Нараяна. Божественные следы. книга 2

Туласи Андроникиди

Нараяна. Божественные следы. книга 2

Книга основана на реальных событиях. Все имена и фамилии изменены.

Истории, собранные на этих страницах, могут оказаться лишь иллюзией — или тонкой игрой ума, где грань между пережитым и придуманным стирается от одного неверного вдоха.

Глава 1. Диалог с Богом

Весна 2021 года. Лооустоун.

В доме пахло тёплой древесиной, свежеиспечённым хлебом и чуть — совсем едва — дымом от благовоний, которые я зажгла ещё утром. Окно было приоткрыто, и сквозь тонкую занавеску в комнату пробирался солнечный свет — не ровный, а дроблёный, будто просеянный сквозь листву. На подоконнике застыли пылинки, кружась в этом золотистом потоке, и казалось, что сам воздух здесь был гуще, насыщеннее, словно в нём оседали не только частицы пыли, но и чьи‑то невысказанные мысли.

Я сидела на кухонном диване, держа спину прямой, как учили, и тихо, но отчётливо произносила:

— Ом Намо Нараяная намаха…

Слова ложились в тишину дома, как гладкие камни в спокойную воду — без всплеска, но с глубоким следом. И тут ко мне подошла Модага. Она не умела выговаривать сложные имена, не могла удержать на языке тяжёлые, звенящие слоги Кришны и Нараяны, поэтому тянулась к тому, что было ей ближе, понятнее, теплее. Она присаживалась рядом, прижималась ко мне боком, так, что я чувствовала её маленькое, горячее тело, и начинала шептать свою мантру — Шиве. Её голос был негромким, но упрямым, как ручеёк, который пробивается сквозь камни.

Мы медитировали вместе, две разные мантры сплетались в одну, простую, домашнюю молитву, и в этой простоте было что‑то удивительно правильное.

И вдруг, прямо посреди этого тихого дуэта, в тишине ума прозвучал другой голос — сладкий, бархатный, обволакивающий, как тёплый мёд.

— Туласи, — позвал меня по имени Нараяна.

— Я слышу тебя! — ответила я сразу, без паузы, будто ждала этого зова всю жизнь.

Мне не нужно было уходить в глубокую медитацию, погружаться в безмолвие, чтобы услышать Бога. Достаточно было состояния тихого ума — такого, какое бывает ранним утром, когда дом ещё спит, а ты сидишь у окна и смотришь, как небо медленно меняет цвет. Вот и сейчас: я произносила мантру Нараяне, ощущала его присутствие рядом, слышала его, могла отвечать ему словами или мыслями. Так я делала уже давно, ещё до переезда в Лооустоун, будто между нами была натянута тонкая, но прочная нить, которую не рвали ни расстояния, ни суета дней.

— Туласи, помнишь, когда тебе было семь лет? Летом с сестрой и родителями вы жили на даче, вдали от города? — спросил Нараяна, и его голос звучал не снаружи, а где‑то внутри, как воспоминание, которое вдруг стало громче всех остальных.

— Конечно, помню! — ответила я, и перед глазами тут же встала та самая дорога, по которой мы возвращались с дачи в город. Пыльная, серая, с редкими кустами по обочинам, она будто делила жизнь на «до» и «после».

Три месяца одиночества, проведённые только в определённом кругу — семья, огород, тишина, — сделали меня непривычной к городской суете. Когда мы вернулись к сверстникам, я с пугающей остротой ощутила ложь ровесников: как они дразнили друг друга, обзывали, обижали, как вся их дружба заключалась в том, чтобы дружить против кого‑то. За лето я отвыкла от лжи, от чувства соперничества, от желания обидеть кого‑то, но спустя время, вернувшись в город, я, как и моя подружка Маринка, вновь начинала врать всем подряд и просто так. Не из злости, не из выгоды, а будто сама атмосфера города требовала этого, будто ложь была частью воздуха, которым мы дышали.

— Почему, вспоминая своё детство, проведённое на даче, ты вспоминаешь именно этот момент? — спросил Нараяна.

— Нет, я просто в детстве ярко ощутила этот контраст. И то, что я вновь начинала лгать, — это была не моя привычка, а зараза, прилипавшая ко мне. По моей воле, в обществе детей… И по сей день я не могу дать себе ответ на вопрос: почему я так же, как и другие, начинала лгать? Зачем? Почему я не могла удержать честного слова? — возмущалась я, и в этом возмущении слышалась не только горечь, но и старая, не заживающая обида на саму себя.

— Но, живя на даче, ты тоже не была до конца честной по отношению к своим родителям. Они не разрешали тебе одной ходить купаться. Тем не менее ты уходила гулять, шла на канал, плавала на глубине, после ждала, когда твоя одежда обсохнет на солнце, и возвращалась домой, — напомнил Нараяна спокойно, без упрёка, просто как человек, который видит всю картину целиком.

— Меня ни разу не спросили, ходила ли я купаться или нет. Это не может быть ложью, я не лгала. Но на дачах не было детей, соседи приезжали редко. Была только я, моя сестра, мамка и отец, который приезжал вечером с работы. Говорить было не с кем. Был огород, грядки. Мы собирали клубнику, сажали помидоры, огурцы, поливали, пололи, а вечерами собирались семьёй, сидели на крыльце и слушали пение мамки, которому аккомпанировали светлячки и лягушки. В те вечера казалось, что весь мир поёт вместе с ней, и даже темнота была не страшной, а уютной, как мягкое одеяло, — говорила я, и слова мои звучали не как оправдание, а как попытка удержать в памяти тот кусочек жизни, который был настоящим, без прикрас.

— Вспомни: однажды, возвращаясь домой после очередного купания, ты шла по улице между другими дачами, как впервые услышала меня? — спросил Нараяна, и в его голосе послышалось что‑то похожее на улыбку.

— Я?! Я слышала тебя в детстве?! Нет, не помню! — ответила я, искренне удивляясь.

— Ты не помнишь, как в твоём сознании появился образ о твоём сыне? Образ, который пришёл к тебе: что в будущем, когда ты вырастишь, первым у тебя родится сын, и тебе нужно будет взрастить в нём веру в Бога, привести его к Богу. В тот день этот образ дал тебе я, — говорил Нараяна ровно, но каждое его слово падало в душу, как капля в тихий пруд, расходясь кругами.

— Я помню этот момент, — удивлённо ответила я, чувствуя, как внутри что‑то сдвигается, как будто старая картинка вдруг встала на своё место. — У меня не было понимания, что данный образ пришёл от тебя. Я полагала, что это подобно предсказанию, ясновидению.

— Тогда ты не знала моих имён, но получала от меня образы. Получала тот запах вишни, что ты часто чувствовала, стоя у окна в своей комнате в квартире, в посёлке Пробуждение. Ты вообще когда‑нибудь задумывалась, почему ты родилась в посёлке Пробуждение? Такое интересное название. Почему не в Взлётном, не в Весёлом, почему в Пробуждении? — спросил он, и в этих словах слышался не просто вопрос, а приглашение посмотреть на свою жизнь под другим углом.

— Нет, не думала! — ответила я и вдруг впервые действительно задумалась об этом, ощутив, как простое название места вдруг наполнилось смыслом, словно все эти годы оно ждало, когда я его замечу.

— Ничего не происходит в жизни не для тебя. Даже в паспорте у всех, кто живёт в посёлке Пробуждение, написано место рождения — город Энгельс, а у тебя вместо города — посёлок Пробуждение. Это не ошибка. Это слово раз за разом напоминает тебе в твоём же паспорте, зачем ты здесь! — сказал Нараяна, и голос его стал глубже, твёрже, как будто он передавал мне не просто мысль, а ключ.

— Зачем я здесь?! — спросила я, и в этом вопросе звучала не только жажда ответа, но и готовность его принять.

— Пробудись, Туласи! Пробудись, Туласи! — произнёс Нараяна дважды, и эти слова прозвучали как удар колокола — не громкий, но такой, что вибрирует в груди, заставляя сердце биться в другом ритме.

Я завершила медитацию, вышла из неё, но ощущение его присутствия ещё долго оставалось со мной — как лёгкий холодок на коже после ветра, который уже стих.

«Почему сегодня Нараяна напомнил мне о моём детстве? О том, что первым у меня родится сын? Так и произошло в жизни: первым родился у меня Никлаус. Я очень хорошо помню тот день откровения. Он был подобен тому, как с небес разлились лучи солнца, и я увидела образы в своём сознании. Я никогда и не думала, что знание пришло от самого Бога! Тогда я и сама не знала Бога», — размышляла я, ещё в тот момент не предполагая, что сам Нараяна приготовил для меня свои божественные лилы — игры богов, в которых каждая деталь имела значение, а каждый шаг был частью большого, пока ещё невидимого узора.

Глава 2. Лооустоун

Апрель 2021 года.

В Горном Лооустоуне мы прожили почти пару месяцев, и к этому времени воздух здесь уже успел стать своим — густым, напоённым запахом влажной земли, цветущей акации и дыма из печных труб. Но для детей эта новизна не была радостью: им не просто было свыкнуться с мыслью, что городская жизнь закончилась, будто кто‑то выдернул вилку из розетки, и привычный, шумный мир исчез.

Утро начиналось с крика петухов с соседних участков — резкого, настойчивого, будто они нарочно старались разбудить всех раньше солнца. Едва успев протереть глаза, дети выходили на прогулку по окрестностям и собирали коровьи лепёшки — не из каприза, не из веселья, а потому что без этого не сформировать грядки, не дать земле силы родить. Для Еситы это было почти оскорблением: она ходила с маленьким ведёрком, морщила нос и будто каждым шагом подчёркивала, что её место — не здесь.

Бабуля тем временем вела свою тихую войну со слизняками: охотилась за ними, ловко подхватывала палочкой и складывала в ведёрко с мыльным раствором. Потом выносила «утопленников» за пределы двора и выливала на свободной территории — ей казалось, что так гуманнее. Мой метод ей не нравился. Я наступала на слизняка ногой, ждала того самого короткого, почти неслышного звука и громко, с театральным пафосом выкрикивала:

— С освобождением! С мокши!

Мангалика качала головой, поджимала губы, но в её недовольстве не было настоящей злости — скорее, это была забота о каждой живой душе, даже такой скользкой и нежеланной.

После работ, после прогулок, когда солнце уже поднималось выше и начинало припекать, мы собирались рядом с Шивалингамом, пили чай из толстостенных чашек, которые грели ладони, и наслаждались видами. Горы стояли вокруг, будто стражи, молчаливые и вечные, а внизу, в долине, тянулась тонкая лента дороги, по которой редко проезжали машины. В эти минуты время будто замедлялось, растягивалось, как тёплая смола, и даже самые простые вещи — чашка чая, луч солнца на камне, тихий голос Мангалики — становились чем‑то особенным.

Однажды на таких посиделках Есита, устав сдерживать раздражение, повернулась ко мне и выпалила:

— Мам, я на такую жизнь не подписывалась! Собирать коровье говно — не такой жизни я ждала.

— Что бы мы сейчас делали в квартире? Только представь! — спросила я, стараясь не звучать как наставница, а просто предложить ей другую картинку.

— Я бы с подругами гуляла и тыкала в телефон, а не говно собирала, — буркнула она, и в её словах слышалась не столько обида, сколько тоска по тому, что казалось ей нормальным: по шуму города, по мельканию экранов, по разговорам ни о чём, которые вдруг стали казаться самыми важными.

— Вы вырастете и спуститесь с гор вниз, в город, в эту бессмысленную гонку жизни. А я с ней закончила, — сказала я спокойно, и в этих словах не было ни упрёка, ни торжества — просто констатация факта, который я приняла как свою правду.

— Как здесь скучно! — добавил Ник, поддерживая сестру. Его голос звучал не капризно, а устало, будто сама тишина гор давила на него, не давая дышать свободно.

— Вас трое. Придумайте, во что вы можете поиграть! Мы тоже были детьми, и взрослые нас не веселили: они работали, а мы сами придумывали игры. И вы придумайте, — ответила им бабуля, и в её голосе слышалась та спокойная уверенность, которая приходит с годами: она знала, что скука — это не враг, а пространство, в котором рождается воображение.

— Есита, чего ты жалуешься, собирая в маленькое ведёрко какахи? Ты попробуй дрова потаскай, попробуй вскопай эту глину, которую приходится копать мне. Лучше не жалуйся: ты ничего сложного не делаешь! — смеясь, отвечал брат сестре, и в его шутке не было жестокости — только попытка перевести всё в игру, сделать тяжесть дня чуть легче.

И всё же именно эта скука, это ощущение пустоты, которую нечем заполнить, сплотило брата и двух сестёр. Они начали придумывать игры — простые, дикие, полные детского азарта. То строили «крепость» из старых досок и камней, то устраивали «экспедиции» к ручью, то разыгрывали целые спектакли, где каждый был и королём, и драконом, и мудрецом. Их заразительный хохот раздавался по всей округе нашего двора, и с каждым смехом дом будто становился теплее, а горы — чуть дружелюбнее.

Мы с мамкой ранним утром выгуливали пса — он бежал впереди, нюхал каждый куст, каждый камень, будто пытался прочитать всю историю этого места. По пути мы находили заброшенные дачные участки, давно оставленные людьми, но не забытые природой. Плодовые деревья там росли свободно, без заботы и обрезки, и весной казались особенно пышными, будто хотели доказать, что могут быть красивыми даже без человеческого внимания. Мы собирали зимбилак — эти тонкие, колючие усы, которые цеплялись за одежду и оставляли на коже едва заметные царапины. Потом жарили его, закатывали в банки, и зимой этот вкус напоминал о весне, о терпком запахе земли и о том, как хорошо просто быть живым.

Ещё мы откапывали саженцы роз, которые больше всего нравились нам, — не какие‑то редкие, дорогие, а те, что росли сами по себе, будто природа сама решила подарить их нам. Высаживали у себя во дворе, ухаживали за ними, и каждый раскрывшийся бутон казался маленькой победой, знаком того, что мы не просто живём здесь, а делаем это место своим.

Дома потихоньку делали ремонт: утепляли стены, заделывали щели, красили ставни, создавали уют и теплоту, которая не зависела от погоды. И в свободное от работ и обязанностей время мы снова собирались около Шивалингама, воспевали мантры Шри Кришне и Богу Богов Махадеву. В этих звуках, в этом ритме, который объединял наши голоса, было что‑то древнее, надёжное, будто мы прикасались к чему‑то большему, чем просто семья.

Были только мы, наша семья, наши Боги и общение между собой — простое, без прикрас, но оттого ещё более ценное.

Как однажды в нашу жизнь зашёл коневод Чандра. Он появился будто из самой горы — внезапно, уверенно, с той спокойной силой, которая бывает у людей, привыкших к ветру и дальним дорогам. Он помог устроить сына на работу, потому что Ник бросил учёбу в десятом классе, и это решение висело над нами, как тяжёлое облако, готовое пролиться дождём. Чандра не задавал лишних вопросов, не читал нотаций — просто сделал то, что мог, и этим снял с нас часть тяжести.

Он показывал мне красивые места для отдыха — такие, о которых знали только местные: укромные полянки, скрытые от чужих глаз, тропы, уводящие в глубь леса, где воздух был чище, а тишина — глубже. Там можно было набрать грибов, черешни, орехов, ежевики — и каждый раз это было не просто собирательство, а маленькое приключение. Он привозил рыбу с моря, готовил её на костре, и дым смешивался с запахом специй, делая каждый кусочек особенным. Вечерами мы жгли костры, жарили мясо, сидели вокруг огня, и языки пламени рисовали на наших лицах тёплые, подвижные тени. В эти моменты казалось, что мир сузился до круга света, и за его пределами нет ни тревог, ни спешки, ни городской суеты — только мы, огонь и ночь, полная звёзд.

Глава 3. Ссора с сыном

Всё шло своим чередом, как и наш бесконечный, на первый взгляд, ремонт — будто дом решил испытать нас на прочность, выдавая всё новые и новые участки, требующие утепления, замазки, переделки. Дни складывались в недели, а горы обрезков, опилок и рулонов утеплителя только росли, будто жили своей жизнью и размножались по ночам.

В основном мы справлялись с Мангаликой сами. Я уверенно держала в руках болгарку, дрель, циркулярку, шуруповёрт — инструменты в моих руках будто становились продолжением мыслей: ровно, жёстко, без лишних движений. А Мангалика была мастером в замерах и аккуратности: могла на глаз прикинуть нужный размер, нарезать ровно, без зазоров, и приклеить так, что не отличишь от заводской работы. Вместе мы были неплохой командой — как два инструмента, которые идеально подходят друг к другу.

Мы уже завершили работу с утеплителем, и теперь нужно было закрыть его листами ДВП. Но эта задача требовала не только умения, но и силы — лист тяжёлый, держать его надо ровно, да ещё и одновременно попадать саморезами в балки. Поэтому я обратилась к сыну за помощью.

Подойдя к дверям его комнаты, я заглянула внутрь. Ник лежал на диване, уставившись в телефон, экран которого отбрасывал на его лицо голубоватые блики — они делали его черты чуть чужими, отстранёнными. Он не повернул головы в мою сторону, продолжая тыкать пальцем по экрану, будто там решалась судьба мира.

— Никлаус, нужно прикрепить листы ДВП к стенам. Мы уже завершили работу с утеплителем, теперь нужно, чтобы ты закрыл его, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без упрёка.

— Да, конечно, я сделаю! — ответил он, не отрываясь от экрана, и в этом «сделаю» слышалось что‑то лёгкое, почти невесомое, будто обещание было не обязательством, а просто вежливым словом, которое можно забыть через минуту.

Спустя три дня, вечером, когда он вернулся с работы, я вновь подошла к нему:

— Ник, нужно закрыть утеплитель листом ДВП. Ты же обещал!

— Да, сейчас начну делать, — буркнул он, подошёл к стене, прилепил один лист кое‑как, будто это был жест для успокоения совести, и отошёл, будто выполнил целую работу.

Ещё через пару дней, снова вечером, я не выдержала:

— Сынок, нужно доделать работы с ДВП! Почему до сих пор ты не сделал то, что обещал? — спросила я, и в голосе уже проскальзывало раздражение, которое я пыталась удержать, но оно всё равно прорывалось наружу, как вода сквозь плотину.

— Я сделаю завтра. Так устал сегодня. Утром всё прикреплю! — обнадёжил он, присел за компьютер и надолго, до глубокой ночи, ушёл в переписку — время от времени он хохотал, звук его смеха был громким, беззаботным, будто весь мир состоял только из экрана и этих сообщений.

Утром Ник проснулся и умчался с Чандрой на пляж, где он работал спасателем.

— Я сделаю всё сегодня вечером! — крикнул он на ходу, уже стоя в дверях, и исчез за порогом, оставив после себя только запах утреннего ветра и ощущение, что его слова улетели вместе с ним.

Вечером он пришёл поздно, задержавшись, чтобы поболтать с девушкой, с которой познакомился на пляже. Снова пообещал сделать всё утром, но утром просто молча ушёл на работу, будто и не было никаких обещаний.

Я просила его о помощи уже больше двух недель. И каждый раз в ответ получала очередное «завтра», «сейчас не могу», «чуть позже». И каждый раз это «чуть позже» растягивалось, как резинка, которую тянут до предела. По какой‑то неведомой мне причине он игнорировал мои просьбы, будто они были не частью нашей общей жизни, а чем‑то посторонним, неважным.

И вот, когда он снова вернулся с работы домой, я подошла к нему, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна усталости и обиды:

— Мы утепляем дом с целью быть в тепле в зимний период времени. Ты тоже живёшь в этом доме и имеешь представление, как было холодно в этом году: когда высовываешь нос из‑под одеяла, из него идёт пар. Ты быстро забыл это, и пока тепло, как та стрекоза, собираешься лето красное пропеть и проплясать? — возмутилась я, и слова выходили резче, чем хотелось, но я уже не могла их смягчить.

— Нет, я не забыл. Завтра беру выходной и всё сделаю! — буркнул он, не глядя на меня, будто эти слова должны были закрыть тему, как крышка закрывает кастрюлю, чтобы не убежало содержимое.

На следующий день у Ника был выходной. Он проснулся ближе к обеду, поел, попил чая, снова лёг на диван, уткнулся в телефон и провёл так большую часть дня. Ближе к пяти вечера я решила напомнить ему о ремонтных работах:

— Ник, скоро день закончится. Пойди прикрепи листы ДВП!

— Скоро пойду делать! Чего ты переживаешь?! Сейчас у меня важный звонок! — сказал он с таким видом, будто решал судьбы мира, и заткнул уши наушником, который до этого держал в руке. В этот момент он казался себе кем‑то вроде директора, принимающего судьбоносные решения, а я — просто надоедливой помехой.

Не дождавшись, пока он соберётся с силами, я взяла дрель, надела на неё биту и пошла вместе с Мангаликой крепить ДВП под домом. Воздух там был прохладнее, пах сырой землёй и старыми досками, а пространство под домом казалось отдельной маленькой вселенной, где царили тени и сквозняки.

Услышав жужжание дрели, Ник выскочил из дома. Подбежал к нам, лицо его было напряжённым, будто его застали за чем‑то постыдным:

— Я же сказал, что всё сделаю сам. Просто мне надо было переговорить, звонок был очень важным! — важно говорил он мне и своей бабуле, стараясь сохранить хоть каплю достоинства.

— Я целых две недели прошу сына о помощи, а в конечном итоге пришлось делать всё самой, — ответила я ровно, но в этом спокойствии слышалась горечь, которая копилась неделями.

— Ник, ты вообще дома помогать собираешься? — спросила его бабушка, и в её голосе не было злости, скорее усталое недоумение — будто она не могла поверить, что перед ней стоит уже не мальчик, а взрослый парень, который не держит слово.

— Я с мамой разговариваю, не лезь! — рявкнул он Мангалике, и эти слова повисли в воздухе, как тяжёлый, холодный предмет, который нельзя поднять и нельзя оставить.

— Как ты разговариваешь с бабушкой? — возмутилась я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а внутри всё сжимается от обиды за Мангалику.

— Ну а чего она лезет? Я с вами двумя одновременно разговаривать должен? Слушать вас сразу обеих? — пыхтел он, будто мы требовали от него невозможного.

Мы стояли под домом, заготавливая саморезы и выстилая листы ДВП, и тишина вокруг нас становилась всё гуще, наполняясь невысказанными словами.

— Пусть теперь сам себе стирает и готовит, раз я уже и сказать в его сторону ничего не могу! — обиженно ответила Мангалика, и в этих словах слышалась не просто обида, а усталость от того, что приходится сталкиваться с такой грубостью.

Сложив рабочие инструменты, мы пошли домой, оставив его наедине с работой и с тем, что он наговорил.

С улицы доносились редкие, неуверенные звуки шуруповёрта — Ник всё‑таки взялся за дело. Он прикреплял листы ДВП под домом, утепляя полы, и делал это так, будто хотел поскорее избавиться от этой обязанности. Когда он закончил, то пришёл домой довольный, будто совершил подвиг:

— Я закончил! Больше разговоров было! — заявил он, и в его голосе слышалось облегчение, смешанное с вызовом.

— Молодец! Столько времени тянули. Давайте ужинать, и все на боковую! — довольно ответила я, накрывая на стол. Голос мой звучал спокойно, но внутри всё ещё гудело, как натянутая струна.

Вся семья собралась за столом, радуясь завершению одного из этапов ремонта. В комнате было тепло, пахло блинчиками, которые испекла Мангалика, и на мгновение показалось, что всё снова хорошо, что мелкие ссоры не оставляют следов.

Но утром, проводив Ника на работу и накормив его блинчиками, мы с Мангаликой, всё ещё с довольными лицами, пошли проверить то, что он сделал вчера. Взяли с собой чашки с чаем, вышли из дома на крыльцо и спустились вниз, под дом.

Я чуть стакан не выронила из рук, увидев его «мастерство». Огромные листы ДВП висели на трёх, а то и на одном саморезе, будто их просто приложили к стене и забыли закрепить. По всему периметру он сделал нахлёсты, вместо того чтобы аккуратно состыковать швы, и листы лежали неровно, будто кто‑то набросал их наспех, не заботясь ни о прочности, ни о красоте.

Мы замерли в шоке от увиденного безобразия.

— Как он мог так всё это безобразно сделать? — спросила я, обращаясь к Мангалике, и голос мой звучал тихо, будто я боялась спугнуть эту нелепую картину.

— Как, как?! Он телефон из рук не выпускал. Как можно сделать что‑то аккуратно одной рукой? — возмущалась она, и в её словах слышалась не только злость, но и горькая правда: невозможно сделать хорошую работу, если половина твоего внимания где‑то далеко.

Я взяла инструменты, открутила всё, что было сделано им, — саморезы выходили с лёгким сопротивлением, будто даже металл не хотел расставаться с этой небрежной работой. И вдвоём с Мангаликой мы прикрепили листы ровно, с нужным количеством саморезов, так, как и должно быть. Каждый саморез входил в дерево уверенно, каждый шов ложился ровно, и постепенно под домом снова воцарился порядок — тихий, надёжный, сделанный руками, которые знали, что делают.

Глава 4. Ведическая астрология

Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев ложились на двор, будто кто‑то аккуратно расстилал тёмные покрывала поверх ещё тёплого дня. Воздух был густым, пропитанным запахом свежей стружки, пыли от опилок и чуть горьковатым ароматом полыни, которую Мангалика разбросала по углам, чтобы отпугнуть муравьёв. Мы только что закончили очередной тяжёлый этап ремонта — ту самую «мужскую» работу, которую пришлось взять на себя, потому что рядом не оказалось ни сильных рук, ни хотя бы спокойного мужского голоса, который просто сказал бы: «Я помогу, не переживай».