мне было столько ярости, что страху просто не осталось места. Мне хотелось жить. Я не собиралась ни сдаваться, ни быть жертвой, ни падать на колени. А почувствовав откуда-то взявшуюся власть над ними, я совсем потеряла голову – моя жадность к жизни застила мне глаза и разум.

Точно чей-то исполинский кулак ударил в спины тех, кто ворвался в гонтину, повалив на пол. Невидимое войско ринулось в атаку, устремившись к Просини ещё быстрее. А колокола уже не могли больше перекрыть тот дикий рёв, что вот-вот должен был обрушиться на стену и вырвать ворота.

– К бою! – заорала я, точно в меня вселился дремавший в гонтине дух прошлых битв. – На стену!

И перешагивая через барахтающиеся на полу тела нерадивых защитников собственных кошельков и закромов, ринулась к выходу, заправляя полы платья за пояс.

Повсюду мелькали огни и перекликались голоса тех, кто спешил защищать Просинь.

По приставным лестницам занимали свои позиции лучники, в надежде на то, что хотя бы одна стрела долетит против ветра до цели. У ворот выстроились копейщики. Тащили горячую воду и смолу, повсюду горели огни и ревели голоса гридней, подгоняя оборонявшихся.

В страшной суматохе, где каждый знал своё место, на меня никто не обращал внимания. Взобравшись на стену, я поглядела вниз.

Как чёрная тень в ночи из леса надвигалось войско, которому не страшен был ни буран, ни лютый холод. В пожирающей стихии мелькало знакомое лицо Снеженя, чей сокрушительный ветер не давал защитникам стены ни единой возможности поднять головы. Глаза слезились так, что всё смазывалось и расплывалось перед глазами. Но, не смотря на это, я разглядела чёрный силуэт ехавшего впереди Февраля. Второй князь был чернее самой ночи, самой тёмной тьмы, страшнее самой смерти, ибо с ним ехала его дочь – Мара.

«Где же ты, Январь?».

Я с ужасом смотрела на приближающееся войско, и в груди разрасталось незнакомое до этого чувство. Мне казалось, что когда-то давным-давно я уже всё это видела. Даже находясь далеко от Мары и Февраля, я видела их лица так близко, точно они стояли в шаге от меня. Их безжалостные глаза равнодушно и с презрением взирали на величественную крепость, точно так же, как в тот день, когда пал князь Рус, защищавший мир в двенадцати землях, стоя плечом к плечу с князем Сеченем. Отец и дочь не щадили никого, даже младенцев, сея смерть и ужас там, где ступала их нога.

– Дочка!

Я резко обернулась, едва не свалившись с лестницы.

Внизу, верхом на коне, был Бус. Задранное ко мне лицо показалось мне совсем иным, чем я знала его все эти дни. Что-то вновь всколыхнулось во мне, что-то до нестерпимой боли знакомое и ускользающее, точно песок сквозь пальцы.

– Иди сюда, сейчас же!

Гридень спрыгнул с коня, протянул ко мне руку, а в глазах, которые при свете дня плескались небесной синевой, не утративших былого блеска и пытливости, мелькнуло облегчение от того, что он нашёл меня живой.

– Расеюшка, спускайся, дочка!

Я поспешила вниз. Мне казалось, что взгляд Мары искал меня, будто княжна знала, что я здесь. Будто чувствовала меня как-то по-особенному остро. Или это были всего лишь мои выдумки?

– Ты что же это творишь, Расея? – Бус ухватил меня за плечи, заглядывая в глаза с таким пылом, что я растерялась. – Бежать надумала? В своём ли ты уме, дочка?

– Это всё из-за меня, – возразила я с жаром. – Они убить меня хотят за то, что князь пропал! Они ведьмой меня теперь кличут, говоря, что я навлекла на Просинь беду!

– Вот дурёха! – и он прижал меня к себе своими могучими ручищами, точно медведь. – Не из-за тебя это. Эта война идёт давно. Просто ты появилась в то время, когда она достигла своего апогея. Видимо, вечному небу было так угодно. И никуда наш князь не пропал. Вернётся он, вот увидишь.

– А если не вернётся? – сморщила я нос, чтобы не заплакать.

– Тогда умрём вместе, – хмыкнул Бус. – За нашего князя. Но не ты. Тебе нужно выжить. Твоё время только впереди.

Я попыталась высвободиться из его могучей хватки. В голове диким хороводом кружились мысли, от которых невозможно было избавиться.

– Это Мара убила моего отца? – вперив взгляд в Буса, я дрожала от той бури чувств, что ворвалась в меня ещё в гонтине.

Гридень сурово сощурил глаза, глядя на меня так, точно впервые видел. На лице гуляли желваки от того, как сильно он стиснул челюсть.

– Я обещал Январю, что он сам тебе всё расскажет, – выдавил он из себя сквозь зубы.

– А что ещё ты ему обещал? – вырвалось у меня.

Бус шумно выдохнул, сжал кулаки и со злостью прохрипел:

– Живо в свои покои, Расея.

На стену обрушился целый град стрел. Бус только и успел поднять щит над головой и ухватить меня за плечо, чтобы прикрыть. Он коротко свистнул, и его конь без промедления устремился обратно в княжеский двор, где сейчас было безопаснее всего из-за расстояния. Надолго ли?

Без Января никто из защитников не мог противостоять сокрушительному бурану, который устроил Снежень. В то время, пока дружинные и остальные жители прилагали немалые силы, чтобы устоять на ногах, войско Февраля спокойно двигалось к воротам, беспокойно гудящих под натиском ветра.

– Держать ворота! – заревел Бус, втискивая меня между насыпанных мешков с песком.

Над Просинью взвился дивным фейерверком град горящих стрел. И крепость вспыхнула, ужаленная февральскими искрами.

Крики людей за первым валом заглушил холодный безжизненный хохот, полный ненависти и торжества.

Я, скрипнув зубами от той ярости, что вновь всколыхнулась во мне живым огнём, огляделась по сторонам, лихорадочно размышляя над тем, как помочь защитникам крепости.

«Где же ты, Январь?».

На стене почти никого не осталось – лучники, не в силах применить своё оружие и, опасаясь навредить своим же, взялись за мечи. Взлетев по лестнице, я ухватилась за неё и потащила наверх. В безумном отчаянии мои руки всё сделали за меня – лестница оказалась на внешней стороне стены. И едва я слетела с неё, тут же замахнулась мечом, рубя дерево пополам, чтобы не дать врагу воспользоваться ею. И самой не вернуться обратно, отступив в страхе от задуманного.

И то ли кто-то из лучников не покинул своего поста, то ли кто-то из караульных заметил и узнал меня, но когда я отбежала от крепости на несколько десятков шагов, я услышала догнавший меня голос Рюена, отчаянный, визгливый и панический.

– Расея!

Но я даже не обернулась.

Прикрывая глаза ладонью от ветра и приседая ниже к земле, я двигалась вдоль крепости в сторону гор, точно трусливый заяц, стремясь встать сбоку от правого фланга Февраля. Только теперь этот заяц не дрожал от страха, не боялся за свою шкурку, он просто был незаметным зверьком, решившим перехитрить злого волка. В груди горел огонь, тот самый, которым одарили меня князь Сечень и княгиня Миланка, он придавал мне уверенности и сил.

«Я буду тебя защищать».

Войско Февраля прошло мимо меня на расстоянии полёта стрелы. Холод был нестерпимым, ни одно самое холодное место на земле не могло сравниться с ним. Смерть шла рука об руку с Марой, склонив голову перед величием князя Февраля, радуясь и ликуя предстоящему пиршеству внутри самой непобедимой крепости в двенадцати княжествах.

– Эй! – заорала я так, что едва не сорвала голос. – Не меня ищешь, Мара?

Подвластный Снеженю буран вдруг стих, но перед этим донёс мои слова до княжны. Войско Февраля остановилось, ряды его стали расступаться, пропуская своих предводителей.

Я видела, как в свете вспыхнувших факелов затрепыхалось чёрное знамя. Меч Миланки светился золотом, грея мою руку, не давая тем льдам, какими правили отец и дочь, добраться до моего сердца. Теперь меня сложно было не разглядеть в темноте.

Мара и Февраль остановились, не доехав трёх десятков шагов. Но я хорошо видела их лица, подсвеченные огнём факелов. В них было столько ненависти и нечеловеческой злобы, словно вышедшие из крайних земель монстры смотрели на меня.

– У тебя меч Миланки, который не признаёт ничьей руки, кроме его хозяйки?

В голосе Мары не было удивления, а лишь презрение.

– Ты, видимо, та, кто была обещана Январю? Только я не вижу, чтобы ты владела тем, о чём поют старые барды в своих глупых песнях, – её губы растянулись в отвратительном зверином оскале. – Ни силы, ни ключа, ни стихии. Глупая девчонка, ты обманом взяла меч княгини и теперь хочешь умереть за своего князя?

Я рассмеялась, громко, разнузданно, будто хотела насмеяться на жизнь вперёд.

– Вовсе нет, – ответила я ей, наконец. – Хочу остановить тебя.

Теперь пришёл черёд Мары смеяться над моим смелым заявлением.

– Глупая, – хохотала она. – Как ты можешь противостоять смерти?

И над моей головой просвистела плеть, столь длинная, что не будь я проворнее, уже бы лишилась глаз.

– Отвечу тебе, когда догонишь, – насмешливо крикнула ей я и бросилась бежать, петляя, точно заяц.

С самого начала моей целью было отвести войско Февраля от стен Просини. Я знала, что Мара пустит всех в погоню, всех, включая Снеженя. Без лошади мне не суждено было уйти далеко, но даже это время было для крепости бесценным. В то мгновенье я не думала о том, что будет после, потому что его для меня не существовало.

Подлесок, которому я доверила свою жизнь, принял меня в тот миг, когда плеть Мары вновь едва не достала меня. Подставившаяся под удар берёзка тут де рассыпалась на мелкие кусочки льда.