Первым будет Январь

– Не спится, госпожа? – спросил он меня, протягивая мне деревянную кружку.

– Как видишь, – вздохнула я. – Но я очень тебе рада.

– Я тоже, – просиял он, усаживаясь на верхнюю ступеньку лестницы. – Бус не пустил меня сопровождать гостей, велел отдыхать. Да только как тут отдохнёшь, когда вокруг такое творится?

Я кивнула, не глядя на него. Мой взгляд блуждал далеко за пределами крепости.

– Тревожно, – отозвалась я. – Декабрь с Февралём явно празднуют случившееся. Да только от этого не легче. Не сегодня нападут, так завтра. Или затаятся и будут ждать удобного момента, когда мы ослабим бдительность.

– У князя всё под присмотром, – Ярилко вздохнул. – Будем ждать.

И мы ждали.

Крепость с рассвета стала готовиться к возможной осаде. Охотникам запретили уходить в лес, из рудников вернули рудокопов, жители деревень перебрались за стены Просини и дальней Сурьи, куда Январь отправил Щербатку, страшно обрадовавшегося тому, что просиживание сложа руки миновало и ему предстояло важное дело – обеспечить обороноспособность крепости.

Дни потянулись своей чередой, наполненной постоянным напряжением от ожидания неизвестности. Караульные на вышке чаще сменяли друг друга, во дворе с утра до вечера раздавались голоса дружинных, обучавших молодых отроков, которым только предстояло взять в руки настоящее оружие. В кузнице было жарче обычного, как и на плавильне.

Князь Январь несколько дней обсуждал с мастерами новые мечи, у которых усилили верхнюю часть рукояти. Он стал совсем хмурым и нелюдимым, обеспокоенным и отстранённым от таких мелочей, как приём пищи или сон. Я часто видела его ночью, когда вся крепость погружалась в сон, как он вышагивал по гульбищу взад-вперёд, о чём-то напряжённо думая и тяжело вздыхая. В эти моменты я не решалась потревожить его размышления и просто стояла у окна до тех пор, пока он не возвращался к себе. Мне было тягостно от того, что я не могла разделить его мыслей и расчётов, хотя очень хотела.

Оставшийся в крепости Рюен первое время вертелся у князя под ногами, ловя каждое слово, каждое распоряжение, пока Январь не попросил его заняться тренировками с дружиной. И теперь осенний княжич пропадал среди мечников, гоняя себя до седьмого пота.

В один из дней во двор вышел Басман. Ликованию дружины не было предела и к вечеру в караульной закатили небольшую пирушку, на которую звали и князя, но он отказался, сославшись на важные дела. Хотя сам вновь вышагивал по гульбищу, как маятник.

За эти дни я нашла для себя новое занятие, которым меня обрадовал Ярилко. Явно не обошлось без содействия Января, видевшего, как я не хотела оставаться в стороне и просто быть лишним бесполезным ртом. Мне доверили расписывать деревянные щиты для дружины. И это стало для меня настоящей отдушиной, не смотря на то, что я дышала едкой краской с утра до ночи в отведённой для меня мастерской рядом с гридницей. Но мне было в радость, когда к вечеру я падала на постель без сил и ни о чём не думала.

Иногда меня навещал Рюен, который читал новые стихи или о чём-то рассказывал, пока я выводила синей краской витиеватый узор дома Января. Мы не говорили с ним о том, что происходило вокруг, зато с огромным удовольствием беседовали о предстоящем строительстве крепости княжича, о том, какие цветы будут в саду, какие узоры будут на оконных изразцах и кнесах, из какого дерева сделают престол и посуду. Это время было наполнено светлой радостью и жаждой выжить, даже если впереди нас ждала гибель. Княжич часто получал письма из дома, которые приносили соколы. Эти удивительные птицы были той вольной стихией, которой управлял Рюен, как музыкант управляет душой своего инструмента. Птицы словно читали его мысли, летели к нему со всей округи, стоило ему позвать, они сообщали ему самые разные новости. Незаменимые шпионы, знавшие всё обо всём и обо всех, наблюдающие за миром сверху. Но зимние князья знали эту особенность княжича, а потому воздушное пространство в их княжествах днём и ночью теперь патрулировали стаи воронов, нападавших на неосторожного сокола своей братией, не давая пролететь там, где это было неугодно Декабрю или Февралю.

Иногда у меня получалось помимо щитов расписывать глиняную посуду. И именно в эти моменты я давала волю фантазии, и из-под моей кисти распускались зимний цветы, морозные узоры, которые мне всё никак не удавалось изобразить, как это делал Январь. Бывало, в свободные минуты я подходила к окну, долго дышала на него, чтобы оно оттаяло, а потом с замирающим сердцем следила за тем, как на стекло вновь ложится дивный узор, после чего летела к столу, хватала кисть и усердно выводила каждую морозную веточку.

– Госпожа, не зачем себя так изводить постоянной работой. Ты уже два дня не выходила никуда.

Голос Рюена выдернул меня из оцепенения, когда я вновь сидела у окна, снова и снова дыша на него.

Утром Январь вместе с дружиной уехал в Сурью, планируя вернуться к вечеру, оставив Басмана за старшего, и тот был рад радёхонек тому, что, наконец, мог вернуться к своим обязанностям.

– Мне есть чем себя занять, – пожала я плечами и вернулась за стол, чтобы продолжить роспись. – У меня на очереди ещё два щита, которые нужно закончить к вечеру. Утром мастера принесут новые. В бою важно отличать друг друга.

– До вечера ещё далеко, – Рюен встал позади меня, внимательно наблюдая за тем, как скользит кисть. – Я могу позже тебе помочь растереть лазурит, и ты продолжишь свою работу. Но взамен своей помощи прошу прогуляться со мной и подышать свежим воздухом, а не каменной пылью и деревянной стружкой.

И он ловко выхватил кисть из моих пальцев, не задев при этом рисунка.

Я вздохнула, поворачиваясь к нему.

– Кого-то явно слабо поколотили отроки, раз есть ещё силы на прогулки, – сощурила я глаза.

– Они мне наставили синяков столько, что утром я вряд ли поднимусь с постели, – Рюен сделал большие глаза. – Поэтому зову на прогулку сегодня, а не завтра, когда тебе придётся тащить меня на санках.

И засмеялся, взлохмачивая рукой свои буйные кудри, сильно отросшие за последние дни.

– Ладно, – сдалась я, вставая из-за стола. – Куда пойдём?

– Увидишь, – лукаво подмигнул Рюен, протягивая мне меховой плащ.

Мы вышли из княжеских ворот, и пошли по улицам крепости. Здесь было шумно и людно. Пахло свежим хлебом и жареным мясом, рыбой и растворами для выделки шкур. Повсюду квохтали куры и гоготали гуси. Невольно я стала ловить себя на мысли, что улыбаюсь и с любопытством смотрю на всё вокруг, позабыв о том, что вдоль границы бродит опасность.

Женщины торговали пуховыми платками и вязаными рукавицами. В постоялых дворах варили мёд и яблочный взвар, щекотавший нос своим терпким ароматом. Старушки зазывали всех желающих попробовать квашеную капусту, мочёные яблоки и жареные орехи.

– Идём, – Рюен со смехом потянул меня к одному из разносчиков, у которого на лотке красовались красные яблоки на палочках, политые сладким медовым сиропом.

– Княжич, – просиял разносчик, узнав Рюена. – Угощайтесь, угощайтесь.

Купив по яблоку и большой калач, мы довольно зашагали по переполненной людьми улице, счастливые, как дети.

– Повидаем лебедей? – спросил Рюен, сияя, точно солнечный зайчик на воде.

Я кивнула головой, забирая у него калач.

– Чур, я кормлю, – тут же заявила я ему.

К озеру мы отправились пешком. Дышалось легко, и все тревоги как-то сами собой улеглись, уступив место радости от простой прогулки ясным морозным днём. На голубом небе, точно таком, как княжеский стяг Января, слюдяным пятном сияло солнце. Снег искрился так, что было больно глазам.

– Что это за место? – спросила я у Рюена, когда мы дошли до одного из валов за городищем.

– Это? – указал он пальцем на деревянную постройку, сильно похожую на вытянутую к небу лодку, где на корме вместо свирепой морды какого-нибудь чудовища было вырезано изображение лебедя, а крыша была покрыта небольшими дощечками, как будто чешуёй. – Это гонтина. Место, где живут вырезанные из дерева и камня идолы князя Сеченя, госпожи-государыни Миланки Синесветовны и других славных воинов Первого княжества.

– А нам можно туда войти? – осторожно спросила я, с благоговением глядя на резное крыльцо, выкрашенное красной краской.

– Ты хочешь посмотреть? – Рюен нахмурился. – Там не на что смотреть.

– Я очень хочу, – и я потянула его за рукав к гонтине.

Рюен, к моему удивлению, неохотно поплёлся следом, как если бы идти было на другой край света.

– Только недолго, – попросил он, глядя, как тени гор становятся темнее и длиннее.

Мы вошли в гонтину, и я поняла, почему это место было особенным. Это был настоящий храм Просини, да и всего княжества Января.

Нас окутала глубокая тишина, такая густая, точно мы окунулись в плотную желейную массу и теперь медленно плыли мимо дивных статуй героев древних времён. На нас смотрели спокойные лица воинов ушедших эпох, на чьих коленях покоились мечи и луки, топоры и булавы. А в том месте, где по всем правилам должен был быть алтарь, на каменных тронах сидели князь и княгиня, вырезанные из белого мрамора. Умелый мастер потратил много времени, чтобы добиться нереального живого сходства с настоящими людьми.

Я замерла перед теми, о ком слышала столько легенд и доюрых воспоминаний, что теперь и сама готова была опуститься на колени. Если бы рядом не было Рюена.

Январь был похож на отца лицом и статью, острыми скулами и красивыми губами, сильными руками и гордо расправленными плечами. А вот глаза… Глаза были мамины. Та же уверенность, то же сострадание, то же презрение к несправедливости, та же редкостная теплота, которой он одаривал тех, кто многое значил для него.

На груди князя Сеченя сверкала резная снежинка, переходящая в ключ. Я даже невольно прижала ладонь к своему ключику, надёжно спрятанному под одеждой, ведь его половинка так сильно была похожа на ту целостную, что была у первого князя.

Миланка Синесветовна была настолько красивой, что красота летних и весенних княжон, Ляны или Светозары не шла ни в какое сравнение. Она была прекраснее их всех. Сила и нежность исходили от неё, даже не смотря на то, что её фигура была вырезана из мрамора. Казалось, что всё пространство вокруг дышало первозданной красотой и дивным очарованием, сладостью и добротой. Она была как будто внеземным творением той природы, постичь которую не смог бы ни один из живущих на свете. На её коленях покоился тонкий меч, выкованный именно для неё. Свет свечей играл бликами на острой стали, не знающей ни ржи, ни времени. Это сияние манило меня к себе, словно магнитом, и мне страшно хотелось взять меч в руки.

– Идём, – резко одёрнул меня Рюен, когда я невольно сделала шаг к Миланке.

Вздрогнув всем телом, я шумно выдохнула, сбрасывая с себя некое наваждение. Взглянув в последний раз в лица великих князя и княгини, я тихой тенью заскользила к выходу.

– Я вернусь, – прошептала я им на прощание. – Я буду защищать Просинь вместе с ним. Обещаю.

В полном молчании мы пошли к лебединому озеру. Рюен время от времени хмурился.

– Почему ты молчишь? – спросила я его, наконец.

– Мне неуютно в этом месте, – отозвался он. – Словно все, кто обитает там, говорит со мной, напоминая, что я ещё ничего не сделал для своего народа.

– А в твоём княжестве есть гонтина? – спросила я его вновь, желая вернуть тот лёгкий и весёлый настрой, с каким мы вышли из княжеских ворот.

– Есть, – кивнул Рюен. – Там стоит идол моего деда Листопаденя. Стены и потолок покрыты золотой краской, и пахнет горькой полынью – его любимый аромат при жизни. В детстве я часто ходил туда, чтобы посмотреть, как чистят его меч и корону. А потом отец возложил эту корону на мою голову, когда я достиг возраста, чтобы присутствовать на военном совете, и гонтина сменилась на гридницу.

– А меч?

– Меч у каждого воина свой, – улыбнулся Рюен. – У деда был тяжёлый двуручный, с которым я так и не научился обращаться. Я люблю свой. Имя моего меча Буяный. Его ковали лучшие кузнецы в нашем княжестве. И он ещё ни разу меня не подвёл, не смотря на то, что битв на моё время пока что выпало немного.

И всё время, пока мы шли к озеру, Рюен с удовольствием мне рассказывал всякие забавные истории, которые с ним случались, пока он обучался фехтованию, и дурное настроение, накрывшее его в гонтине, улетучилось.

Лебеди встречали нас радостным гомоном. А когда увидели, что им принесли их любимое лакомство, полезли обниматься и щекотать лёгким пощипыванием за уши и щеки. Я чувствовала себя невероятно счастливой, от души хохоча и обнимая этих удивительных птиц, не замечая ни приближающегося отряда всадников, ни громко ударившего колокола. Мой разум точно забыл о страхе и бдительности, отдавшись под крыло белым птицам. И опомнилась я только тогда, когда Рюен ухватил меня за руку, с силой потянув за собой, да так, что заживающее плечо вспыхнуло болью, как от удара пучком крапивы.

– Бежим!

Он крикнул настолько отчаянно, что я поняла – мы пропали. Мир рухнул в один момент, когда под ногами задрожала земля.

Я не успела даже оглянуться, как через несколько мгновений щёлкнул хлыст и княжич, отпустив мою руку, со стоном полетел в сугроб.

– Беги, Расея! – только и успел он крикнуть прежде, чем в воздухе вновь просвистел ударивший пустоту хлыст.

Я отпрыгнула в сторону, бешено озираясь по сторонам.

Колокол на вышке первого вала заливался, как сумасшедший, а из ворот хлынул отряд всадников.

– Попалась.

Декабря я узнала раньше, чем увидела. Его ликующих хохот заставил моё сердце сжаться до размеров пшеничного зёрнышка. Заячьи уши вновь задрожали от страха. Его конь преградил мне путь, а грубые руки ухватили с такой силой, что мне показалось, будто все позвонки застонали от того, что в них обратно вдавили рёбра.

Кричать было бесполезно – отряд Басмана был слишком далеко, становясь ещё дальше, когда Декабрь с зычным гиком стегнул своего скакуна, такого же сумасшедшего, как он сам.

Лёжа поперёк спины коня, я не могла ни думать, ни плакать, ни смотреть по сторонам. Мне было нестерпимо больно. Боль разрывала мою грудь на части, беспощадно запуская свои безжалостные когти от каждого толчка конских копыт и тяжёлой декабрьской руки, держащей меня, словно раба за ошейник. Мне казалось, что я не выдержу и потеряю сознание от боли, усиливающейся и дополняющейся ударами еловых лап и хлестких берёзовых косиц. Дышать было почти невозможно – воздух разрывался во мне стоном и рычанием. Я хотела, чтобы сознание покинуло меня и избавило на время от мучений, но собственная жадность к жизни не давала мне такой поблажки.

А потом всё закончилось. Или это было ещё более чудовищное начало?

Декабрь остановил коня, лихо спрыгнув в снег.

– Январская девица, – прорычал он точно голодный зверь, стаскивая меня на землю за шиворот. – Я ведь говорил, что не сдержусь.

Хохот десятка воинов, собравшихся рядом со своим князем, стал для меня оглушающим. Я была точно между молотом и наковальней. И больше всего мне хотелось, чтобы хоть какая-нибудь невидимая сила раздавила меня на молекулы раньше, чем Декабрь ко мне прикоснётся.

– Погляди на меня, – князь с силой дёрнул мою больную руку, отчего я едва сдержалась, чтобы не ойкнуть, до крови прикусив губу. – Любуйся моей властью, ибо теперь я твой господин.

Его воины вновь одобрительно закричали. А он, больно ухватив меня за подбородок, силой вынудил посмотреть ему в лицо. Это было самое ненавистное на свете лицо, в которое мне хотелось вцепиться зубами и рвать, рвать, рвать…

– Не тронь её!

Рюен.

Его вышвырнули в круг, точно жалкого щенка, улюлюкая и плюя.

– А, это ты, гадёныш, – Декабрь расплылся в широкой улыбке, в то время как глаза горели таким дьявольским огнём, точно он никогда и не был человеком. – Это с тобой я должен иметь дело? Или что ты там мне обещал?

– Тронешь её – убью, – Рюен встал на ноги, сплюнув кровью прямо на меховые сапоги Декабря. – Или ты только воями своими можешь прикрываться, а сам ни на что больше не годен? Растратил все силы в постелях любовниц?

Декабрь оттолкнул меня в сторону, бросаясь к Рюену.

– Героем себя возомнил, октябрёныш? – прохрипел он ему в лицо. – Только все герои обычно мертвы.

– Сражайся, как воин, – прорычал Рюен ему в ответ. – И посмотрим, кто из нас герой.

Декабрь мгновенье смотрел ему в глазах, а потом, приняв решение, бросил своему рынде:

– Дай ему его меч и девку стереги.

Ох, Рюен! Что же мы наделали!

Кто-то бросил княжичу меч, не забыв при этом наступить на лезвие, когда он потянулся к нему, чтобы поднять, а потом и вовсе ударил под колени, гогоча во всю глотку удавшейся шутке.

Декабрь ударил первым, не дав Рюену подняться с колен. Но молодость тем и отличается, что ловкость всегда быстрее мысли. Княжич вывернул лезвие декабрьского меча так, что оно коснулось голени хозяина, заставив Декабря закряхтеть от натуги. Как порвавшаяся тетива, Рюен вскочил на ноги, ударив противника ногой в живот, и пронзительно свистнул.

Я зажмурила глаза. Этот свист я слышала не в первый раз. И теперь призыв устремился в небо, чтобы созвать крылатое войско осеннего господина.

Сталь звенела, высекая искры. Снег на поляне становился чёрным, а затянувшийся поединок ждал подлой развязки.

Кто-то из воев подставил подножку княжичу. Рюен упал. И в тоже мгновенье на его голову обрушился тупой удар рукояти, оглушив.

– Я хочу, чтобы ты видел, кто из нас герой, – прорычал Декабрь, ухватив княжича за мокрые кудри, и повернул его голову в мою сторону. – Смотри внимательно. До конца смотри. Ты такого ещё не видел и, какая жалость – уже не увидишь. А будешь молить о пощаде, я придумаю, как и тебя порадовать этой прелестью.

У Рюена отняли меч и поставили на колени прямо напротив меня.

Я знала, что мне не сбежать, что никто не услышит и не придёт спасти. Сколько бы Рюен не свистел, отчаянно взывая к соколиной братии, Декабрь только громче хохотал, приближаясь ко мне, как ленивый кот к загнанной в угол мыши под ободряющее возбуждённое ликование всех его воинов. Поляна была зачарована его ворожбой, ни одна снежинка не сорвалась с ветки, чтобы я могла ей прошептать свою мольбу.

– Ради тебя не пожалею собственной шубы, – протянул Декабрь, облизывая губы. – Никто из моих воинов не пожалеет.

Он первым бросил на снег свою медвежью шубу, после чего и его дружинные сделали тоже самое.

Каждое их действие было для меня точно пощёчиной, отдававшейся глубоко внутри нестерпимой болью. Наверное, так болеть может только душа.

Затуманенным взглядом я видела бледное лицо Рюена, с разбитым виском и прилипшими ко лбу каштановыми кудрями. Его пронзительный взгляд был полон боли и сожаления, а дрожащие губы в немом крике произносили моё имя снова и снова, будто это могло теперь что-то изменить. А державшие его вои лишь безжалостно гоготали, следя за тем, чтобы он не отворачивался и смотрел на то, что собирался сделать со мной их князь.

«Спаси меня, Январь! Прошу тебя! Спаси меня!»

Декабрь дёрнул застёжку моего плаща, и он шумно упал на землю.

Как мне хотелось умереть! Умереть и забыть всё то, что я сейчас чувствовала. Слёз не было, а колотившееся до этого сердце, замерло и перешло на ровный медленный шаг, словно желая остановиться вовсе.

– Смотри, кто здесь герой, октябрёныш! – с ликованием воскликнул Декабрь, толкая меня на груду колких шуб.

– Прости меня, Расея! – простонал Рюен, зажмурив глаза.

Треск с остервенением рвущегося на мне кафтана вместе с нательной рубахой привёл воев в неописуемый восторг. Теперь я видела над собой звериные лица, ожидающие, когда вожак разрешит и им отведать кусок пойманной добычи, которую они держали за руки.

В полуобморочном состоянии я лишь держалась за мысль, что, во что бы то ни стало, хочу до последнего видеть над собой голубое январское небо. Моё вечное январское небо, в котором в тихом прощальном вальсе кружились снежинки, похожие на цветы морозника.

Рёв голосов надо мной превратил моё существование в ад. Я больше себе не принадлежала. Моя душа в ужасе выпрыгнула из моего тела, над которым с трудом взгромоздился Декабрь, и бежала прочь, оставив мне одну единственную мысль: «Только бы умереть раньше, чем он прикоснётся ко мне. Только бы умереть раньше, чем это случится». Рёв голосов был полон животного дикого безумства. Потом к нему присоединился звон стали, ржание коней, пронзительный крик соколов.

Грозная туша Декабря перестала давить меня, а его руки больше не шарили по моим коленям, разрывая крепкую ткань всё выше, и я полетела в невесомость, ничего не чувствуя, ничего не видя и ничего не желая понимать, лишь сильнее, до немоты сводила бёдра, цепляясь носком за носок, сплетая собственные ноги в мёртвый узел.

– В порядке? Эй! Расея, посмотри сюда. Это я, Фёдор. Князь, да оставь ты его!

Кто-то с силой потряс меня за плечи.

В нос ударил знакомый запах тёплого хлеба. Всё тело сломала страшная судорога от того напряжения, в котором я так пыталась себя защитить.

– Я же просил тебя! Я просил тебя никуда не ходить с ней! Не выходить со двора!

Январь кулаком ударил Рюена в скулу. Тот не устоял на ногах и рухнул в снег, но защищаться не стал – признавал свою вину полностью.

– Я просил тебя, Рюен!

– Да оставь ты его.

Фёдор отпустил меня и перехватил кулак Января.

– Князь, не горячись.

– Оставь меня, – Январь с остервенением вырвал руку и толкнул рынду, чтобы тот дал ему дорогу. – Пошли вон! Все вон!

А потом вновь прыгнул к Рюену, схватил за воротник и, поставив на ноги, грубо тряхнул.

– Ты доволен? Доволен? Герой! Посмотри, что ты наделал! Посмотри на неё!

– Лучше ударь меня ещё раз, – простонал Рюен, качая головой. – Я заслужил.

Но Январь с силой и всем тем нерастраченным гневом оттолкнул Рюена от себя и отвернулся так, что пронзительно скрипнул снег под сапогами. Он со злостью зарычал, стаскивая с плеча плащ.

– Иди сюда, – и шагнул ко мне, накрывая тем теплом, которого мне так не хватало!

Прижав к себе, всё ещё тяжело дыша и с грохочущим сердцем, он гладил меня по голове, уткнувшись носом в мою макушку, пропитавшуюся запахом вонючих медвежьих шкур.

– Поплачь, – прошептал он ласково. – Иначе душа разорвётся.

И я зарыдала. Уткнувшись лицом в его грудь, зарыдала на весь лес, обнимая в ответ, чтобы отдать всю боль и страдания, через которые пришлось пройти, оставшись несломленной только благодаря ему одному.

Глава 16. Лютый

Уже гораздо позже Ярилко рассказал мне о том, как Январь нашёл меня, когда возвращался из Сурьи, как понял, что я в опасности, как вместе с Фёдором и Басманом застиг Декабря врасплох, как Бус с Молчаном и Плишкой разгромили отряд Декабря, а сам он ушёл, перекинувшись в своё стихийное обличье, как соколы Рюена, не в силах преодолеть ворожбы двенадцатого князя, указали январским воинам путь к той злосчастной поляне у самой границы. Это всё я узнала потом, когда ко мне вернулась способность говорить и думать, соображать и реагировать на людей, воспринимать и подпускать к себе всех, кого знала.

А пока что для меня спасительной нитью был только он – Январь. В чёрном водовороте красок и звериных лиц я видела только его лицо. В рычании и животном ликовании я слышала и понимала только его голос. Во мраке пережитого кошмара мне спасительным сиянием были его глаза. Но едва я вспоминала Декабря и думала о том, чтобы было, если бы князь не успел, не нашёл, не отыскал – мою душу вновь засасывало в водоворот первородного страха.

Но он был со мной. Всё время был со мной.

Это по его распоряжению в ту ночь больше пяти раз грели и наливали полный чан горячей воды, наполняя ароматными травами и ветками сосны и ели, что никак не могли заглушить запах вонючей медвежьей шкуры. Это по его просьбе сварили самую вкусную кисло-сладкую кулагу с калиной, напомнившую мне бабушкину кашу, которую она готовила для меня в детстве, когда я болела. Это он избавил меня он попыток Рюена поговорить со мной.

– Знаешь, в детстве у меня была любимая колыбельная, которую мне пела моя матушка, – заговорил Январь, сидя прямо на полу перед очагом у постели. – Такая старая-старая песенка, её, наверное, никто уже и не помнит в Просини.

Была глубокая ночь. Я лежала на постели в покоях князя, свернувшись клубочком, и как заворожённая смотрела, не моргая, то на огонь, то на профиль Января, подсвеченный тёплым светом. Глаза закрывать было страшно – перед собой я вновь и вновь видела звериный оскал Декабря.

И Январь запел, тихо так, хрипловато, совсем не мелодично, но по-мужски ласково и успокаивающе.

– Тише, мыши, не шумите,

И Расею не будите.

Дрёма по лесу идёт,

Сны в лукошке ей несёт.

Не шуми на сене, кот,

Дрёма ходит у ворот.

А ты, ветер, не свищи,

А ты, ставня, не пищи.

Дрёма ходит у окна,