Нараяна. Божественные следы. книга 2

Я стояла у крыльца, опираясь ладонью на шершавую доску перил, и чувствовала, как дрожат пальцы — не от усталости, а от той внутренней дрожи, которая приходит после напряжения, когда силы уже кончились, а обида и растерянность ещё не успели улечься. Мангалика ушла в дом, тихо прикрыв за собой дверь, давая мне побыть одной, выговорить то, что рвалось изнутри, пусть даже не людям, а небу.

— О, Нараяна, почему сын не хочет помогать нам с ремонтом в доме? — обратилась я к Богу, и голос мой звучал не как молитва, а как усталый, горький вопрос, в котором скопилось всё: и обида на Ника, и усталость от бесконечных «я сейчас», и страх, что мы не успеем утеплить дом до зимы. — Он устроился на работу и совсем отстранился от дома, от ответственности, стоящей перед нами всеми, от обязанностей помогать друг другу, ведь мы все — члены одной семьи. Что с детьми сейчас не так, Нараяна? Разве я была таким ребёнком для своих родителей? Нет! — слова вырывались наружу, будто хотели унести с собой хоть часть тяжести, которая давила на грудь.

Тишина ответила мне не сразу. Она будто прислушивалась, собирала мои слова, чтобы потом вернуть их в другом звучании. И наконец в сознании прозвучал знакомый голос — спокойный, бархатный, без упрёка, но с той твёрдостью, которая не позволяет прятаться за оправданиями:

— Тебе надо изучить ведическую астрологию. Там много ответов для тебя уготовлено. И придёт день, когда ты получишь много знаний именно из этой науки, — сказал Нараяна.

Я горько усмехнулась, и эта усмешка прозвучала в тишине двора почти как чужой звук.

— Мне сестра делала гороскоп, — ответила я, будто оправдываясь перед ним за то, что уже пыталась искать ответы, но не там, где нужно. — У меня Раху в пятом доме, управитель пятого дома — Марс, Марс в шестом доме, в доме борьбы, долгов, нетрадиционной медицины. Раху — в доме детей. Сестра говорила мне, что Раху всё расширяет, поэтому у меня будет много детей. Если есть те, у кого проблемы с рождением детей, то у меня, наоборот, всё иначе. Это так и есть, поистине у меня их трое. Но что же с их воспитанием? Сына я должна привести к Богу, но как? Он не имеет даже основы добродетельных качеств — такого, например, как желание помочь старшим женщинам в доме! Как я поведу его за собой к тебе, к Шиве, когда я не имею авторитета у него? Его авторитет — это деньги! — в этих словах слышалась не только горечь, но и старая, глубоко спрятанная боль: я чувствовала себя беспомощной перед тем, как мир менял ценности, подменяя уважение выгодой, а заботу — независимостью.

— Успокойся, Туласи. В нужный момент я обязательно тебе помогу, — ответил Нараяна, и в его голосе было столько тихой уверенности, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и поверить ему безоговорочно, как верят ребёнку, который обещает, что гроза скоро закончится.

— Нам так много надо сделать по ремонту, мы с мамкой очень нервничаем по этому поводу. Чандра помогать мне не хочет: он многое умеет и делает всё аккуратно, но ему всегда некогда или он всегда уставший. Теперь и сын ведёт себя подобным образом! Нараяна, что нам делать?! — голос мой дрогнул, и я вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком — не от слёз, а от того, что слишком долго приходилось быть сильной, держать всё под контролем и не позволять себе признать, что я просто не справляюсь.

— Успокойся! Ремонт будет завершён в срок! Наберись терпения! — его слова прозвучали как тихий, но твёрдый приказ, который нельзя оспорить, но можно либо принять, либо продолжать спорить.

Как и раньше, Нараяна дал мне подсказку — начать изучать ведическую астрологию. Но мой ум был занят суетой, ремонтом, переживаниями о том, что мы не успеем всё завершить к зиме. Суета насущных дней была ближе к моему сердцу и уму, чем любые предсказания и небесные знаки. Даже сам Бог не смог переубедить меня перестать переживать, перестать суетиться, хотя он говорил со мной так ясно, будто каждое слово высекалось на камне.

Я умела слышать и говорить с Богом, но так и не могла с первых его слов понять его до конца, принять его слова, принять подсказки. А за всем этим скрывалось обычное недоверие, тихое и упрямое, которое я даже не осознавала и не приняла бы, скажи мне кто об этом. Оно жило во мне как привычка всё держать под контролем, как страх, что если я хоть на минуту перестану беспокоиться, мир рухнет. И в этом была моя главная борьба — не с ремонтом, не с непослушным сыном, а с собственным упрямством, которое заставляло меня снова и снова доказывать, что я всё могу сама.

Глава 5. Возвращение в ярость

Ремонтных работ на лето у нас было запланировано столько, что список, исписанный мелким почерком, казался картой какой‑то далёкой, трудной земли, где на каждом шагу поджидают препятствия. Нужно было утеплить не только стены и крышу, но и обшить металлом низ дома — февральские ветра здесь были не просто ветром, а настоящей стихией: они подкидывали дом, будто игрушку, и он трясся до самых балок, до самой сердцевины, заставляя нас торопиться, чтобы успеть до холодов.

Внутри дома мы с Мангаликой уже почти завершили обшивку, но столкнулись с тем, что никак не могли преодолеть сами: на самом верху, ближе к потолку, нужно было прикрепить мягкие панели, которыми мы заменили обои и которыми теперь был обклеен весь дом. Но ни я, ни Мангалика не могли стоять на лестнице — у обеих кружилась голова, стоило только подняться выше третьего ступенька. Лестница была старой, шаткой, её деревянные перекладины скрипели под каждым движением, а перила едва держались, будто сами просили не испытывать их прочность.

— Мне снова придётся просить о помощи Ника? — сказала я, глядя на Мангалику, которая переставляла лестницу в коридоре от одного дверного проёма к другому, тяжело вздыхая и прикидывая, куда бы её поставить, чтобы хоть немного дотянуться.

— Ну а что делать? Как мы там клеить будем? Зачем здесь сделали такие высокие потолки? — отвечала Мангалика, закрывая банку с клеем и убирая панели в стопку, понимая, что дальше мы сделать не можем. В её голосе слышалась не только усталость, но и лёгкая обида на эти потолки, на эту лестницу, на всё, что вдруг стало выше и тяжелее, чем казалось вначале. — Лестница вся шатается, у меня тоже кружится голова.

Вечером пришёл Ник. Он зашёл на кухню, усталый, с запахом моря и ветра, который всегда тянулся за ним после смены на пляже, и сел ужинать. Мангалика накрывала на стол, привычно расставляя тарелки и чашки, а я присела на стул рядом с ним, стараясь говорить спокойно, без упрёка, но с той твёрдостью, которая появляется, когда понимаешь, что тянуть больше нельзя.

— Никлаус, нам осталось совсем немного, но рядом с потолком ни я, ни бабуля не можем достать — нам не хватает роста. Ты поклей панели, у тебя выше рост, — попросила я, и в этих словах не было просьбы о подвиге, а была простая, бытовая нужда, которую мог закрыть только он.

— Я всё сделаю! — ответил он и начал есть свой ужин, будто это обещание уже снимало с него всю тяжесть, будто одно слово могло заменить дело.

Но я не хотела снова повторять тот же путь, когда обещания растягивались на недели, а работа так и оставалась недоделанной.

— Я хочу договориться с тобой иначе, не как в прошлый раз, когда ты больше трёх недель мурыжил нас. Давай договоримся: если завтра ты не выполнишь обещание, тогда впредь ты не пойдёшь на работу. Тебе нет восемнадцати, и ты не можешь работать полный световой день по закону. Сегодня дай мне обещание, что сделаешь всё завтра, — сказала я, и голос мой звучал ровно, но в нём чувствовалась граница, которую я больше не готова была размывать.

— Тогда и ты держи свои обещания! — резко ответил он, не поднимая глаз, будто эти слова были щитом, которым он прикрывался от моего требования.

— Приведи в качестве примера хоть один случай, когда я своего слова не сдержала? — возмутилась я, чувствуя, как внутри начинает подниматься горячая волна раздражения.

— Да, много раз так было, но ты просто их не помнишь! — бурчал он сквозь набитый рот, и в его голосе слышалась не столько обида, сколько привычка идти до конца, упираться, даже когда спорить уже не о чем.

— Ну раз я не помню, ты напомни мне! Докажи, что то, что ты говоришь, — правда. Если у тебя будет пример из твоей памяти, раз я не помню, — настаивала я, стараясь удержать разговор в плоскости фактов, а не эмоций.

— Чего мне вспоминать, ты обещала мне купить компьютер, но после сказала, что он наш, а не мой! — выпалил он, будто доставал из памяти самое обидное, самое колючее.

— Компьютер‑то я купила. Обещание своё выполнила, а то, что компьютер не твой, а всей семьи, — так это правильно. Не доказал, а наоборот, подтвердил факт того, что я своё слово держу. Тут вопрос к тебе: в чём разница твоего и нашего? — ответила я, и в моих словах слышалось не торжество, а усталое объяснение, которое приходилось повторять снова и снова.

— Ты всегда побеждаешь меня в борьбе слов, но факт остаётся фактом: ты своё слово не сдерживала много раз! — продолжал он, и в этом упорстве было что‑то детское, упрямое, будто он цеплялся за старые обиды, потому что не знал, как иначе защитить своё право на недовольство.

— Факт — это то, что доказано. А о чём говоришь ты — так это о своём эгоизме, — сказала я, и эти слова прозвучали резче, чем хотелось, но я уже не могла их смягчить.

— Ты красила мне волосы в чёрный цвет! Сейчас мои волосы выгорели на солнце, но раньше надо мной здесь мужики смеялись, потому что они поняли, что у меня крашеные волосы, — выкрикнул он, вытаскивая из прошлого ещё одну обиду, которая, видимо, сидела в нём глубоко и больно.

— Я тебе никогда не красила волосы! Напомнить тебе, как это происходило? Я красила свои волосы, ты подбегал ко мне, просил покрасить тебя. Я отказывала. После ты шёл к бабушке, и она остатками моей краски окрашивала твои волосы. Причём тут я? Сейчас, живя на Кавказе, ты понял, что красить волосы для парня — это не нормально? — рассмеялась я, пытаясь перевести всё в шутку, снять напряжение, но смех мой прозвучал не весело, а устало, будто я смеялась не над ним, а над тем, как мы снова и снова спотыкаемся о старые мелочи.

Ник не мог успокоиться. У него была эта привычка — идти до конца, не сдаваться, даже когда спор уже потерял смысл. В детстве всё это обычно заканчивалось ремнём, после которого он приходил в чувства, замолкал и будто сбрасывал с себя эту упрямую броню. Сейчас, в свои семнадцать лет, он оставался всё тем же — с той же привычкой спорить до последнего, позориться и не отступать, даже когда понимал, что заходит слишком далеко.

— Когда мне будет восемнадцать лет, я уйду и буду жить далеко от вас! Я не буду жить с вами. Скорей бы восемнадцать! — выкрикнул он и хлопнул дверью, потом ещё раз, будто каждый хлопок должен был подчеркнуть серьёзность его слов. Он топал по дому, и каждый шаг звучал как протест, как обещание, которое он давал не столько нам, сколько себе.

— В восемнадцать ты пойдёшь в армию, и твоё желание исполнится, дебил! — рассмеялась бабуля, стоя на крыльце при открытой входной двери. Её смех был грубоватым, но в нём слышалась не злоба, а привычная, домашняя насмешка, которой она всегда сбивала пафос и важность любых угроз.

Её слова огорчили Ника, и он вышел на крыльцо, остановился напротив неё и резко бросил:

— Эй!

В этот момент бабуля как раз проходила мимо с пустым пластиковым ведром в руке. На его «Эй» она, не раздумывая, дала ему этим ведром по голове — не сильно, но ощутимо, так, чтобы встряхнуть, вернуть в реальность, где нельзя обращаться к старшим с таким тоном.

Ник, пытаясь отскочить, размахался руками, скорчил гримасу и проматерился в её сторону. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и злые, и будто разорвали тонкую ткань привычного быта, где даже ссоры были частью жизни, но не выходили за рамки уважения.

Услышав его слова, я мгновенно вернулась в состояние ярости. Внутри будто щёлкнуло что‑то, и огонь вспыхнул во всём теле — резкий, горячий, неуправляемый. Я быстрым шагом вышла из кухни, направляясь туда, где всё происходило.

Я вновь вошла в состояние МахаКали — в ту форму, которую домашние знали и которой немного боялись, потому что из неё я возвращалась не сразу, и каждый раз это был трудный путь назад. Контролировать себя в этот момент было непросто: речь становилась резкой и колкой, решительностью наполнялась каждая клетка тела, а мир сужался до одной точки — до того, кто переступил черту.

Все замерли. Даже ветер будто притих, прислушиваясь к тому, что сейчас произойдёт.

Я вышла на крыльцо. Тело было напряжено, как натянутая струна, и я выставила в сторону Ника указательный палец — не как угрозу, а как границу, которую он пересёк. Бабуля замерла, держа в руках пустое ведро, и смотрела на меня, ожидая, что будет дальше, готовая либо поддержать, либо остановить, если я зайду слишком далеко.

— Мать в ответе за воспитание детей. Ты жил с отцом девять лет. Всё, что сейчас демонстрируешь нам, — это плоды его воспитания. Я, твоя мать, она, твоя бабушка, — мы две недели просили тебя о помощи, и ты не помог. На все наши просьбы реакция всегда одна — бездействие. Сегодня я приняла решение, что отныне я более не являюсь твоей матерью. Я больше не ответственна за твои поступки. Ты отдельная личность, оскорбившая свою бабушку и поступками, и речами. Бабушка живёт в невежестве твоего отношения к ней. Ты позвал её словом «Эй»? В твоей речи — только невежество. Не смей называть меня матерью, обращаться ко мне со словами «мама». Отныне тебе придётся заслужить положение сына. За жизнь с тобой я выслушала много оскорблений: «Зачем мне такая мать?» — говорил ты мне не раз. Ты добился успеха в невежестве. Ты добился того, что как к сыну я не обращусь к тебе. Шива обязательно придёт научить тебя уважению к старшим, уважению к женщинам своего дома! — слова вылетали из меня, как стрелы, и каждая попадала в цель, потому что была правдой, которую я долго держала внутри.

Я не сводила глаз, смотрела ему прямо в глаза и увидела, как в них начинают наворачиваться слёзы. Он молчал, осознавая, что сегодня позволил себе слишком многое, но ничего не мог поделать — слова и поступки уже вылетели, и теперь ему предстояло жить с их последствиями.

Я опустила указательный палец и вдруг почувствовала, что наговорила больше, чем нужно было. Внутри всё ещё гудело, как натянутый барабан, и я пыталась успокоиться, глубоко дыша, выдыхая этот жар, этот пар огня Кали, который не хотел уходить.

Присев на крыльцо, я взяла караталы — медные тарелочки, которые мы использовали для воспевания мантры Кришне. Включила мантру и со всей душой запела: «Харе Кришна…», надеясь, что звук и ритм помогут вернуть равновесие, успокоить бурю внутри. Но успокоение не приходило — оно будто пряталось где‑то за этой вспышкой, не желая показываться.

Тогда я вспомнила одну историю Нараяны и стала крутить в голове картинки из легенды о преданном Нараяны по имени Прахлада — о мальчике, который оставался верен Богу, несмотря на гнев отца, на угрозы и на весь мир, который хотел заставить его отречься. В этой истории было что‑то знакомое, будто она говорила со мной на языке, который я понимала без слов, и постепенно, сквозь шум собственных мыслей, сквозь остатки гнева, я начала слышать тишину — ту самую, в которой можно было снова дышать.

Глава 6. История Прахлады, преданного Нараяны

Пока во мне всё ещё гудела тяжёлая, раскалённая тишина после ссоры, мысли сами собой потянулись к древним сказаниям — к тем историям, где боль и верность сплетаются так тесно, что одно невозможно отделить от другого. И перед внутренним взором встала история Прахлады — чистая, как звон колокольчика, и острая, как лезвие.

Отец Прахлады был асуром — могучим, грозным демоном, чьё имя заставляло дрожать даже горы. В его дворце, выточенном из чёрного камня и украшенном самоцветами, царил культ силы и власти, а не любви и смирения. Он не просто не разрешал сыну молиться Нараяне — он запрещал даже шептать это имя, будто оно было ядом, способным отравить саму основу его царства. Но Прахлада, едва научившись говорить, уже шептал: «Ом намо Нараяна». И с каждым вдохом, с каждым ударом сердца он повторял эти слова — не как заклинание, а как дыхание, без которого нельзя жить.

Он посвящал Нараяне всё: и утренний луч, скользнувший по полу его комнаты, и тихий шёпот ветра в саду, и даже те мгновения, когда отец, нахмурив брови, смотрел на него с холодным недоумением. Для Прахлады не существовало времени, когда он не думал бы о Боге: каждая секунда его жизни была молитвой, каждый шаг — преданностью.

Гнев отца рос, как грозовая туча, становясь всё тяжелее и темнее, пока наконец не разразился бурей. В ярости асур решил убить сына — и не одним ударом, а множеством, будто хотел стереть саму память о его преданности. Он бросал Прахладу в пылающие костры, сбрасывал с отвесных скал, приказывал топтать слонами, травил ядами, пронзал копьями — но каждый раз мальчик оставался невредим. Не потому, что был неуязвим от природы, а потому, что Нараяна держал его в своей ладони, как хрупкий цветок, который нельзя повредить даже ураганом. Бог спасал его раз за разом, и каждый раз чудо было не громким, а тихим — как будто сама вселенная шептала: «Он под моей защитой».

Но однажды терпение Нараяны лопнуло. Гнев асура был не просто жестокостью — это было отрицание самой сути добра, вызов самой любви. И тогда Нараяна пришёл на землю в облике Нарасимхи — в форме человека‑льва: с телом человека, но с головой льва, с когтями, острыми, как молнии, и с глазами, в которых пылал огонь справедливости. В тот миг, когда Нарасимха явился, даже камни в стенах дворца задрожали, а тени разбежались, будто испугавшись света, который был одновременно и теплом, и пламенем.

Он убил отца Прахлады — не с радостью, а с тяжестью, потому что даже правосудие оставляет шрамы. Но, свершив возмездие, Нараяна не смог выйти из формы Нарасимхи. Ярость, рождённая справедливым гневом, оказалась такой мощной, что сама начала управлять им, затягивая в водоворот, из которого не было выхода. Его дыхание стало громом, а взгляд — молнией, и даже боги не решались приблизиться к нему, боясь, что этот огонь поглотит и их.

Тогда Шива предстал перед ним — не в привычном облике милосердного разрушителя, а в своей самой грозной, первозданной форме: как кентавр с крыльями, чьи перья были чёрными, как ночь, а копыта высекали искры из самой ткани пространства. Два великих начала — созидание и разрушение, гнев и покой — встретились в битве, которая не была сражением за власть, а была схваткой стихий, ищущих равновесие.

В шуме этой битвы, среди раскатов грома и вспышек света, Шива обращался к Вишну (Нараяне), и голос его звучал не как приказ, а как напоминание о том, кем он был до того, как стал гневом:

— Прими свою форму Вишну. Успокойся. Нараяна, прими свою форму, — говорил он, и в этих словах была не сила, а нежность, способная укротить даже бурю.

И Нараяна услышал. Не ушами, а сердцем — тем самым сердцем, которое помнило, что его суть — не ярость, а любовь. Он выдохнул, и пламя вокруг него стало тише, а форма Нарасимхи растаяла, как туман под солнцем, возвращая ему облик Вишну — спокойный, величественный, наполненный светом, который не обжигает, а согревает.

Подобно этому состоянию Нарасимхи, я не могла успокоиться и выйти из своей ярости. Внутри всё ещё ревел тот же огонь — не злой, а обиженный, уставший, будто он копился годами и теперь требовал выхода. Мне казалось, что, если я сейчас не скажу всего, не выставлю эту границу, она растворится, и меня снова начнут не замечать, как будто мои просьбы и боль — это просто шум, который можно переждать.

Но в истории Прахлады было ещё кое‑что, о чём я вспомнила, когда первые горячие волны начали понемногу стихать. Было не только противостояние отца и сына, не только гнев и защита — было ещё и то, как Прахлада, даже видя ярость отца, даже слыша угрозы смерти, не переставал любить. Он не отвечал ненавистью на ненависть, не пытался доказать свою правоту криком — он просто продолжал шептать: «Ом намо Нараяна», будто в этих словах было всё: и сила, и покой, и ответ на любой вопрос.

Я сидела на крыльце, сжимая в руках караталы, и пыталась найти в себе хоть каплю этого тихого мужества. Не того, что кричит и ставит границы, а того, что просто остаётся верным, даже когда весь мир против. И пусть я не могла сейчас быть такой же безмятежной, как Прахлада, — но я могла хотя бы попытаться не дать своей ярости стать мной. Могла попытаться услышать не только обиду, но и то, что лежало под ней: усталость, страх, желание, чтобы меня услышали не через крик, а через простое «я здесь, помоги мне».

История Прахлады не давала мне готового решения, но она давала опору — как старый, надёжный столб, к которому можно прислониться, когда ноги уже не держат. И, держа в руках караталы и чувствуя их прохладный металл, я снова запела мантру, на этот раз не пытаясь заглушить бурю, а словно приглашая её утихнуть, стать тише, раствориться в ритме, который старше любого гнева.

Глава 7. Звуки Небесного мира

Я пела махамантру, и с каждым звуком, с каждым слогом пространство вокруг будто становилось тоньше, прозрачнее, и сквозь эту тонкую завесу я ощущала присутствие Нараяны — не как образ, не как мысль, а как тёплый, спокойный свет, который касался души, не обжигая, а согревая. Звон караталов рассыпался по округе тонкими, чистыми искрами, похожими на капли росы, которые падают на листья ранним утром, и каждая такая капля звенела долго, не спеша растворяться в воздухе.

— Нараяна… До рождения сына, когда мне было шесть лет, я знала, что у меня родится первым сын. У меня было знание, будто кто‑то тихо прошептал мне это на ухо, когда я стояла под старым деревом во дворе и смотрела на звёзды. Я знала: моя обязанность — воспитать его духовной личностью. Но я не знаю, как сделать это! У меня не получается. Я больше не могу сносить его слова, оскорбления, невежество. Я не справилась с задачей, поставленной передо мной. Он помнит только обиды, копит их, наслаждается ими, будто они — его щит и его оружие. Он вырос неблагодарным. Я больше не могу. Он обзывает меня, посылает, — обращалась я к Богу, и голос мой звучал не как жалоба, а как признание поражения, горькое и тяжёлое, как камень, который слишком долго несли в руках.

— Ты хочешь ему наказания от меня? — спросил Нараяна, и в его вопросе не было ни насмешки, ни упрёка — только спокойное ожидание моего ответа, будто он давал мне право выбрать, какой путь мы пройдём дальше.

— Да! — выдохнула я, и это «да» прозвучало как крик, вырвавшийся из самой глубины, где пряталась обида, усталость и желание, чтобы кто‑то наконец увидел, как мне тяжело.

— Давай подумаем! — играл со мной Нараяна, не торопясь, будто раскладывал перед нами невидимые карты, где каждый вариант был не просто решением, а дорогой, по которой придётся идти до конца. — Если твой сын заболеет, то это наказание для тебя. Ты не сможешь вылечить его по причине того, что болезнь будет моим наказанием. Но у меня есть для тебя предложение. Впусти болезнь в себя. Это будет наказанием для него. Если ты даёшь согласие на это, тогда ты должна знать и о рисках. Из этой истории можно будет выйти только по одному из трёх путей. Первый: тебе поможет Чандра. Вовремя он окажет нужные действия в твою сторону. Второй: ты умрёшь и получишь освобождение, твой сын получит ношу, с которой продолжит жить, и это сильно изменит его жизнь и его самого. Чувство вины поставит его на правильный путь. Твоя жертва будет оправданной.

— А третий путь? Ты не сказал о третьем! — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха перед неизвестностью, но в то же время в этом страхе было и любопытство — будто я стояла на краю обрыва и хотела заглянуть вниз, чтобы увидеть, что там, в темноте.

— Третий ещё не известен. Не пришло время знать о нём, но он есть! — ответил Нараяна спокойно, как человек, который знает больше, чем может рассказать, и доверяет времени раскрыть остальное.

— Хорошо. Я даю своё согласие на болезнь, но только она должна быть такой, чтобы я была в здравом уме и не гадила под себя. Чтобы могла ходить. Чтобы не стала обузой, которую нужно носить на руках, — сказала я твёрдо, будто заключала сделку, где каждая оговорка была важна, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.

— Хорошо, — согласился он.

Завершив разговор с Нараяной, я убрала в сторону караталы. Их звон ещё долго звучал в ушах, как эхо, которое не хочет уходить. Я встала с крыльца и гордо пошла в сторону матери и сына, которые на улице рядом с септиком копали грядку для цветов. Земля была рыхлой, тёмной, пахла дождём и корнями, и они работали молча, будто пытались этой работой заглушить что‑то внутри себя.

Я подошла к ним, чувствуя, как в груди бьётся тяжёлое, решительное сердце, и сказала сыну, который стоял в наушниках, с лицом, застывшим в привычном выражении безразличия: