Первым будет Январь

Колыбелька ей видна.

Не скрипите, половицы,

Дрёма снимет рукавицы.

Снов насыплет в колыбель,

Спит Расеюшка теперь.

Я смотрела в его лицо, которое тоже точно светилось изнутри мягким светом, и чувствовала страшную благодарность, которую не могла выразить никакими словами, благодарность за всё то хорошее, что он сделал для меня. Впервые в жизни я поняла, каково это не уметь благодарить словами – есть такие человеческие поступки, за которые одного «спасибо» или «благодарю» мало. Мало для того, кто благодарит. Ведь в душе пчелиным роем гудит столько разных чувств и этих самых «благодарю», что одно слово не способно передать. Видимо и для него эта благодарность была тем роем, который не вмещался в одно слово, потому-то он и выражал это совершенно по-иному – через поступки, подарки, вот такие моменты, когда был просто Январём, безо всяких титулов и княжеских масок.

– Научи меня владеть мечом, – заговорила я впервые после случившегося.

Князь медленно обернулся ко мне. На лице не было удивления, словно он знал, что я попрошу его об этом рано или поздно. Не было и возражения, что было предсказуемо, попроси я об этом кого-то другого. Он медленно кивнул, вновь поворачивая голову к огню.

– Спи. Завтра будет новый день. Ничего не бойся. Я буду рядом.

Закрыв глаза, я покрепче прижала к себе одеяло, вновь слыша тихую, временами прерывающуюся колыбельную, ласковую, баюкающую все мои душевные раны.

«Я буду рядом».

«Ничего не бойся».

«Я буду рядом».

*

Окончательно я пришла в себе только через несколько дней. Меня никто не спрашивал о случившемся, не напоминал мне, не донимал меня расспросами о том, как я. И я была всем благодарна. Потому что никакой заботы мне не требовалось – Январь сделал всё, чтобы мой мир вернулся на круги своя и пробудил во мне желание никогда больше не превращаться в жертву.

В мастерской, куда я спешила с рассветом, было полно хлопот – щиты ждали покраски, а гончар принёс мне ещё несколько блюд и чашек, которые мне не терпелось расписать. Ко мне присоединились Нельга и Весея, и теперь мне приходилось контролировать и их работу, правда, мои девицы всему научились быстро и получалось у них хорошо. Вскоре в мастерской совсем не осталось свободного места – всё рукоделие, которым они занимались в свободное время, переехало, и теперь помимо длинного стола и стеллажа для хранения инструментов и веществ для составления красок, были прялки, ящики с нитками и тканями, узелки с камнями и всякой всячиной для вышивания.

Рюен передавал мне Ярилкой письма. Их я не читала. Не потому что в чём-то его винила или как-то дурно о нём думала, а просто не могла вынести всех его бессмысленных извинений и самоистязания по поводу случившегося, потому что всё это напоминало мне о Декабре. Понимая то, что встречи с объяснениями мне не избежать в любом случае, я впервые написала ему короткую записку, где сообщила, что ни в чём его не виню и никакого зла не держу, но прошу дать мне время, чтобы собраться с мыслями пока он задавит в себе вину и никогда больше не заговорит со мной на эту тему. После этого письма прекратились, и Рюен просто стал заходить к нам в мастерскую и интересоваться делами, мало-помалу вновь воскрешая наше с ним прежнее общение, словно ничего и не было. Мысленно я говорила ему спасибо и не обращала внимания на то, как долго заживает его разбитое лицо, узнавшее крепкий январский кулак.

– Ты готова?

Голос Января застал меня врасплох, словно он подловил меня на чём-то незаконном. Кисточка, какой я так старательно выводила морозные узоры на широком блюде, выпала, смазав узор. Я с опаской обернулась к нему.

– Неплохо, – с удивлением протянул он, стоя у меня за спиной и пристально рассматривая морозный рисунок, над которым я работала с самого утра, желая воспроизвести все те узоры, что научилась выводить за все последние дни, чтобы добиться эффекта утреннего окна, позолоченного первым рассветным лучом.

– Тебе правда нравится? – недоверчиво спросила я, осторожно убирая размазню.

– Пытаешься разгадать секрет зимних узоров? – на губах Января дрогнула улыбка.

Я пожала плечами.

– Они очень красивые. Всегда разные, ни один не повторяется. Ты искусный художник. Этому можно учиться вечность.

Князь пристально посмотрел на меня. В глазах потемнела ртуть, а губы вновь дрогнули в улыбке.

– Как на счёт учиться другому искусству? – спросил он тихо, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, сплётенную вокруг нас невидимым существом, и протянул мне вложенный в кожаные ножны меч.

Внутри меня что-то с ликованием ухнуло вниз живота, а в лицо ударил жар – он не забыл. Мне стало и боязно, и радостно одновременно. Но память о том, какой слабой и уязвимой я могу быть, когда его нет рядом, была ещё слишком свежа. А если он готов был дать мне шанс постоять за себя, значит, я не должна его упустить. Иначе мне просто не выжить в этом суровом мире.

Вот только судя по кипящей ртути в глазах Января, думал он совсем не так как я. Он хотел, чтобы я перестала бояться. Вот только Декабря ли?

Осторожно и с предвкушением я взяла ножны, тёплые и надёжно скрывающие оружие, с которым мне предстояло познакомиться. Положив ладонь на рукоять, простую, неброскую, я потянула, освобождая клинок, тонкий, обоюдоострый, манящий своей холодной уверенностью. И так сильно был похож этот меч на тот, что я видела в гонтине на коленях Миланки Синесветовны – его выковали для меня, только для меня.

Дверь распахнулась, и на пороге замер Рюен.

Тишина, что золотой нитью опутывала нас с Январём, разорвалась, будто в паутину угодили камнем, наполнив мастерскую чужими звуками, доносившимися из гридницы и со двора.

– Князь? – Рюен вопросительно и с вызовом смотрел на Января. – Не уж то ты и вправду хочешь, чтобы Расея училась мечному бою наравне с отроками? Не девичье это. Ей не зачем осваивать эту науку, ведь…

– Ты будешь рядом? – перебил его Январь равнодушным тоном.

– Да, я буду рядом, – с вызовом ответил Рюен, гордо вскидывая подбородок и ещё сильнее сжимая в руке какую-то бумагу.

– Даже я бы увереннее не сказал, – едко усмехнулся Январь. – Это был выбор Расеи.

Рюен с негодованием перевёл взгляд на меня. В глазах мелькнуло недоверие, точно он ждал, что я опровергну слова Января. Но его ждало разочарование – я уверенно вернула меч обратно в ножны.

– Расея, – отчаянно выдохнул княжич. – Оставь эту затею. Вокруг тебя столько доблестных воев! Мы все сможем тебя защитить.

– Я больше не хочу бояться, – ответила я ему. – Не в доблести дело. Я делаю это для себя, мне это нужно.

– Ты злишься на меня из-за того, что случилось? – Рюен выглядел не хуже Марта, когда перед всем двором упал на колени. – Ты не доверяешь мне?

– Рюен, – я примирительно выставила руку перед собой. – Ты здесь совершенно ни при чём. Я бы в любом случае взяла меч в руки. Когда Декабрь и Февраль нападут на нас, у слабых не будет шанса выжить, ты ведь и сам понимаешь это. Я не хочу быть слабой.

Рюен какое-то мгновенье смотрел на меня со смесью самых противоположных чувств. А потом кивнул.

– Тогда позволь и я буду помогать тебе в твоём учении. Ты ведь не против, Январь?

– Не против, – повёл бровью Январь. – Думаю, Бусу есть чему научить нас всех. Что в руках?

Рюен в непонимании захлопал глазами, а потом, опомнившись, протянул князю смятое письмо с золотой печатью в виде двух скрещенных веточек цветущей липы.

– Сокол принёс ещё утром, – смутился княжич. – Но я не мог нигде тебя найти, чтобы передать.

Январь помрачнел, неохотно забирая письмо, от которого, ко всему прочему, шёл сильный аромат сладких луговых цветов и пряных трав, словно не бумага пахла, а варенье.

Я с любопытством посмотрела сначала на князя, а затем на княжича. Но лица обоих не выражали ровным счётом ничего, точно хотели скрыть от меня что-то совсем неприятное. Решив, что самым лучшим сейчас будет промолчать и сделать вид, что мне совсем не интересно, я сделала в голове пометку «Расспросить Ярилку о том, что происходит». Так что во двор мы вышли без лишних слов и каждый при своих мыслях.

Спиной я чувствовала прожигающий взгляд Рюена, явно теплившего надежду, что я откажусь. Но ещё больше он надеялся на то, что я не справлюсь и попросту признаю затею невыполнимой. Плохо он меня знал! Упрямством я всегда отличалась. А теперь, когда дело было серьёзней не придумаешь, отступать мне попросту было некуда.

Во дворе нас ждал Бус, распустивший отроков, еле ноги унесших в баню после очередного тренировочного боя, от которого снег превратился в чавкающую под сапогами грязь.

– Ну что, дочка, готова? – спросил меня Бус, склонив голову на бок, явно прочитав мои мысли.

Молча кивнув, я заправила подол своих одежд за пояс, чтоб не мешались, и скинула тёплый плащ.

Наверное, в тот момент во мне было столько непотопляемой решительности, что никто даже не думал надо мной насмехаться. А может быть, моё решение было всем понятно и не требовало каких-то объяснений, а я просто никак не могла привыкнуть к тому, что здесь меня приняли и мне не нужно ждать колкостей в свой адрес, какие обычно бывали в моей прошлой жизни.

Пока Бус ревностно объяснял мне правила фехтования и то, как не умереть в первые полторы секунды, Январь и Рюен вооружились деревянными мечами, сойдясь в поединке, что сильно меня отвлекало от того, что пытался разъяснить мне гридень.

– Ты должна запомнить, что в поединке главное не сила, с которой ты наносишь удар своему противнику, а скорость, с которой ты орудуешь клинком, – Бус указал на фехтовальщиков. – Посмотри, кто из них, по-твоему, быстрее?

Я перевела взгляд на Января и Рюена, невольно залюбовавшись ими.

Оба высокие, длинноногие, с поразительной гибкостью отклоняющиеся от ударов, наносимых друг другу, они будто были равными по ловкости и силе. Но то, с какой скоростью рука Января выкручивала восьмёрку, с какой лёгкостью он отводил деревянный клинок Рюена, добираясь до самых уязвимых мест, которые княжич открывал под удар, делали князя гораздо более уверенным в поединке. Рюен был менее расторопным, но и удары у него были более хитрыми, что давало ему преимущество, не смотря на некую замедленность. Он словно опытный кукловод заставлял Января двигаться быстрее, и если бы не выносливость и годы тренировок, князь устал бы гораздо быстрее, уступив Рюену.

– Январь, – задумчиво ответила я Бусу. – Только если мой противник будет таким же коварным, как княжич, моей выносливости хватит на несколько замахов.

Бус довольно усмехнулся.

– Верно подмечено, дочка, – кивнул он, щурясь от искрящегося снега, пушистой шапкой высившегося на крыше крыльца. – Но всё приходит со временем. И сила, и опытность, и ловкость. Воспитывать нужно не только своё тело, но и дух, чтобы в самый важный момент не растерять все навыки от страха.

Я внимательно посмотрела на Буса. В его глазах читалась искренняя теплота и сочувствие. Он меня понимал. Во мне вспыхнуло страшное желание обнять этого огромного гридня, так ласково называвшего меня дочкой, так заботившегося обо мне.

– Спасибо, – только и смогла я выдавить из себя, сглотнув подступивший к горлу комок от невыраженной до конца благодарности.

Бус тепло мне улыбнулся и потрепал по плечу, а потом протянул мне деревянный клинок, с которым мне предстояло начать долгий путь, прежде чем я смогу услышать звон собственного меча.

Когда после часа изнурительного выкручивания восьмёрок и азов рубящих ударов с меня сошло семь потов, я поняла, почему моё обучение Январь доверил Бусу, а не сам стал учить меня – так детально и терпеливо объяснять куда шагнуть и в какую стать стойку, чтобы правильно выполнить элемент мог только Бус. Вряд ли бы у князя хватило на это терпения. Зато они с Рюеном неплохо поколотили друг друга, вываляв в мёрзлой грязи так, что со спины и не отличишь кто есть кто.

За всем этим с удовольствием наблюдали Нельга и Весея, компанию которым составляли Фёдор и Басман, время от времени подбадривая свистом или улюлюканьем. Я лишь поначалу смущалась вниманию со стороны, а потом вспомнила слова Буса в начале урока и то, зачем мне это нужно.

– Рюен, теперь Расея тебя хорошенько поколотит, – язвительно поддел княжича Фёдор, когда у меня получилось отразить удар Буса. – Это будет справедливо.

Рюен гневно посмотрел на рынду, хохотавшего опершись на перила гульбища, и пропустил удар Января, отчего тут же полетел на землю, сильно приложившись головой, на что Фёдор ещё громче расхохотался.

Во двор вбежал запыхавшийся Ярилко, держа в руках шапку, чтобы не потерять. Рыжие кудри взмокли так, что их можно было отжимать. Он был крайне взволнован. Подбежав к Январю, он, ни на кого не глядя, что-то быстро зашептал ему на ухо, сложив ладони воронкой.

Смех Фёдора умолк, а Бус, не смотря на происходящее, не прервал урока, но насторожённо покосился на отрока.

Январь мрачно кивнул, что-то коротко ответил Ярилке, после чего тот тут же умчался в караульную, а сам продолжил прерванный поединок с Рюеном.

– Убит, – равнодушно сообщил он через мгновенье, когда княжич вновь приземлился спиной в грязь, а острие деревянного клинка нависло над его шеей.

Вот тогда я вновь сделала для себя открытие – князь всё это время просто сдерживался, позволяя Рюену вести бой, изматывал его и давал лишь ложную надежду, что тот сможет победить.

– Встречаемся в гриднице, – кивнул он княжичу. – Ты неплохо показал себя в этот раз.

– Есть к чему стремиться, – недовольно проворчал Рюен, устало поднимаясь на ноги.

Он хмуро покосился в мою сторону. Но я лишь ободрительно улыбнулась, убирая с лица прилипшую прядь волос.

Кивнув Бусу и махнув Фёдору рукой, Январь стремительной походкой направился в сторону караульной, откуда уже доносились возбуждённые голоса.

– Молодчина, Рюен, – похвалил рында, на бегу похлопав княжича по плечу. – Завтра давай со мной.

И озорно подмигнув мне, умчался вслед за князем. За ним тут же поторопился и Басман, что-то проговорив Нельге и Весее, от чего обе как-то странно переглянулись между собой и поплотнее завернулись в плащи.

– Достаточно на сегодня.

Слова Буса вырвали во мне вздох облегчения – хотелось просто упасть и лежать, даже не моргая. Я знала, что вряд ли утром смогу сползти с постели. Но только это уже не могло меня остановить и изменить заданный маршрут. С того дня начались мои первые настоящие шаги маленького воина, которого во мне видел Январь. Хотя он считал меня воином не по этой причине. Во мне просыпалась иная сила, видеть которую мог только он.

– Госпожа, ты была великолепна, – Рюен помог мне надеть плащ. – Прости, если погорячился и хотел отговорить тебя. Я понял, что не прав, когда увидел, с каким рвением ты взялась за задуманное. Наверное, я просто тебя не понял. То, что случилось, ужасно. И я очень виноват перед тобой. Я не смог тебя защитить.

– Ты не прав, – я мягко улыбнулась Рюену. – Ты сделал всё, что помогло Январю спасти нас. Без твоих соколов нас бы не нашли. А тот поединок, которого ты стыдишься, был нечестным с самого начала. Но я рада, что в тебе нет той подлости, из которой состоит Декабрь. У тебя чистая душа, а это для меня главнее.

Рюен выглядел потрясённым и благодарным одновременно. Лицо залил румянец, а губ коснулась счастливая улыбка, стирая с лица выражение вины и отчаяния. Вот только в глазах вспыхнул и погас незнакомый мне огонёк, от которого по моей спине пробежал холодок.

– Идём скорее, госпожа, – потянул он меня за руку. – Тебе нужно согреться и переодеться, чтобы не заболеть. Мороз крепчает, а у тебя голова не покрыта.

Я лишь фыркнула – к холоду мне не привыкать, чего только стоит купание в полынье! Но Рюен был прав, и я не стала противиться, позволив ему передать меня в руки Нельги и Весеи, которым было строго наказано позаботиться обо мне.

И пока я отогревалась в чане с душистой горячей водой, пока насухо вытирала волосы и одевалась в чистую одежду, во дворе не переставая заливались псы.

– Что там такое? – спросила я у вернувшейся с подносом горячего травяного чая Нельги.

– Не знаю, – пожала плечами девушка, с тревогой выглядывая в окно. – Князь распорядился послать отряд с волкодавами к границе с лесом. Может зверьё какое подобралось к Просини.

Я нахмурилась. Что такого сообщил Ярилко князю, что так того встревожило?

– А где теперь Ярилко? – полюбопытствовала я как бы между прочим.

– Да в караульной поди, – махнула Нельга рукой. – Они там днюют и ночуют.

В покои ворвалась запыхавшаяся Весея, не иначе как ноги от погони уносила.

– Письмо… тебе, госпожа, – задыхаясь, выпалила она, протягивая мне запечатанный свиток тонкой бумаги, невесомой, как крылья бабочек.

Я удивилась, ведь даже ещё не взяв письмо в руки, поняла, что было оно не от Рюена, который так часто изливал свои мысли и чувства бумаге, когда не мог их произнести вслух. Опустив глаза на сургучную печать и увидев подснежник, я выдохнула:

– Март.

Девицы мои тут же повисли у меня на плечах, стараясь заглянуть в письмо, которое я с волнением развернула.

Я не видела Марта с того дня, как на крепость напали зимние князья. Его не было среди сражавшихся, никто не говорил о нём, даже его дружинные и слуги, уехавшие из Просини вместе со всеми гостями. Но я была больше, чем уверена, что у него с Январём была своя договорённость, о которой не стоило никому знать. Видимо, тот всадник, которого я видела перед битвой, и был весенним князем.

Письмо было коротким, пылким, живым и… мартовским.

«Душа моя! Расея!

Не было ни единого мгновенья, чтобы я о тебе не думал. Все мои помыслы рядом с тобой, душа рвётся навстречу с твоей и ждёт, когда минует февральский морок и пение синиц оповестит о моём княжении.

Мне очень жаль, что не удалось попрощаться и прислать тебе весточку раньше. Но на то есть причины. Очень важные причины, душа моя. Я расскажу о них при встрече. Заверяю тебя, что сделаю всё, чтобы эта встреча состоялась, и ни одно зло не помешало мне увидеть тебя. А покуда не начались мои дни, прошу тебя, душа моя, заклинаю и молю, умоляю на коленях – не покидай Просини, не делай ничего, что подвергло бы твою жизнь опасности, ведь я не могу быть рядом и уповаю только на защиту Января. Я знаю, он защитит тебя, но и ты береги себя!

Обо всём остальном я расскажу тебе позже. У нас ещё будут дни для приятных бесед и добрых речей. Встречу тебя в своём княжестве, как желанную гостью, только не гони меня прочь, не отталкивай. Всем сердцем молю тебя дать мне просто быть хотя бы твоим другом, в то время, как я с радостью стал бы твоим рабом. Будь моей утренней и вечерней звездой, дневным светом и полуночной искрой, чтобы я мог быть достойным тебя, душа моя. Твой свет даёт мне силы и надежды, ведёт меня ясными дорогами, а потому я благодарю тебя от всего сердца, что спустя столько лет съедающей меня враждебности и злости, я наконец-то обрёл покой и прозрел. Ты мой свет, душа моя. Сбереги его, не дай себя обидеть, если случится, что некому будет защитить тебя.

Покорно твой навеки

Март».

Я с тревогой вновь пробежалась по строчкам письма, а затем снова и снова, не слыша, как Весея и Нельга торопят меня рассказать, о чём написал князь. Было что-то предостерегающее, сквозящее неподдельной тревогой, не напыщенное и не фальшивое в этих строках. Князь действительно волновался, возможно, даже знал, что угрозы не миновать и просил меня позаботиться о себе. Может быть, он даже знал, что со мной едва не случилось в лесу, когда я пренебрегла стараниями Января защитить крепость и вышла за стены с Рюеном?

– Ну что там, Расея? – с нетерпением подёргала меня за рукав Весея. – Как там князь Март?

– Просит не выходить из Просини, – туманно ответила я, переводя взгляд на пламя свечи, всё ещё размышляя над словами Марта. – И ждёт к нему на княжение.

Весея и Нельга затаили дыхание, не сводя с меня взгляда и ожидая ещё каких-нибудь вестей из весеннего княжества. Обе девушки разрумянились, точно майские розы под ласковыми солнечными лучами.

– Если всё будет хорошо, то мы, конечно же, поедем, – поспешила заверить их я, чтобы они не допрашивали меня больше ни о чём.

Ох, сколько визгу после этого поднялось! Обе девушки от радости заскакали по покоям, что белки в лесу. У меня даже голова разболелась от их воплей.

– Скажи, Нельга, а какой сегодня день княжения нашего князя? – спросила я, когда девицы немного поостыли и принялись трещать о нарядах, как сороки.

– Так последняя седмица началась, – равнодушно пожала плечами Нельга, не услышав тревоги в моём голосе. – Всё ближе к весне. Представляешь, Расеюшка, скоро наш лес весь зелёным станет, птицы запоют, цветы тяжёлыми венчиками закачаются, разнося пьянящий аромат. У Старой берёзы соберутся все женихи и невесты, все те, кто будет ждать своего наречённого или наречённую, чтобы осенью зазвенела округа свадебными песнями! Интересно, Басман придёт? Я пойду к Старой берёзе, коли ты, госпожа, разрешишь, я уже и куколку «невесту» сделала. А ты, Весея, пойдёшь?

– Коли госпожа наша пойдёт, так и мы с ней, – Весея как-то странно посмотрела на меня.

Но я не сразу уловила нить их беседы, сжимая по-прежнему в руках письмо Марта.

– Ты пойдёшь, госпожа? – вновь спросила меня Весея. – У той берёзы издавна все любящие и наречённые своё счастье обретали. Почему бы и нам не попытать своего счастья? Коли с кем суждено тебе свою жизнь прожить до кончины, так того и встретишь под Старой берёзой. А коли не срок ещё, так хоть просто повеселишься с нами. Я вот вряд ли в этот Коловорот встречу своего суженого. Всё в мечтаниях витаю, всё во снах желаю увидеть. И то о князе Марте думаю, то о княжиче Рюене, то о дружинных наших. Но ни о ком сердечко так не страдает, как мне того хотелось бы. Видать, не время ещё. Всё дурное. Правду бабушка Малашка говорит: «Влюбиться, что воды напиться – до следующей чаши, а коль влюбишься, так жажда окаянная замучает».

И обе девушки рассмеялись, припоминая ещё слова Малашки на любой случай. Про Старую берёзу проговорили весь оставшийся вечер, вспоминая, кто и когда ходил туда, кто после женился, кто встретился. Вспомнили даже одного заезжего купца, из апрельских, которого под той берёзой обокрали тати из декабрьских, пока тот был занят обрядовой пляской, желая встретить «ту самую». Встретить то он её встретил, да только уж дорого она ему обошлась – три повозки с тканями, винами, солониной да ещё и посудой из жёлтой глины, какая была особой редкостью в январских землях. Ту посуду потом по всему торгу встречали, да только найди виновного! Купец горевать по добру не стал, а красавицу с собой увёз, получив на то благословение её родителей. Уж десять зим как миновало с того события.

– Так пойдёшь к берёзе, госпожа? – вновь спросила меня Весея. – Не скоро хоть, но всё же.

– Если доживём, то пойдём, – заверила я девушек. – Уж я вас без женихов не оставлю.

И выпроводив их, довольных, точно впереди был не февраль, а март, я подошла к окну с совершенно раскалывающейся головой и разболевшимся с непривычки телом после уроков Буса. Болела каждая косточка, точно я не удары отрабатывала, а принимала их на себя.

Во дворе сновали отроки, разгружая телеги с провизией. Конюший отчитывал троих конюхов за какую-то оплошность, грозно размахивая кнутом. Из караула вернулись верховые, которых сменили другие дозорные, скоро покинувшие двор. Молчан, приняв доклад дозорного, умчался в гридницу, что-то наказав пробегавшему мимо стряпчему, вернувшемуся откуда-то из городища.

А потом всё стихло.

Я устало забралась под одеяло, вновь развернув письмо Марта. Отчего-то в голове всплыл утренний хмурый взгляд Января, когда Рюен передал ему письмо с печатью цветущей липы. Уж не от Юни ли оно было? От одной этой мысли шальная искра ужалила прямо под сердце, заставив меня поморщиться. О чём она могла ему написать? Просто о том, что благополучно добралась в свои земли, или вновь напомнить о своём предложении? И ответит ли Январь на её весточку?

Подумав ещё немного, я не заметила, как провалилась в сон. Но тут же подорвалась, точно кто за плечо тряхнул. Мотнув головой, я сбросила с себя остатки сна и села на постели, соображая, что так сильно меня встревожило, когда вокруг стояла непроницаемая тишина, наполненная привычными ночными звуками зимней морозной ночи.

Скрип снега я различила так ясно, что сомнений не было – Январь вновь не спал. В его шагах слышалось какое-то волнение, нетерпение и ярость.

Потянувшись, было, за плащом, я вдруг почувствовала чьё-то чужое присутствие в покоях. Свечи затрепыхались так, что тени на стенах заплясали в бешеном темпе, вырисовывая головы чудовищ, разинувших свои клыкастые пасти. Из-за сундука выглянули горящие глаза, что угли в остывающем очаге, мигнули и потухли.

В страхе я забралась с ногами на постель, задев рукой крайнюю свечку. Она мягко упала на пол, но не потухла. Воск капал, как дождевая вода со стрехи, а из-под ложа вытянулась чёрная мохнатая лапа, пытаясь дотянуться до пламени и погасить его.