Нараяна. Божественные следы. книга 2

— Кто трогал мою халву? Кто посмел? — прибежал Ник ко мне на кухню. Он смотрел на меня, тряся пакетом, и в его глазах читалась не просто обида, а ощущение того, что кто‑то нарушил негласный закон, по которому всё, купленное им, было неприкосновенным.

— Что это? — спокойно посмотрела на него я, продолжая нарезать размороженное мясо. Нож ровно скользил по доске, и этот привычный, размеренный звук будто подчёркивал контраст между его вспышкой и моим спокойствием.

— Это! Это халва! Я купил её мужикам на работу. Положил её на стол, а её кто‑то отрезал! Кто? Зачем? — выкрикнул он, и голос его дрожал от возмущения, будто речь шла не о кусочке сладости, а о чём‑то гораздо более важном.

На кухню пришла бабуля.

— Я отрезала. Ты положил её на стол. Модага увидела и захотела попробовать. Ты её положил на стол — зачем, подразнить сестёр? — спросила она спокойным голосом, в котором не было ни оправданий, ни извинений, только тихий вопрос, требующий ответа.

— Нет, я купил мужикам на работу, а вы так поступили. Не трогайте мои вещи! — возмущался он, и каждое слово звучало как защита границы, которую он сам провёл и теперь отчаянно охранял.

— Ник, у нас дома столько дел: мы копаем, сверлим, пилим, утепляем дом к зиме. Ты же здесь тоже живёшь! Надо помогать нам! А ты из‑за халвы устроил истерику. Ну, взяли они немного. Что в этом такого? — обратилась я к нему, стараясь говорить ровно, чтобы сквозь шум его эмоций он смог услышать главное.

— Я скоро съеду! Я хочу жить отдельно. Сниму жильё и скоро уеду. Не хочу жить с вами! — истерил он, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как дым от сырых дров.

— Тебя так одолевает жадность? Ты так погряз в ней? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, будто хотела увидеть там хоть искру понимания.

— При чём тут жадность? — смотрел он на меня, и в его взгляде читалось искреннее непонимание, будто он сам не видел связи между своей обидой и тем, что происходило внутри него.

— Как при чём? Причина твоего переезда, твоего желания уехать, связана с тем, что ты не хочешь делиться с нами, с сёстрами. Ты вытаскиваешь каждый день перед сёстрами фантики от конфет, демонстрируя им то, что ты себе можешь это позволить. Но ты ни разу не принёс им по конфетке. Почему?

— Потому что не подумал, — гордо задрал он нос, будто это «не подумал» было оправданием, которое снимало с него любую вину.

— Потому что ты не испытываешь любовь к тем, с кем живёшь. Потому что погряз в жадности, — отвечала я, и слова мои звучали не как приговор, а как горькая констатация факта, который он должен был услышать, чтобы начать меняться.

— Иди снимай жильё. Плати аренду, корми себя, лечи, стирай себе сам. Это всего лишь жадность — причина такого решения. Жизнь быстро надаёт тебе пощёчин. Скорее всего, ты останешься без работы и вернёшься домой. Но дома будут всё те же люди, для которых тебе было жалко денег. Умение видеть перспективу — это признак наличия ума, опыта и мудрости, но это не о тебе.