Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?
Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?

Полная версия

Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?

Язык: Русский
Год издания: 2026
Добавлена:
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
1 из 4

Мила Северина

Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?

Мила Северина

Бывшая жена генерала-дракона

Любишь меня или мой запах?

Трилогия «Аромат истинной». Книга вторая

Глава 1. Тишина по выбору

«Тишина» легла на кожу холодно, как первый снег на тёплую ладонь, — и я перестала пахнуть.

Я почувствовала это не носом. Свой запах не слышишь, как не слышишь со стороны свой голос. Я почувствовала это по Фитилю. Он лежал у печки, положив седую морду на лапы, и, когда я провела мокрой пробкой по запястьям и по ямке под горлом, поднял голову. Принюхался. Встал. Подошёл ко мне на трёх лапах — четвёртая, задняя, с Ночи Смол плохо гнулась в сырую погоду — и обнюхал мне руки, колени, подол. Долго. Озадаченно. Потом заскулил, тонко, как скулят под закрытой дверью.

— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не делась.

Фитиль подумал, вздохнул и положил голову мне на ступню. Собаки любят не только носом. Хорошо, что хоть кто-то.

Я закрыла флакон и подержала его на свету. Мамин хрустальный треснул в пожаре, этот был простой, тёмного стекла, с притёртой пробкой. Внутри — на два пальца прозрачной жидкости, которая пахла ничем. Совсем ничем: ни спиртом, ни солью, ни травой. Чистое стекло. Пустая комната.

Последний немой корень. Одна варка — вот этот флакон. На год, если мазать тонко и беречь.

Мама прятала меня под «Тишиной» с шести лет, чтобы меня не нашли. Я надела её сама, в двадцать девять, чтобы меня перестали находить. Это не одно и то же. Я думала об этом двенадцать ночей, пока настаивался корень, и каждую ночь приходила к одному.

Сто пятьдесят дней назад мой муж, лорд-генерал Арман Валеро, генерал-дракон Южной армии, погасил наш брак при всём дворе: его зверь «нашёл истинную», и он сам вылил морскую воду на нашу брачную курильницу. Семь лет я пахла для него пустой комнатой. Семь лет он не подходил ко мне ближе вытянутой руки. А в Ночь Смол, когда истинная оказалась подделкой и поводок на его звере лопнул, этот зверь повернул голову через весь зал — ко мне. И выбрал.

Через семь лет.

С тех пор зверь хочет меня всегда. Я слышала это каждый вечер, тридцать вечеров подряд, через дверь моей лавки. Он стоял на улице, а зверь в нём лежал у порога, как Фитиль у печки, и дышал моим запахом.

А я не знала, кого слышу. Его — или зверя.

Пусть теперь попробует без запаха. Пусть любит меня, а не мой запах. Или не любит. Тогда я хотя бы буду знать.

И ещё — носы Гильдии. Их в Тальме за последний месяц стало больше, чем чаек на старом пирсе.

* * *

Зима пришла в Тальму штормами.

Море вторую неделю било в дамбу так, что брызги долетали до улицы Медных Весов. Небо висело низко, пахло солью и мокрым железом. По утрам на стёклах лавки оставалась белая соляная корка, и Нико соскребал её ножом, ругаясь не хуже рыбачек.

Лавка стояла. Ветераны Южной армии отстроили её за месяц: ракушечные стены бабушки, новые светлые стропила, черепица, орган из ясеня в двенадцать уступов до потолка. Половина ячеек ещё пустовала. Над дверью качалась медная вывеска-флакон, перелитая из старой, на ладонь меньше прежней.

А в задней комнате жили женщины с лентами.

Сначала Сабина Монтеро, жена лорда-адмирала Западного флота, которую муж погасил ради «истинной», пахнущей сорванным листом даже в полночь. Она постучала ко мне за полночь две с лишним недели назад, мокрая, с синими губами, и с тех пор не уходила. Потом Мариса — она не была ничьей женой и ленты не носила, но приходила до света и уходила затемно, и задняя комната без неё не жила. А пять дней назад, в самый шторм, с почтового судна сошла третья.

Леди Элена Дорсан.

Я узнала её не сразу. В ночь победного бала, когда мой муж нашёл истинную, леди Дорсан стояла рядом со мной в шелку и жемчуге и шептала, не глядя на меня: «Вот и всё, милая. Поздравляю». А когда я сказала вслух, что истинная — подделка, она громко прошептала: «Бедняжка». Я помнила этот голос.

Теперь она стояла на пороге моей лавки в дорожном плаще, с саквояжем, без жемчуга. На запястье, под тонкой перчаткой, — серая шёлковая лента в палец шириной. От неё пахло розовой водой, тёплым воском — и горем, старым и усталым, как пахнет дом, где давно не открывали окон.

— Леди Мерель, — сказала она. — Я знаю, что не имею права. Я сказала вам тогда «бедняжка». Я не знала, какое это тяжёлое слово.

Я посторонилась и пропустила её внутрь.

По закону имён мужей у нас больше не было. Но в задней комнате мы звали друг друга так, как звали раньше: так легче было помнить, у кого что отняли.

Лорд Тибо Дорсан, сизый дракон, нашёл истинную в начале зимы. Девушку с холодной ровной меткой и с горькой зеленью, которая не уходила до утра. Элена прожила с ним девятнадцать лет.

* * *

— Не так, — сказала я. — Мешайте от себя. Медленно. Мыло не любит, когда его торопят.

Сабина, высокая, прямая, в простом сером платье Марисы, стояла над медным тазом с ложкой в руке и смотрела в него так, словно таз мог её укусить. Двенадцать лет она командовала прислугой цитадели Западного флота. Мыло она варила в первый раз в жизни.

— Оно густеет, — сказала она. — Это правильно?

— Правильно. Теперь лаванду.

Элена отмерила лаванду. У неё были тонкие, точные руки и хороший нос — лучше, чем она сама думала. На третий день она сказала, что в нашей мяте есть «что-то холодное, как ручей», и я ахнула: так и было, Кора рвала её у старого колодца. Мариса за соседним столом подписывала пробные ленточки ровным почерком, высунув кончик языка. Нико растирал в ступке сушёный ирисовый корень и шёпотом ругался, потому что пыль летела ему в нос.

Пахло лавандой, щёлоком, ирисовым корнем, морем из-под двери и горячим хлебом из пекарни Тонио через улицу.

Кора сидела в бабушкином кресле у окна — кресло обгорело с одного бока, я так и не стала его обивать, — и штопала Лорану рубашку, ругая его за то, что он оставил её в Тальме, а сам улетел с генералом. Ругала она его каждый день. Каждый день штопала.

— Дармоедки, — сказала она, не поднимая головы. — Три графини в одной задней комнате. И ни одна рыбу почистить не умеет.

— Я не графиня, — сказала Элена.

— А я — тем более, — сказала Сабина.

— Вот и учитесь, — сказала Кора. — Пока ваши драконы нюхают невесть что.

Сабина опустила ложку. Помолчала.

— Мальчики пишут, — сказала она вдруг. — Старший. Ему одиннадцать. Пишет, что в доме по-прежнему пахнет зеленью. Что новая госпожа добрая, но от неё у младшего болит голова. Что отец по ночам не спит и ходит по стене цитадели. — Она помешала мыло. Медленно. От себя. — Там тоже пахнет сорванным листом, госпожа Ирис. В Ларго. До сих пор.

Никто ничего не ответил. Мыло густело в тазу.

Я знала, что это значит. Знала с той ночи, когда Сабина постучала в мою дверь. В Ночь Смол разорвался один поводок — на моём бывшем муже. Но он был не единственным. Где-то в Ларго, в цитадели на мысу, гранатовый дракон ходил по ночам по стене и не понимал, почему не может спать.

* * *

Письма приходили каждый день.

С почтовым судном, с голубями Лорана, с курьерами Адмиралтейства. Двенадцать писем за двенадцать дней. Нико приносил их мне с таким лицом, словно каждое было лично от него.

Арман писал коротко. Почерк у него был прямой, жёсткий, военный — я семь лет видела этот почерк только на распоряжениях кастеляну: «Пусть леди Валеро не утруждается». Теперь он писал мне.

«Совет лордов заседает третий день. Половина домов спрашивает, как я понял про поводок. Я отвечаю, что понял не я. Они не верят. Адмирал Ренье спросил, можно ли проверить его жену. Я сказал — спросите у неё. Он обиделся. А.»

«Альбера в снегу. Здесь не бывает снега чаще, чем раз в десять лет. Император говорит, это знак. Знак чего — не говорит. Сплю с твоим „Сном“. Сплю. А.»

«Кора пишет, что ты не ешь. Ешь. А.»

Я не отвечала на каждое. Иногда — строчкой. «Ем». «Шторм». «Нико сварил второе — мята и дёготь, получилось ужасно, он доволен». Он отвечал на каждую строчку, как на целое письмо.

Последнее пришло вчера, к вечеру, и оно было другим.

«Гильдия говорит, что в Ночь Смол ты опоила меня. Что проявитель — тоже приворот, только хитрее. Что я не освободился, а сменил поводок. Совет Башни требует твоего „испытания носа“. Канцлер колеблется. Я делаю, что могу. Не выходи на площадь одна. Лоран держит голубей наготове. А.»

Я перечитала его три раза.

Сменил поводок. Ну конечно. Самое простое объяснение, когда не хочешь видеть сложное: она не разбила ошейник, она надела свой.

Я сложила письмо и убрала в шкатулку, к остальным одиннадцати. Шкатулка пахла бабушкиным воском, апельсиновым цветом и — едва-едва — им: дымом, кожей, сталью, сухой травой. Письма держали его запах. Я его слышала. Зверь, наверное, — тоже держал мой. До сегодняшнего утра.

Теперь держать будет нечего.

* * *

Глашатай Гильдии вышел на площадь у ратуши в полдень.

Я услышала его раньше, чем увидела. Медный рожок — три коротких, один долгий, — и голос, хорошо поставленный, столичный, перекрывающий шторм:

— Именем Совета Янтарной башни! С дозволения канцлера империи!

Нико выскочил на улицу первым. Я — следом, как была, в фартуке, с руками в лавандовой пыли.

Площадь была полна. В шторм никто не работал, и вся Тальма, кажется, вышла посмотреть. Рыбачки в мокрых платках, грузчики, прачки Коры, ветераны у ступеней ратуши. Сам Ансельм в мундире портовой стражи, с единственной рукой на эфесе. Судья Креспен на балконе ратуши, сухой и серый, с бумагой в дрожащей руке — он прочитал её раньше нас, это было видно по лицу.

Глашатай стоял на ступенях — молодой, в янтарно-сером плаще Гильдии, с медным рожком на шнуре. За ним — восемь стражников Башни: янтарные нашивки на плечах, короткие мечи, лица без выражения. И один нос: немолодая женщина в сером, с узким лицом и узкими губами, в тонких перчатках. Она стояла чуть в стороне и не смотрела на толпу. Она нюхала ветер.

— Мастерица Ирис Мерель, — читал глашатай, — уроженка Тальмы, бывшая леди Валеро, обвиняется Советом Башни в изготовлении приворотного дыма, коим в Ночь Смол опоила лорда-генерала Валеро, выдав его за так называемый проявитель. Совет Башни вызывает мастерицу Мерель на испытание носа в Янтарную башню, дабы она доказала перед мастерами, что не варит запретных составов. До испытания мастерица Мерель берётся под охрану Гильдии. Отплытие — сегодня, с вечерним приливом. Именем Совета!

Площадь молчала. Потом Нунция крикнула с рыбного ряда:

— Да чтоб вам треской подавиться!

И площадь заорала.

Я стояла у края толпы и смотрела на женщину в сером. Она медленно поворачивала голову — вправо, влево, — как поворачивает голову собака, у которой отобрали след.

Она меня не слышала.

Она искала открытую женщину, которую Ориана Мерель описала ей так подробно, что та могла бы найти её с закрытыми глазами в Зале курильниц. Хлеб, гроза, ирисовый корень. А на площади у ратуши стояла пустая комната в фартуке.

Я поняла, что улыбаюсь, и перестала.

Креспен что-то кричал с балкона — про магистрат, про порядок, про то, что Тальма не выдаёт своих без суда. Глашатай поднял над головой свиток с печатью канцлера, и Креспен замолчал. Печать канцлера была выше печати магистрата.

— Госпожа, — сказал Нико рядом со мной сквозь зубы. — Уходим. Через двор Коры, к лодкам. Ансельм вывезет.

— Нет.

— Госпожа!

— Если я побегу, они скажут: вот, бежит, значит, виновна. — Я смотрела на свиток. — Беглых пишут на столбах. В каждом порту. Бабушка заставляла меня читать законы вслух — я помню.

— Они тебя увезут в Башню! К твоей тётке!

— Знаю.

Я не знала, что делать. Это была правда, и я заставила себя её признать. Бежать — значит, стать ведьмой навсегда. Остаться — значит, сесть на быстрое гильдейское судно и через три дня стоять в Янтарной башне перед советом мастеров, где каждый — тётин, и доказывать носом то, чего нос не докажет. Тётя будет стоять в стороне, в сером, с безупречными перчатками. И улыбаться — редко и красиво.

«Тебя тоже велено. Живой».

Я вернулась в лавку. Сняла фартук. Вымыла руки — лаванда ушла в таз мутной синей водой. Надела бабушкину шаль. Посмотрела на орган, на полупустые ячейки, на «Дом» Нико в самой первой, нижней.

Женщины стояли в дверях задней комнаты. Сабина — прямая, бледная. Элена — с руками у горла. Мариса — с мокрыми глазами. Кора поднялась из кресла и встала посреди лавки, огромная, уперев руки в бока.

— Через мой порог они не пройдут, — сказала она.

— Пройдут, — сказала я. — У них печать канцлера. Не надо, Кора. Не давай им повода.

Она смотрела на меня долго. Потом отвернулась к окну.

— Пепел им в ноздри, — сказала она глухо.

Через час стража Башни стояла у моего порога.

Восемь человек полукругом на мокром булыжнике улицы Медных Весов. Глашатай. Нос в сером. За ними — половина Тальмы, молча, плотной стеной, от колодца до прачечной. Шторм бил в дамбу, и брызги летели через крыши. Небо стало совсем тёмным, хотя до вечера было далеко.

Я вышла на порог.

— Мастерица Мерель, — сказал старший стражник. Крупный, с обветренным лицом, с янтарной нашивкой на плече. — Пройдёмте. По-хорошему.

— Я иду сама, — сказала я. — Не трогайте меня.

Он шагнул ко мне и протянул руку к моему локтю — привычно, равнодушно, как берут под руку пьяного на пристани.

Над улицей потемнело.

Не от туч. Тень упала сверху — огромная, быстрая, — и прошла по мокрым крышам, по улице, по лицам. Ветер ударил в лицо — горячий, сухой, против шторма, пахнущий дымом. Стражник отдёрнул руку и задрал голову. Женщина-нос в сером присела, закрыв голову руками. Кто-то в толпе закричал.

И между мной и стражей Башни, на мокрый булыжник улицы Медных Весов, с грохотом, от которого задрожали стёкла в лавке, сел охряный дракон.

Глава 2. Три шага

Дракон сложил крылья, и на улице стало тесно, как в сундуке.

Он был огромный. За семь лет брака я видела его только издали — с балконов, с причалов, из окна кареты — и каждый раз забывала, какой он огромный. Охряная чешуя, тёмная на спине и светлая, почти золотая, на горле. Гребень, задевший вывеску: медный флакон качнулся и звякнул. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком. От него шёл жар, как от печи, и пахло дымом, горячим камнем и сухой степной травой, которая в Тальме не растёт.

Стражники Башни попятились. Глашатай уронил рожок. Женщина-нос в сером сидела на мокром булыжнике и смотрела вверх, открыв рот.

Дракон повернул голову ко мне.

Я стояла на пороге, в бабушкиной шали, в трёх шагах от его морды. Он наклонил голову и втянул воздух — длинно, шумно, так, что у меня шевельнулись волосы на висках. Замер.

Потом выдохнул. И в этом выдохе было что-то, от чего мне стало холодно, — недоумение. Почти обида. Так выдыхает пёс, уткнувшийся носом в закрытую дверь.

Он меня не услышал.

Дракон отвернулся от меня к страже. Чешуя пошла рябью — и он начал уменьшаться, складываться, втягиваться сам в себя, как втягивается дым обратно в курильницу. Несколько вдохов — и на мокром булыжнике стоял человек. Высокий, в мундире генерала Южной армии с охряной чешуйной нитью на рукавах, с мокрыми от брызг волосами. На ключицах, в вырезе воротника, ещё темнели чешуйки.

Со спины дракона, точнее, уже ниоткуда, на булыжник неловко свалился Лоран. Встал. Отряхнулся. Лицо у него было зелёное.

— Никогда больше, — сказал он в пространство. — Пепел мне в ноздри. Никогда.

* * *

— Генерал Валеро, — сказал Арман страже. Спокойно, негромко. Так, как говорят люди, которым не нужно повышать голос. — Командующий Южной армией. Кто старший?

Крупный стражник с янтарной нашивкой шагнул вперёд. Он был бледен, но держался.

— Капитан стражи Башни Гюс, милорд. У нас приказ Совета Башни и печать канцлера. Мастерица Мерель…

— Тальма — военный порт Южной армии, — сказал Арман. — Морское уложение, статья первая. В военном порту под стражу берут только по слову командующего. Я своего слова не давал.

— Печать канцлера, милорд…

— Канцлер подписывает бумаги для магистратов. Не для армии. — Арман смотрел на него без злости, почти устало. — Хотите спорить — везите свою бумагу императору, пусть он перепишет уложение. Я подожду.

Капитан Гюс посмотрел на свиток в руке глашатая. На толпу за спиной. На Ансельма у колодца с единственной рукой на эфесе. На двадцать ветеранов, которые как-то сами собой оказались между стражей и улицей. На Лорана, который всё ещё был зелёным, но уже держал ладонь на рукояти клинка.

Он был не дурак, капитан Гюс. Он посчитал.

— Совет Башни будет извещён, милорд, — сказал он.

— Извещайте.

Стража Башни ушла к гавани — строем, не оглядываясь. Глашатай подобрал рожок и побежал за ними. Женщина-нос поднялась с булыжника последней. Отряхнула серую юбку. И, прежде чем уйти, посмотрела на меня — долго, пристально, — и в её взгляде было то же, что в драконьем выдохе. Недоумение.

Она не понимала, кого обнюхивала весь день. Тётя описала ей хлеб и грозу. А на пороге лавки стояла я — и ничем не пахла.

Нос ушла. Улица Медных Весов выдохнула.

И только тогда Арман обернулся ко мне.

* * *

Арман

Я не услышал её.

Я летел два дня и ночь — от Альберы вдоль берега, против шторма. Записка Матео — «Канцлер подписал. Глашатай Башни отплыл в Тальму. Испытание носа» — застала меня на крыльце Адмиралтейства, и я поднялся в небо прямо оттуда, на глазах у караула. Последний день я уже не летел, а падал вперёд, как падал осенью, когда горела лавка.

Я сел перед её дверью, и зверь потянулся к ней первым. Привычно. Жадно. Он ждал хлеба, грозы, ирисового корня, ждал того, чем пахло на террасе в Ночь Смол и через дверь тридцать вечеров подряд.

А там ничего не было.

Пустая комната. Чистое стекло. То, чем она пахла семь лет нашего брака, когда я проходил мимо неё в коридоре и не поворачивал головы.

Зверь растерялся. Втянул воздух ещё раз — и ещё. Обнюхал порог, ступени, косяк — её там не было. Она стояла тут же, живая, в шали, с лавандовой пылью под ногтями, и смотрела на меня, а для зверя её не было. Он заскулил внутри меня — тонко, как пёс под закрытой дверью, — и мне стало так плохо, что я едва удержал лицо перед стражей.

Потом я понял.

Она сделала это нарочно.

Не от Гильдии — то есть и от Гильдии тоже, нос в сером весь день кружила по площади вслепую, — но не только. Она надела «Тишину» для меня. Чтобы я стоял перед ней — и не слышал. Чтобы я смотрел на неё глазами, а не носом.

Я посмотрел.

Тени под глазами. Прядь, выбившаяся из косы. Шаль, накинутая наспех, — не та, в которой она стояла на террасе. Синяя пыль под ногтями. Губы, сжатые так, что побелели. Она боялась. Не меня — того, что было за мной: печати канцлера, Совета Башни, тёти. И стояла на пороге прямо, как стояла в Зале курильниц.

Зверь скулил. Я смотрел.

Она была такой же, как вчера. Как тридцать вечеров через дверь. Как семь лет за стеной. Это я был другим.

* * *

В лавке пахло лавандой, щёлоком и мокрым мундиром. Женщины задней комнаты стояли у стены рядком, как ученицы перед наставником: высокая леди Монтеро, леди Дорсан, Мариса. Нико сидел на нижнем уступе органа. Мать — в бабушкином кресле, со штопкой на коленях, с лицом, которое не обещало мне ничего хорошего.

Ирис встала за прилавок — так, чтобы он оказался между нами.

— Тебя не оставят в покое, — сказал я. — Совет Башни хочет испытания носа. Это повод. Им нужна ты — в Башне, под замком, рядом с Орианой. Сегодня ушли. Через неделю привезут бумагу с печатью императора.

— Знаю.

— Снять с тебя обвинение можно одним способом. Доказать, что поводки — не мой бред и не твой приворот. Что они есть на других. Если я один кричу про поводок — я сумасшедший генерал, которого опоила бывшая жена. Если пятеро лордов — это заговор. Заговор против Великих домов. Тогда Совету Башни придётся отвечать, а не спрашивать.

Сабина Монтеро у стены вздрогнула.

— Первый — Монтеро, — сказал я, не глядя на неё. — В Ларго. Я знаю Гвидо двадцать лет. Он не спит, ходит по стене и рычит на собственных капитанов. Адмиралтейство шепчется. Если с него снять поводок при всём Западном флоте…

— «Если», — сказала Ирис.

— У меня — доступ к лордам. Меня пустят в любую цитадель империи, пока у меня армия. У тебя — нос. Вместе.

Она молчала долго. Смотрела на меня через прилавок. Я не слышал, что она чувствует, — раньше слышал бы: страх пахнет кисло, злость — горячо, растерянность — как пыль. Теперь видел только лицо. И понял, что за семь лет так и не научился читать её лицо.

— Хорошо, — сказала она. — Вместе. С условиями.

— Говори.

— Три шага. — Она показала глазами на пол между нами. — Ближе не подходи. Никогда, пока я не скажу. Ни в дороге, ни в Ларго, ни ночью.

— Хорошо.

— «Тишину» я не сниму. Ни для тебя, ни для твоего зверя.

— Почему?

Она помолчала.

— Потому что я хочу знать, кого ты пришёл спасать, — сказала она. — Меня или мой запах.

Зверь во мне глухо рыкнул. Он ненавидел эту пустую комнату. Он ненавидел её так, как ненавидят запертую дверь, за которой точно знаешь, что есть хлеб.

— Три шага, — сказал я. — И «Тишина». Согласен.

Мать в кресле фыркнула так громко, что Нико подскочил на уступе.

— Три шага, — сказала она в пространство, не поднимая головы от штопки. — Семь лет ни одного шага не делал. А тут — три. Щедрый.

— Мама.

— Молчу. — Она перекусила нитку. — Я старая прачка, мне что. Я только говорю: этот вот, — она показала иглой на меня, — в четыре года ни одной ночи не мог проспать, если дверь в мою спальню была закрыта. Плакал под ней, пока не откроют. Посмотрим, сколько теперь выдержит.

Лоран, стоявший у двери, кашлянул в кулак. Достал из кармана апельсин. Подумал. Достал ещё три и пошёл вдоль стены, раздавая женщинам задней комнаты по апельсину, с поклоном, как раздают на балу приглашения на танец.

— Лоран Фавье, капитан, — говорил он каждой. — К вашим услугам. Не пугайтесь генерала. Он кусается, только если не выспался.

Элена Дорсан взяла апельсин и в первый раз за пять дней засмеялась.

* * *

Ирис

Слуга лорда Монсо пришёл, когда уже стемнело.

Пожилой, в старомодной ливрее цвета винного осадка, промокший до нитки, с фонарём, который задуло ветром ещё у колодца. Он стоял на пороге и мял в руках шапку. От него пахло морем, лошадиным потом, сушёными фигами и чем-то старым, домашним — нагретым на солнце камнем, как пахнут дворы, где никто давно не поливал цветов.

— Мастерица Мерель? — спросил он. — Та, что из Ночи Смол?

— Я.

— Меня зовут Бенуа. Я служу лорду Аристиду Монсо сорок шесть лет. — Он поклонился, неловко, мокро. — Вилла Монсо — на мысу за Сольмаре, полтора дня пути, по дороге на Ларго. Хозяин умирает, мастерица. Лекарь говорит — до новой луны, не дольше.

— Мне очень жаль. Но я не лекарка.

— Ему не нужен лекарь. — Бенуа поднял на меня глаза, красные от ветра и от чего-то ещё. — Ему восемьдесят восемь. Сорок лет назад он погасил жену. Леди Матильду. Его зверь нашёл истинную. А через год истинная пропала, и зверь уснул, и хозяин остался один в пустом доме. Сорок лет. — Бенуа помолчал. — Когда до виллы дошли слухи из Альберы — про Ночь Смол, про поддельную истинную, — хозяин три дня не говорил ни слова. А потом позвал меня и сказал: «Найди ту мастерицу. Пусть сделает мне запах прощения. Я хочу попросить у Матильды прощения, пока жив. А словами не умею».

В лавке стало тихо. Сабина у стены закрыла лицо ладонями. Кора отложила штопку.

Я смотрела на Бенуа.

Запах прощения. Такого состава нет ни в одной бабушкиной тетради. Ни в маминой. Ни в книгах Башни. Есть «Сон», есть «Голос» — то, что я сварила для Джулии Ортис, чтобы она сказала «нет» при всём городе. Действующие ароматы, которые помогают человеку сделать то, что он и так хочет сделать, но боится.

Прощение — тоже такое.

— Вилла по дороге на Ларго? — спросил Арман.

Он стоял у двери, в трёх шагах от прилавка, — ровно в трёх, я видела, как он отмерил их глазами, когда вошёл Бенуа, и не сдвинулся. Весь вечер он стоял там. Ел апельсин, который дал ему Лоран. Слушал. Ни разу не шагнул ближе.

— По дороге, милорд, — сказал Бенуа. — Прямо над морем.

Арман посмотрел на меня. Не спросил. Ждал.

— Мне нужно знать, чем пахла леди Матильда, — сказала я Бенуа. — И их дом, когда они были молоды. Всё, что вы помните. Хозяин тоже.

— Я помню всё, мастерица. — Бенуа выпрямился. — Я был мальчиком на кухне, когда она пришла в дом невестой.

На страницу:
1 из 4