Сказания Бореалис. Шипы и Розы

Глава 5

Крытый экипаж Тоссеров въехал во двор под утро — не торжественно, как до этого в Алитее, а торопливо, будто хозяева спешили поскорее спрятаться за собственными стенами. Колёса громыхали по камню, лошади хрипели от усталости, а из-под копыт летела холодная грязь — ночной дождь успел размочить дорогу.

Слуги, выбежавшие на шум, переглядывались и делали вид, что ничего не замечают. В доме, где золото всегда важнее правды, выживали те, кто умел быть глухим. Но даже у самых привычных к чужим тайнам дрогнули лица, когда из экипажа первым вышел Рейтран.

Он держался так, словно возвращался с победой. Подбородок высоко, улыбка — хищная, глаза — блестящие и пустые. На щеке проступал свежий след удара, нос ещё саднил, но юноша будто гордился этой болью: как шрамом, который можно показывать тем, кто посмеет усомниться в его праве на всё.

Из замка показался его отец — Ричард. Следом за ним – сам граф, Генри Тоссер.

Граф Тоссер не спешил. Он всегда двигался так, будто мир обязан подстраиваться под его шаг. Высокий, широкоплечий, с сальными светлыми волосами, которые редко бывали в порядке, он всё равно умел внушать чувство, что перед тобой не человек — стена. Его герб на поясе блеснул на сером рассвете: чёрная «гора» — тот самый стог, который в народе называли то снопом, то курганом — и тонкий знак, похожий на вбитый в него кол.

Генри молчал, пока они поднимались по ступеням. Слуги, как по команде, расступались. Двери распахивались сами собой. В большом холодном зале, где камень держал ночную сырость, граф остановился, повернулся к племяннику и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, внезапно оказавшуюся опасной.

Рейтран не отвёл глаза.

Это и стало ошибкой.

— Ты что сделал? — раздался крик, за которым последовал сильный хлопок.

Удар был такой, что звук отдался в камне, как в барабане. Рейтран рухнул на пол, схватился за щёку. Из носа тут же потекла кровь — тонкой, быстрой струйкой. Он вытер её рукавом, будто это пыль, и оскалился.

— Тебе мало того, что ты творишь на моей земле, ты решил и в чужих домах играть в свои грязные игры? — вопил Генри, и в его голосе кипело не только ярость, но и страх: страх потерять контроль.

Рейтран поднялся, сплюнул кровь в сторону и, глядя на дядю снизу вверх — дерзко, почти с удовольствием — произнёс:

— Их дочь оскорбила меня, и я ответил им за это!

— Ты первый оскорбил её, как не пристало юному лорду поступать, — прозвучал ещё один голос: спокойный, глухой. Это был Ричард.

Слова отца прозвучали не как упрёк — как просьба. И потому Рейтран только сильнее расправил плечи.

— Но убить служанку — зачем? — Ричард всё же осмелился добавить, и в этот миг его голос дрогнул.

Рейтран отмахнулся от него так, словно от мухи.

— Я же говорю — я ответил за свою обиду!

Он говорил об этом легко. Буднично. Будто речь шла о разбитом бокале.

Ричард побледнел. Генри, напротив, стал ещё спокойнее — а это было хуже крика.

— Они ничтожество, ты знаешь это! — продолжал Рейтран, сам разгоняя в себе бешенство. — Да они должны радоваться были тому, что я прибыл к ним, а они… они…

Он не договорил.

Генри шагнул вперёд и схватил племянника за шиворот так резко, что тот едва не захлебнулся собственным воздухом. Пальцы графа были сильными, как клещи.

— Что они должны были, а? — Генри наклонился, и его глаза действительно светились в полутьме — не как у человека, а как у зверя. — Должны были принять тебя со всеми почестями, кормить с ложки… и подложить под тебя их дочь? И почему?

Рейтран дёрнулся, но лишь зря. Он почти не сопротивлялся — ему нравилось внимание. Нравилось, что вокруг него шум, что он снова в центре.

— Потому что я племянник императора! — выкрикнул он.

Раздался ещё один удар.

На этот раз Рейтран не упал — удержался на ногах, но голова резко дёрнулась в сторону, кровь снова выступила на губах. Он вытер её большим пальцем и… улыбнулся. Не улыбкой человека — улыбкой того, кому боль кажется игрой.

— Брат, достаточно! — Ричард приблизился, будто собирался закрыть сына собой, но вышло жалко: он не был щитом, он был тенью.

Генри мгновенно вытащил из-за пояса стилет. Металл шепнул на воздухе. Лезвие легло в сторону Ричарда — ровно настолько близко, чтобы тот замер.

— Это ты виноват в том, что твой сын творит всё это, — процедил Генри. — Сначала… были вещи, о которых шептались. А теперь дошло и до убийства.

Он повернул стилет и коснулся холодной кромкой шеи племянника — не раня, но обещая, что может.

Рейтран не испугался. Он выгнул губы, будто ему шепнули комплимент.

— Ну что, убьёшь меня, любимый дядя? — произнёс он, облизывая кровь с губ. — И за что? За правду?

Генри притянул его к себе, почти ласково, и сказал так тихо, что даже камень, казалось, напрягся:

— Да, ты — племянник императора. Но только потому, что твоя тётка заткнула дырку в родословной императора… а он, в свою очередь, заткнул её дырку.

Ричард вздрогнул, будто его ударили. У Тоссеров любили грязные слова, но произносить их вслух при сыне — это было уже не бранью. Это было разрушением последней видимости приличий.

Генри отпустил Рейтрана. Тот упал на пол и медленно поднялся, не отводя взгляда. В глазах плескалось безумие, которое слишком долго кормили вседозволенностью.

— И что теперь будет? — Ричард попытался помочь сыну подняться, но тот оттолкнул его.

— Насколько мне известно, — заключил Генри, обходя племянника по кругу, как охотник, — нам не приходили письма из Алитеи. А значит, Олластеры не хотят решать вопрос между нами, не вмешивая третьих лиц.

— Они трусы, — захохотал Рейтран. — И не полезут на нас! У них даже нет нормальной армии! Они просто заткнутся и будут сидеть у себя, как загнанные лисы.

Генри усмехнулся, и эта усмешка была холодной.

— В этом и проблема, племянничек. Лисы становятся ещё умнее, когда загнаны в угол.

Он перебросил стилет из одной руки в другую — играючи, легко. Лезвие мелькало, как мысль.

— Поэтому мы первые должны сделать шаг и защитить себя. Но для начала…

Рейтран не успел спросить, что «для начала».

Генри оказался у него за спиной, схватил за длинные волосы — те самые, которыми Рейтран гордился, как знаменем. Рывок — и юноша на коленях. Ещё один удар — уже не по лицу, а по гордости.

— Не смей! — выкрикнул Рейтран, пытаясь вырваться. — Не трогай!

Генри поставил тяжёлую ногу ему на икры и удержал, как удерживают животное.

Стилет шуршал, резал пряди. Длинные светлые волосы падали на камень, как пыльное золото. Рейтран дёргался, хватал воздух, иногда задевал Генри руками — но тот стоял, как памятник.

— Это будет тебе уроком, — рявкнул граф, — когда в следующий раз захочешь кого-то убить!

Рейтран замер. На мгновение. А потом его лицо исказилось: слёзы выступили не от раскаяния — от унижения. Губы дрожали, и он шептал сквозь зубы одно и то же, как заклинание:

— Ненавижу… ненавижу…

Генри швырнул ему в лицо срезанные пряди.

— Да. Ведь я тебе не очередная девка, чтобы нравиться, — сказал он и убрал стилет за пояс.

Ричард наконец сорвался:

— Это уже слишком, брат!

Он поднял сына, и на этот раз Рейтран не сопротивлялся — не потому, что смирился, а потому, что копил. Он смотрел бешено, сухо, так, будто в голове уже строил месть, и шептал:

— Мои волосы… как он посмел…

— Всё в порядке, — дрожащим, выученным тоном произнёс Ричард, — они отрастут. Сейчас мы приведём тебя в порядок. Не волнуйся.

Они ушли.

Шаги стихли. Дверь закрылась.

Генри остался один в пустом зале. Он медленно прошёл к креслу, сел и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости — от того, что внутри расползалась старая, вязкая мысль: дом Тоссеров рос на хитрости, на деньгах, на привычке покупать молчание… но зверь, которого они вырастили, мог стать слишком громким даже для золота.

Он открыл глаза и посмотрел на каменный пол, где лежали пряди волос.

— Лисы, — тихо сказал он самому себе. — Загнанные лисы кусаются в шею.

И в этот миг Генри впервые подумал не о том, как наказать племянника.

А о том, как сделать так, чтобы племянника… вовремя убрать с доски.

Глава 6

Лето и Мира были в пути уже больше суток. Ночь они провели на постоялом дворе, выдав себя за детей торговца: мол, отец ушёл вперёд с товаром, а им велено догнать его на тракте. Хозяин сперва и слушать не хотел — слишком уж «чистые» да спокойные для купеческих ребятишек. Но несколько лишних монет быстро сделали его и приветливым, и разговорчивым ровно настолько, насколько нужно: он показал им комнату, распорядился насчёт ужина и завтрака — и, что важнее, перестал задавать вопросы.

С тех пор они держались одной и той же тактики: меньше слов, меньше взглядов, меньше примет.

Дорога тоже не располагала к беседам. На тракте им попадались люди, которых в Алитее Мира почти не видела: оборванные семьи у обочин, молчаливые бедняки с пустыми глазами, бредущие куда-то без повозок и без цели; кто-то просил воды, кто-то — просто смотрел, пока они проезжали мимо. Несколько раз навстречу прошли солдаты — не строем, а кучкой, будто охота у них была не на зверя. Лето каждый раз невольно расправлял плечи и держал руку ближе к ремню, а Мира ниже натягивала капюшон и ускоряла шаг лошади.

И всё равно она почти не говорила.

Лето заметил это ещё в первые часы: Мира сторонилась его, отвечала односложно, взгляд уводила так, будто каждое слово — лишнее. Даже когда они сверяли путь, она стояла чуть в стороне, не подпуская его к своей сумке. Сумка была тяжёлой; если лошадь оступалась, внутри тихо шуршало — сухо, пергаментно. Мира держала ремень так, словно это не вещи, а последнее, что у неё осталось.

Когда имение Олластеров осталось далеко позади, Лето всё-таки решился.

Мира вела их неуверенно: на перекрёстках путалась, то и дело останавливалась, вглядываясь в бережно перерисованную карту из отцовской библиотеки. Сомнение мелькало на её лице всё чаще, и она раздражённо прятала его, как прячет слабость.

— Мне нужно на юг, — сказала она наконец. — Дальше Южных земель.

— За границу Империи? — уточнил Лето.

Она кивнула, не глядя на него.

— Тогда почему мы идём на восток, к Дредлоку?

— Путаем следы, — ответила Мира ровно. — На востоке можно спуститься по реке и уйти на юг быстрее. И… тише.

Лето проглотил ещё один вопрос. Он поймал себя на неприятной мысли: ей важнее не его помощь, а то, чтобы он не мешал.

И это было трудно принять.

Она была рядом — живая, взрослая, упрямая, — а всё равно будто держала его на расстоянии вытянутой руки. Не такой он помнил Миру. Или, может, он просто никогда по-настоящему её не знал.

Прошла неделя.

День клонился к вечеру, когда их накрыл ливень — такой, что дорога мгновенно стала вязкой кашей, а плащи потяжелели, словно на плечи накинули мокрые шкуры. Впереди показалось небольшое поселение. Искать что-то лучше было поздно: на площади уже сворачивали лавки, последний воз скрипнул и исчез в переулке. У таверны горел тёплый свет в окнах, и он манил сильнее любого здравого смысла — просто в тепло.

Они оставили лошадей под навесом и сняли багаж. Лето потянулся к сумке Миры — та, как всегда, казалась слишком тяжёлой для дороги, и внутри сухо шуршало, будто пергамент. Но Мира перехватила ремень быстрее, чем он успел коснуться.

— Я сама, — коротко сказала она, и на этом разговор закончился.

В зале их встретил густой слой запахов: кислое пиво, лук, мокрая шерсть, копоть и что-то жирное с кухни. И ещё — глаза. Десятки глаз, которые сразу задержались на них слишком внимательно.

У дальнего стола неумытые работяги ели руками и спорили, не снижая голоса. Рядом пьяницы хохотали, бросая кости по столешнице. У стены сидели двое солдат; один, погладив ус, растянул рот в сальной улыбке и подмигнул Мире. Она мгновенно натянула капюшон ниже и закинула сумку за спину так, будто закрывала ею половину себя.

К ним подошла невысокая полная женщина. Она вытерла руки о залатанный фартук, заткнула выбившуюся прядь под чепец и смерила их взглядом, в котором было больше счёта, чем любопытства.

— Вы постоять пришли или дело есть? — спросила она низким голосом.

Лето выступил вперёд, снял капюшон и учтиво спросил, найдётся ли комната на ночь.

— Найдётся, — кивнула женщина. — Наверху. Кровать одна. Не на двоих, конечно… — она ухмыльнулась, разглядывая их так, будто примеряла чужие тайны. — Вам подойдёт, голубки?

Лето заметно смутился.

— Нет… вы не так поняли. Мы… брат и сестра. Отстали от отца. Он торговец.

— А, ну понятно, — отозвалась она с таким видом, будто услышала старую песню. — Такие у нас тоже бывают.

Она поманила их за собой. Проходя мимо стойки, они увидели хозяина: за досками стояла огромная фигура — лысый бородатый великан. Он облокотился на стойку, и из-под суровых тёмных бровей смотрели тихие, почти грустные глаза. Женщина хлопнула его по спине и бросила что-то про «новых постояльцев». Великан не ответил — лишь глухо хмыкнул, будто ему эта новость была не в радость.

Женщина вернулась со связкой ключей и кивнула в сторону стойки:

— Этот здоровяк — Дэз, мой муж. Не разговорчивый. Но если что — к нему. Я — Отта. За харчевню и спальни отвечаю я. Платить вовремя, беспорядка не разводить — рука у Дэза тяжёлая.

Она ещё раз выразительно указала на мужа и повела их к лестнице.

Комната наверху оказалась тесной: кровать, стул, столик в углу. В мутное окно виднелась площадь; последние торговцы уходили, и в домах напротив то тут, то там загорались слабые огоньки. Мира задержалась у стекла, будто искала там что-то, чего нельзя назвать вслух.

Сзади раздался голос Отты:

— Чисто. Крыс нет. Окна не открывать — стекло держится плохо. Три рэма за ночь.

— Три? — Мира резко обернулась. — У вас не трактовый постоялый двор, чтобы такие цены ломить.

Отта подошла к ней почти вплотную. От неё пахло луком и горячим жиром, а слова прозвучали мягко — слишком мягко.

— Не думаю, что вы часто ночевали в тавернах… — шепнула она. — В ваших-то одеждах. Три рэма за ночь, полтора — за ужин и завтрак на двоих. И я промолчу о парочке благородных детишек, которым захотелось приключений в нашем городишке.

У Миры похолодела спина. Первый раз с момента побега кто-то сказал им это прямо — без улыбок и обходных слов: вы тут чужие, и вас видно.

Лето шагнул между ними, перекрыв Миру плечом, и спокойно произнёс:

— Конечно, хозяйка. Вот четыре с половиной рэма за ночь и еду. И ещё пятьдесят фостусов — за недопонимание. Итого пять рэмов.

Он отсчитал блестящие монеты, даже не меняясь в лице. Отта взяла их так, словно всю жизнь ждала именно этих монет, спрятала в карман юбки и расплылась в довольной улыбке.

— А вы мне нравитесь, господин. Считать умеете.

Она снова взглянула на Миру — оценивающе, как на товар, который можно выгодно сбыть, — подмигнула и пошла к двери.

Наконец они остались одни.

Мира шумно выдохнула — так, будто всё это время держала воздух в груди — и уже открыла рот, но дверь снова распахнулась без стука.

Отта просунулась в комнату, будто имела на это право.

— Когда будете готовы — спускайтесь. Скажете Дэзу, что есть хотите. Он вам постель передаст.

И так же быстро исчезла, оставив после себя скрип двери и ощущение, что даже стены здесь слушают.

Только когда шаги затихли, Мира стянула мокрый плащ и бросила его на спинку стула. Лето снял свой, повесил аккуратнее — привычка к порядку не отпускала даже в чужой дыре.

Они молча приводили себя в порядок. Мира села на край кровати, распустила косу. Волосы спутались, прилипли к мокрым щекам. Она достала из сумки гребень — подарок матери — задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем надо, и, будто передумав, убрала обратно. Попробовала расправить пряди пальцами.

Лето тем временем снял сапог и вытряхнул из него камешек, который натирал пятку всю дорогу.

— Я сегодня на стуле, — сказал он, будто ставил точку. — Раз других вариантов нет.

— Хорошо, — коротко ответила Мира, не глядя на него.

Лето посмотрел на её сумку, на руки, которые упрямо не брали гребень, на то, как она стоит к нему спиной — и это вдруг показалось ему не просто усталостью.

— Через пару дней пересечём границу Дредлока, — начал он осторожно. — Держаться бы ближе к тракту. Меньше шансов нарваться на солдат. Они устраивают облавы в поселениях… ищут беглецов.

— Ага, — отозвалась Мира так, будто он говорил про погоду.

Ему показалось — она его не слышит. Или делает вид, что не слышит.

— Чем дальше на восток, тем хуже будет с ночлегом, — он поднялся, прошёлся по комнате, будто искал себе место. — Люди там… не слишком гостеприимны.

Мира промолчала. Подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, глядя на тёмную площадь. Лето остановился рядом, но не слишком близко.

— Ты так и не сказала, куда мы идём, — тихо спросил он.

— Я сказала, — Мира выдохнула с раздражением. — На восток. Потом на юг, дальше Южных земель.

— Это не ответ, Мира. Там десятки дорог и сотни деревень. Мы же не можем ехать «куда-нибудь».

Она резко повернулась.

— Тебе-то какая разница?

Голос прозвучал неожиданно остро — будто хлестнула мокрой плетью.

— Ты сам увязался за мной. Я не просила. Ты всё ещё можешь развернуться и поехать домой, к своим. — Она усмехнулась криво. — Думаешь, я пропаду без тебя? Без героя-спасителя с мечом?

Лето будто не сразу нашёл, чем дышать. Ему стало одновременно и стыдно, и зло — за несправедливость этих слов.

— Почему ты так говоришь? — осторожно спросил он. — Разве я… не заслуживаю доверия?

Мира усмехнулась — коротко, почти беззвучно.

— Доверия…

Лето сделал шаг ближе, нерешительно положил руку ей на плечо — как тогда, в детстве, когда она падала с лошади или сдирала колено. Хотел продолжить, объяснить, что он рядом не из прихоти.

Мира стряхнула руку так резко, будто обожглась.

— И что? — она сверкнула глазами. — Чего ты ждёшь? Что я брошусь к тебе с благодарностью? Не будет этого.

Она отвернулась к окну, сложила руки на груди. В этой позе было всё — и защита, и вызов.

Лето хотел отступить, проглотить. Но в груди уже полыхнула обида — за тон, за холод, за то, что она отталкивает его, словно он виноват в самом факте своего присутствия.

Он сжал кулак — и сам не заметил, как шагнул вперёд.

Схватил её за плечо и резко развернул к себе.

— А чего ждать? — сорвалось у него. — Что ты снова решишь ударить меня ножом, как тогда?

Мира вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Сердце ударило так, что на миг потемнело в глазах.

Он был рядом — слишком близко. И она вдруг почувствовала его силу не как абстракцию, а как факт: рука на плече, хватка, которой она не может противиться. Не мальчишка. Не тот, с кем они дрались деревянными мечами и валялись в снегу.

Другой.

Это осознание обожгло стыдом — и страхом, который она тут же возненавидела в себе.

— Ты ответишь? — голос Лето дрогнул, но стал жёстче. — Будешь опять нападать?

— Я… — Мира сглотнула. — Это была случайность.

Она дёрнулась, пытаясь освободиться. Он на секунду отпустил — и тут же перехватил её за локоть, крепче, чем надо. Словно боялся, что она уйдёт не в сторону, а навсегда.

— Ты так и не объяснила, почему, — сказал он тише. — Может, наконец скажешь?

Мира опустила голову. Плечи поднялись, будто ей стало трудно дышать. Она больше не вырывалась — только стояла, глядя в пол, и пальцы на руках дрожали от напряжения.

— Неужели ты так и не догадался… — прошептала она. — Да и какая разница…

Лето отпустил её локоть. Не резко — как будто тоже понял, что перешёл черту. Но вопрос уже не мог исчезнуть.

— Я не понимаю, — сказал он глухо. — Что я сделал? Что я сделал, чтобы ты подняла на меня нож?

Мира подняла взгляд. Глаза блестели, но она упрямо держалась — из последних сил.

— Ты предал меня! — выкрикнула она, и голос сорвался. — Ты… ты так легко согласился. Принял её предложение… — она мотнула головой, словно пыталась выбросить картинку из памяти. — Ты предал меня!

— Предложение?.. О чём… — начал Лето — и осёкся.

Он понял.

Это случилось в день годовщины победы империи в Западной войне. Их отцов пригласили во дворец.

Лето уже бывал там ребёнком, но теперь, в пятнадцать, шёл рядом с отцом уверенно — будто ему принадлежали эти мраморные лестницы, эти голоса, эти взгляды. Он улыбался, отвечал на вопросы лордов, ловил одобрение, не успевая заметить, как оно пьянит сильнее вина.

Мира тоже была во дворце. Она видела его издалека — то у колонн, то в кругу молодых девиц, то рядом с отцом. Несколько раз пыталась подойти, но каждый раз кто-то перехватывал его, затягивал в разговор, увлекал в танец или просто уводил — легко, словно Миру и не ставили в счёт. Она ловила его взгляд и тут же теряла. В груди собиралось глупое, детское: «сейчас», «ещё минуту», «он увидит».

Но он не видел.

В какой-то момент к Лето с отцом подошёл император. Спросил о делах в графстве, о будущем юного Рейнхарта — ровно, будто проверял товар перед покупкой. Лето держался учтиво и спокойно.

И тогда к ним подошла молодая императрица — робкая улыбка, мягкий голос — и рядом с ней маленькая Алессия, любимая двором за кротость и фарфоровую красоту. Девочка сделала реверанс так старательно, что зал на секунду притих — в ожидании забавы.

— Граф Рейнхарт… — серьёзно произнесла она и подняла подбородок. — Я буду рада, если ваш сын станет моим супругом.

Император рассмеялся — громко, довольным смехом человека, который привык, что даже детские слова звучат по его воле. Императрица просияла. Отец Лето неловко попытался смягчить:

— Ваша светлость… вы слишком юны для подобных речей…

Алессия посмотрела на отца — и тот кивнул, не теряя улыбки.

— Самое время.

Лето тоже улыбнулся. Ему показалось — это игра. Очередная дворцовая забавка, где все знают правила и никто не воспринимает всерьёз. Он поклонился — красиво, почти взрослым жестом — и сказал, что с радостью принимает предложение.

Слова прозвучали легко. Так легко, что он тут же вернулся к разговору с императором, будто ничего не произошло.

А Мира, стоявшая в стороне, услышала это так, будто по ней ударили.

Она не знала, что именно её ранит сильнее: то, что он согласился — даже в шутку, даже из учтивости, — или то, что он согласился так просто, не оглянувшись, не вспомнив, что где-то рядом есть она. Всё, что копилось за вечер — его отстранённость, чужие улыбки, её попытки пробиться — вдруг сложилось в одно горькое, унизительное: «ты для него никто».

Позже, уже ближе к ночи, Лето, охмелевший от внимания и вина, вышел в сад — освежиться. Там, в тёмном углу аллеи, он услышал тихие всхлипывания.

Мира сидела на скамье, опустив голову. Пальцы дрожали. В руке у неё блеснул небольшой нож — откуда он взялся, Лето так и не понял: то ли с кухонного стола, то ли из общей суеты праздника, то ли просто оказался под рукой, когда у человека внутри рвётся нитка.

— Я всё слышала, — выкрикнула она, едва он подошёл ближе.

Лето растерялся. Попытался сказать что-то успокаивающее, шагнул к ней — и тут она подняла нож, выставила перед собой, как щит.

— Не подходи!

Она рыдала и злилась одновременно — на него, на себя, на то, что вообще позволила себе ждать от него чего-то. Слова срывались: «предатель», «ты даже не посмотрел», «ты…»

Лето стоял, пошатываясь, и всё ещё не понимал, что это не сцена ревности и не каприз — что для неё это конец чего-то важного, что она хранила в себе с детства.

Мира махнула ножом в воздух — не целясь, не рассчитывая, не желая ранить. Просто отмахиваясь от боли.

И вдруг почувствовала сопротивление.

Лезвие зацепилось за ткань его сюртука — у самого подола. Раздался короткий, сухой звук разрыва. Мира замерла, словно очнулась. Быстро выдернула нож, судорожно посмотрела: крови не было. Только разрезанная ткань — как метка.

Она побледнела, бросила на Лето взгляд — злой, испуганный, униженный — и сорвалась с места. Исчезла между деревьев так быстро, будто боялась, что если задержится ещё на секунду, то распадётся прямо там, на дорожке.

Лето остался один. Сел на ту же скамью и, не до конца осознавая, что произошло, просунул палец в разрез на ткани. Даже усмехнулся — глупо, по-пьяному: «ну и дела…»

Утром он решил, что ему всё привиделось. Но когда служанка принесла сюртук и указала на порванный подол, реальность догнала его холодно и безжалостно.

И теперь, спустя три года, он вдруг увидел ту ночь иначе: не как странный приступ Миры, не как «детскую дурость», а как её боль. Как её любовь, которую он не заметил — потому что в тот вечер был занят собой.