
Полная версия
Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?
— Ложитесь на дно, мастерица, — сказал он шёпотом. — Под парусину. Пойдём к рыбачьему сараю за солончаками. Там никто не ищет.
Я легла. Парусина пахла рыбой, смолой и морем. Лодка качнулась, отошла от сваи. Ансельм грёб одной рукой — как, я из-под парусины не видела, — и я слышала, как он дышит, ровно и тяжело.
Рыбачий сарай за солончаками стоял на сваях над водой, у самого края мокрого берега. Внутри пахло сетями, солью и старым деревом. Ансельм зажёг огарок, поставил его в жестяную кружку, чтобы свет не был виден с моря, и оставил мне одеяло, флягу воды и хлеб.
— Утром Мариса придёт, — сказал он. — Или Нико. Вы не бойтесь. Тальма своих не выдаёт.
— Я ведьма, Ансельм. Указом императора.
— Вы мне сон вернули, — сказал Ансельм. — Императоров много. Сон — один.
Он ушёл. Я сидела на куче сетей при огарке в жестяной кружке и думала.
Сабина. Я видела её на площади — мельком, в толпе, высокую, бледную. Я не успела ей сказать. Я сказала потом, через Марису, двумя словами на клочке бумаги: «Он свободен. Он не знает, что вам сказать». И ещё: «Младший больше не трёт висок». Мариса потом рассказывала, что Сабина прочитала записку три раза, села на лавку в задней комнате и заплакала так тихо, что Элена Дорсан не сразу заметила.
Арман. Без армии. Без цепи. Он стоял на площади перед своими солдатами и снимал её через голову, а я смотрела ему в спину и не могла дышать.
Он не арестует женщину, которая сказала правду.
Семь лет назад он не прочитал брачный договор. А сегодня отдал армию, чтобы не взять меня за локоть.
Я не знала, что с этим делать. Я сидела на рыбачьих сетях посреди солончаков и не знала. Нос молчал: «Тишина» лежала на моей коже, и на его коже, где-то там, в городе, не было ничего, что я могла бы понюхать и понять. Только глаза. Только то, что я видела.
А видела я, как у него дрогнули руки, когда цепь звякнула.
* * *
Стук раздался за полночь.
Огарок в кружке почти догорел. Я задремала на сетях, укрывшись одеялом Ансельма, и проснулась сразу, вся, как просыпаются от холода. За дощатой стеной шуршала вода. Ветер дул с моря, и сарай поскрипывал на сваях.
Стук повторился. Слабый, неровный. Не в дверь — в стену, у самого пола, там, где сваи уходили в воду.
— Кто там? — шёпотом.
Тишина. Плеск. Потом — голос. Женский. Тонкий, сиплый, срывающийся, словно человек долго кричал на ветер или долго не говорил вовсе.
— Пожалуйста.
Я подползла к двери. Отодвинула засов. Приоткрыла на ладонь.
На шатких мостках у двери, держась одной рукой за сваю, стояла девушка.
Босая. Мокрая с головы до ног — с волос текло, с подола текло, тонкая серая рубашка прилипла к телу. Губы синие. Ноги в порезах и в иле. Она дрожала так, что стучали зубы. Светлые волосы висели мокрыми прядями, и я не сразу узнала лицо — худое, серое, с огромными голубыми глазами.
От неё ничем не пахло. Ни лилией, ни зеленью, ни нарисованным хлебом. Только морем, илом, холодом и страхом. И ещё — совсем слабо, на самом дне — молоком. Детским, тёплым. Своё.
В кулаке она сжимала комок мокрой бумаги.
За её спиной, на берегу, с прикрытым фонарём стоял Нико.
— Она к тётке Коре в окно стучала, — шепнул он. — Тётка велела вести к тебе.
— Вы сказали, — прошептала Лилиан Корсо, — что поможете.
Она разжала кулак. На ладони лежало моё письмо — то самое, которое я отправила на Мирт с почтовым судном и за которое заплатила втрое. Чернила расплылись, но последнюю строчку ещё можно было прочесть: «Дверь открыта».
— Вы сказали, — повторила она и начала падать.
Глава 7. Запах себя
На третий день Лилиан не вспомнила, как называется ложка.
Она сидела на куче сетей в рыбачьем сарае, завёрнутая в два одеяла — Ансельма и Коры, — и держала в руке деревянную ложку, которой я только что кормила её ухой. Смотрела на ложку. Хмурилась. Потом подняла на меня глаза — огромные, голубые, растерянные, как у ребёнка, который потерялся на рынке.
— Это… — сказала она. — Чем едят. Как это… Я знаю. Я знала.
— Ложка, — сказала я.
— Ложка, — повторила она. И заплакала — не от горя, а от страха, тонко и беззвучно, как плачут, когда пол уходит из-под ног.
Так было все три дня. Слова уходили у неё из головы, как вода из треснувшего кувшина: сначала мелкие, потом крупные. Утром она не вспомнила, как зовут её отца. Днём — какого цвета небо. Ночью проснулась с криком и долго не могла сказать мне, что ей приснилось, потому что не находила слов ни для чего.
Это была не болезнь. Это была отмена.
Она рассказала мне в первую ночь, пока ещё могла рассказывать связно. На Мирте девушкам каждое утро давали флакон. Не тот, что был у неё в Альбере, — другой, тихий, без лилии и без зелени. «Для покоя», — говорили наставницы. После него не хотелось ни плакать, ни бежать, ни думать. Хотелось стоять у окна и смотреть на море. Лилиан пила его — то есть мазала, как мазали все, — сорок дней. А потом перестала.
— Я выливала его в горшок с миртом, — сказала она. — Каждое утро. Мирт засох. А я… я начала думать. Это было страшно. Как будто проснулась в чужом доме.
Теперь, без флакона, её мысли возвращались — но вместе с ними уходило что-то другое. Флакон держал её, как держит повязка сломанную руку. Его сняли — и рука висела.
Один раз она взяла с полки осколок старого зеркала, которое рыбаки держали в сарае, чтобы бриться, посмотрела в него и спросила:
— Кто это?
Я забрала у неё зеркало.
* * *
Мариса приходила каждое утро — по солончакам, по колено в мокрой соли, с корзиной на голове, как ходят прачки. В корзине под бельём лежали хлеб, сыр, уха в горшке, обмотанном тряпками, и записки.
От Коры: «Ешь. Ей тоже давай. Солдаты ищут от пристани, уже до рынка дошли. Тщательно».
От Сабины: «Если нужна моя кровь, мои деньги или мои руки — скажи».
От Армана — одна строчка, прямым жёстким почерком, на обороте счёта за черепицу: «Не приду: за мной ходят. Ты жива — это главное. А.»
Я сложила его записку вчетверо и убрала за пазуху. Потом вынула, перечитала и убрала снова.
На третий день я решила, что ждать больше нельзя.
— Мариса, — сказала я. — Мне нужна молочная нота. И белая сирень. И зеркало — целое, чистое, хорошее. Нико знает, где у Коры то, что висит над комодом.
Мариса смотрела на меня, как на сумасшедшую.
— Сирень, госпожа? Зимой?
— Сирени не будет, — сказала я. — Будет её тень. Принеси жасмин Димоса — он на третьем уступе снизу, — и свежую зелень, какую найдёшь, и ваниль. И рисовую пудру у Элены, у неё есть, я видела.
* * *
— Расскажи мне про детство, — сказала я Лилиан вечером. — Самое раннее. Что ты помнишь раньше всего?
Она сидела на сетях, обхватив колени. Нахмурилась.
— Я не помню слов.
— Не надо слов. Запахи. Что пахло, когда тебе было три года? Два?
Она долго молчала. Я ждала. Ветер свистел в щелях сарая, и вода под сваями плескалась мерно, как дыхание.
— Молоко, — сказала она наконец. — Тёплое. Не коровье. Её. Нона. Кормилица. Она пахла молоком и хлебом и… тёплым. Как подушка. Она держала меня на коленях у окна и пела. Не помню что. — Лилиан закрыла глаза. — А за окном… белое. Много белого. Весной. Сирень. Белая сирень у окна детской, в загородном доме. Отец потом её вырубил: сказал, от неё мухи. Я плакала. Мне было пять.
— Что ещё?
— Мокрое дерево подоконника. После дождя. Она открывала окно, и сирень лезла в комнату, мокрая, тяжёлая. И Нона говорила: «Дыши, рыбка. Это весна».
Я записывала.
Молоко — тёплое, живое, не коровье: рисовая пудра, ирисовый корень, капля бензоя, чтобы было сливочно, и на самой коже — что-то тёплое, как подушка. Белая сирень — тень сирени: жасмин, щепоть зелёного, совсем немного ванили, чтобы цвет был не пряным, а весенним. Мокрое дерево подоконника — дубовый мох, капля, на самом дне.
Я смешала это ночью, при огарке в жестяной кружке, на перевёрнутом ящике вместо стола. Нос устал к полуночи, я нюхала шерсть своего рукава и смешивала дальше. Под утро капнула на ленточку и поднесла к лицу.
Детская. Весна. Открытое окно, мокрое дерево, белая сирень, которая лезет в комнату. Тёплые колени. Молоко.
Это была не Лилиан Корсо, дочь банкира, «истинная» генерала. Это была девочка, которую звали рыбкой.
* * *
Утром я дала ей ленточку.
Она поднесла её к лицу — осторожно, недоверчиво, как берут в руки незнакомую вещь. Вдохнула.
И замерла.
Я видела, как меняется её лицо. Как уходит растерянность из глаз — не сразу, медленно, как уходит туман с воды, когда поднимается солнце. Как разжимаются пальцы на одеяле. Как губы шевелятся, беззвучно, — она что-то вспоминала.
— Нона, — сказала она. — Её звали Нона Брун. У неё был сын, Тим. Он кидал в меня шишками. — Она засмеялась, коротко, удивлённо. — Я помню. Я помню, как это называется. Подоконник. Сирень. Ложка.
Я протянула ей зеркало Коры — целое, в деревянной раме, отмытое Марисой до блеска.
Лилиан взяла его. Посмотрела.
Долго. Я видела, как она смотрит: на худое лицо, на впалые щёки, на светлые волосы, тусклые и спутанные, на тонкую шею, где под левым ухом не было больше никакой метки.
— Это я, — сказала она.
И заплакала. Не тонко и испуганно, как все эти дни, — по-другому, всем телом, с всхлипами, как плачет человек, которого долго держали под водой и вдруг отпустили.
Я сидела рядом и держала её за плечи. «Тишина» лежала на моей коже, и я ничем не пахла, и мне было всё равно.
* * *
Вечером она заговорила сама.
Мы сидели на сетях у двери, открытой на солончаки. Солнце садилось в белую соль, и соль была розовой, и пахло морем, водорослями и мокрым деревом. Лилиан держала флакон «Запаха себя» в ладонях и время от времени подносила его к лицу, как греют руки о горячую кружку.
— Простите меня, — сказала она.
— За что?
— За всё. — Она смотрела на соль. — За бал. За то, что стояла рядом с ним в белом и пахла… этим. За то, что вас погасили из-за меня. При всех. Я видела ваше лицо, когда пар поднялся над курильницей. Я помню его. Я не могла ничего сделать. Я даже не могла захотеть что-то сделать. Я стояла и улыбалась, потому что мне велели улыбаться. — Голос у неё сорвался. — Вы потеряли мужа. Дом. Всё. Из-за меня.
— Не из-за тебя.
— Из-за меня. Это мной вас…
— Лилиан. — Я повернулась к ней. — Посмотри на меня.
Она посмотрела.
— Ты не виновата, — сказала я. — Тебя надушили, как перчатку. Надели на руку, которой меня ударили. Перчатку не судят за удар.
Она смотрела на меня долго. Потом опустила голову мне на плечо — неловко, тяжело, как кладут голову очень усталые люди, — и мы сидели так, пока солнце не село.
— Можно спросить? — сказала она, не поднимая головы.
— Спрашивай.
— Он вас любит?
Я долго смотрела на соль.
— Не знаю. Он отдал армию, чтобы не взять меня за локоть. А я ношу «Тишину», чтобы понять, кого он любит, — меня или мой запах.
— Меня он не любил, — сказала Лилиан. — Я это знала даже под флаконом. Его зверь меня нюхал. Тянулся, ходил за мной, смотрел. А он сам… — Она помолчала, подбирая слова, которые только-только вернулись. — Он на меня не смотрел. Ни разу. Смотрел сквозь, как через стекло. Я стояла рядом с ним на балу и думала: вот так, наверное, стоят рядом с человеком, который смотрит в окно на дождь.
— А на меня?
Лилиан подняла голову.
— На площади, когда снимал цепь, — сказала она, — вы стояли у него за спиной. Он не мог вас видеть. А всё равно повернул голову. Чуть-чуть. Не носом — плечом. Как поворачиваются, когда за спиной кто-то, за кого страшно.
— Ты была на площади?
— Я пряталась на крыше пекарни. Ждала темноты. — Она слабо улыбнулась. — Я видела.
— Там их двенадцать, — сказала она потом, в темноте. — На Мирте. Девушек. Таких, как я.
Я не пошевелилась.
— Рассказывай.
— Дом на скале, над бухтой. Белый, с миртом во дворе. Его зовут Дом исправления, а на деле… — Она сглотнула. — Нас учат стоять. Ходить. Смотреть в пол. Улыбаться, когда он смотрит. Каждую — под одного. У каждой — свой портрет на стене в её комнате: лорд, которого ей отдадут. Мы учим их лица. Их голоса — нам читают их письма вслух. Их привычки. А по утрам — флакон. Сначала тихий, для покоя. А потом, за месяц до отъезда, — другой. С меткой.
— Кто там главная?
— Смотрительница. Альба. — Лилиан передёрнула плечами. — Светлая. Всегда в зелёном. Ей лет сорок, может больше, но выглядит моложе. Добрая. Ласковая. От неё всегда болит голова.
Светлая. В зелёном. От неё болит голова.
Я знала эти слова. Я слышала их осенью, на кухне прачечной, хриплым портовым голосом: «А потом поехал в столицу и вернулся с ней. Светлая такая. В зелёном… Помню, что голова от неё болела».
Двадцать два года назад. Отец Армана.
Я ничего не сказала Лилиан. Я положила это отдельно — как кладут на край стола письмо, которое страшно открыть.
— Кто ещё там?
— Бьянка. — Лилиан подняла голову. — Моя Бьянка. Её привезли на Мирт ещё осенью, после того как она пропала в Тальме. Она стирает. Она меня и спрятала — в бельевой корзине, на почтовом судне, когда оно привезло ваше письмо. — Лилиан разжала кулак. Там всё ещё был смятый комок бумаги. — Она его мне принесла. Сказала: «Барышня, бегите. Эта поможет».
Бьянка. Горничная, которая сказала в темноту «Иду» и пропала из «Якоря». Жива.
— А девушки? — спросила я. — Ты знаешь, чьи у них портреты?
— Некоторых. — Лилиан стала загибать пальцы. — Флора — у неё был адмирал Монтеро, она уехала в начале осени. Вероника — лорд Дорсан. Ещё одна — какой-то старый лорд с севера, я не запомнила имя. Рыжая, Тесса, из Ларго — её когда-то выгнали из школы носов, потому что она всё время плакала, — у неё портрет лорда Ренье. — Она помолчала. — А Мелисса…
Рыжая из Ларго. Я вспомнила её — сразу, как вспоминают запах: девочка в нашей спальне под крышей Башни, десять лет назад, худая, конопатая, которая плакала по ночам в подушку и которую на следующее утро после страшной сказки про «Пустоту» отправили домой. «За непослушание», — сказала тогда смотрительница. Ей было лет двенадцать. Теперь — за двадцать. И у неё на стене висел чужой портрет.
— Что Мелисса?
— Мелиссу готовят дольше всех. Полгода. Ей восемнадцать, она красивая, как картинка, и у неё портрет на стене не лорда. Смотрительница сама каждое утро ставит ей флакон. И говорит: «Весной, девочка. Весной — для принца».
Я сидела в темноте и не могла вдохнуть.
Принц. В империи был один принц.
— Эмиль, — сказала Лилиан. — Его высочество Эмиль. Наследник.
Над солончаками висел тонкий молодой месяц, и соль под ним светилась белым, как снег, которого в Тальме не бывает.
Монтеро. Дорсан. Ренье. Мой бывший муж. Сорок лет назад — старый Монсо. Двадцать два года назад — его отец, если я права.
А весной — наследник престола.
Глава 8. Небо над Тальмой
Собак привезли на пятый день после указа.
Шесть гончих Гильдии — поджарых, серых, с узкими мордами и длинными ушами, на ремённых сворах, — и с ними двух псарей в янтарно-серых куртках. Их сгрузили с гильдейского судна вместе с императорской гвардией: тридцать человек в белом, с гербом Альбери на груди, с капитаном, который не улыбался. И три носа Башни — в сером, в перчатках, с узкими лицами.
Мариса принесла это в корзине вместе с хлебом.
— Собаки нюхали ваш фартук, госпожа, — сказала она, белая, запыхавшаяся. — В лавке. Гвардейцы взломали дверь. Нюхали фартук, ваш тюфяк, ваше кресло — бабушкино. И не взяли след. Покрутились, поскулили и сели. Женщина-нос ругалась.
Я кивнула. «Тишина». Собаки чуяли меня как закрытую дверь: что-то есть, а чем пахнет — непонятно. По закрытой двери след не возьмёшь.
— А потом, — сказала Мариса, — женщина-нос достала из сумки платок. Маленький, кружевной. И дала собакам.
Я перестала кивать.
— Чей?
— Не знаю, госпожа. Но собаки взяли сразу. И пошли. К старой пристани. — Мариса посмотрела на Лилиан, которая сидела на сетях с флаконом «Запаха себя» в ладонях. — От пристани — вдоль берега. К солончакам.
Лилиан побелела.
— Это мой, — сказала она. — Мой платок. С Мирта. Его забрали в первый же день. Сказали — для стирки.
Девочка без «Тишины». Девочка, которая пахнет молоком и белой сиренью, и чей запах Гильдия держала в шкатулке с первого дня.
— Сколько у нас времени? — спросила я.
— До темноты, — сказала Мариса. — Солончаки большие. Нунция и рыбачки уже вывалили на тропу три бочки рыбьих потрохов. Прачки развесили мокрое бельё поперёк всех переулков у пристани — с уксусом, тётка Кора велела. Тонио сыплет перец у пекарни. Собаки чихают. — Она шмыгнула носом. — Но собаки — они упрямые.
* * *
Я поднялась на крышу сарая, когда начало темнеть.
Солончаки лежали вокруг белые, плоские, бесконечные — до самого горизонта, где серое небо сходилось с серым морем. Ветер дул с суши, холодный, пахнущий мокрой землёй и солью. Со стороны города, далеко, у самой дамбы, двигались огоньки. Фонари. Десятка два, цепью. И лай — тонкий, злой, переливчатый, — то стихающий, то снова поднимающийся.
Они шли.
Лилиан стояла внизу, у двери, завернувшись в одеяло Ансельма. Нико сидел на мостках, свесив ноги над водой, с Фитилём под боком, и смотрел на огни. Фитиль глухо рычал.
Я считала. Огни — в половине лиги. Солончаки вязкие, гвардейцы в сапогах, собаки на сворах. Полчаса. Может, меньше. Лодки Ансельма — у старой пристани, где гвардия. По берегу — только туда, откуда шли огни. В другую сторону — болото и море.
Некуда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.









