
Полная версия
Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?
Монтеро встал.
Кресло опрокинулось за его спиной. На руках, на шее, на лице выступила гранатовая чешуя — сразу, волной, как выступает пот. Глаза стали жёлтыми, с вертикальным зрачком.
— Выйдем, — сказал он хрипло. — Валеро. Выйдем.
— Выйдем, — сказал Арман.
* * *
Арман
Он был медленный в развороте. Я помнил это правильно. Мальчишкой, двадцать лет назад, на учениях над заливом Ларго, мы с Гвидо гоняли друг друга до темноты, и я каждый раз заходил ему в хвост на втором круге, потому что гранатовые тяжелее охряных и разворачиваются шире.
Сегодня он не разворачивался.
Он шёл напролом. Прямо, в лоб, с рёвом, от которого внизу, в гавани, лопались стёкла, — не так, как ходит дракон, который хочет победить, а так, как ходит зверь, которому больно и который хочет, чтобы больно стало кому-то ещё. Поводок рвал его изнутри. Я слышал это. Он пах чужой рукой так густо, что меня мутило даже в небе.
Я ушёл вверх. Он — за мной. Я дал ему пройти подо мной и ударил хвостом по спине, вскользь, — с него посыпалась чешуя, тёмно-красная, сверкающая, полетела вниз, на причалы. Хорошо. Ещё раз — и хватит.
Он развернулся.
Не широко, как раньше. Резко, круто, с хрустом в крыльях, с таким рывком, какого не бывает у гранатовых. Поводок гнал его. Он ударил меня в бок — когтями, всей тяжестью, — и я почувствовал, как рвётся чешуя на рёбрах, как под ней становится горячо и мокро.
Я не ответил огнём. Я мог. Я держал огонь в горле и не выпускал, потому что внизу была гавань, сотни кораблей, смола на палубах, люди.
Гвидо выпустил свой.
Он не целился в меня. Он вообще никуда не целился. Огонь хлынул из его пасти широкой красной струёй — вниз, через гавань, по причалам, по мачтам. Канаты вспыхнули сразу, как фитили. Затрещали паруса на ближнем корабле. В гавани закричали — тонко, многоголосо, — и над водой поплыл чёрный дым горящей смолы.
Я развернулся к нему — и увидел, куда он смотрит.
На причал. На длинный каменный мол у подножия цитадели, где внизу, в дыму, среди горящих канатов, стояли люди. Девушка в светло-зелёном — Флора, выбежавшая из цитадели следом за ним, — стояла на самом краю мола и тянула к нему руки. Его истинная. Его поводок. Нарисованный хлеб, на который его зверь шёл, как идёт пёс на свисток.
А в трёх шагах от неё, на коленях, собирая с камней тёмно-красную чешую в подол серого платья, — Ирис.
Гранатовый дракон сложил крылья.
И пошёл вниз — камнем, отвесно, с рёвом, прямо на мол, где стояли они обе.
Глава 5. Отвязка
Я не помню, как схватила Флору. Помню, что она стояла на самом краю мола и тянула руки вверх, а я уже держала её за пояс светло-зелёного платья и тянула вниз, на камни, и она отбивалась, и кричала его имя.
Тень накрыла нас целиком.
Я подняла голову. Гранатовый дракон падал на нас сверху, сложив крылья, с открытой пастью, в которой клокотал красный огонь, и я видела каждый зуб. От него пахло гранатовой коркой, горелой смолой и сорванным листом — таким густым, что меня затошнило.
Я легла на Флору сверху и закрыла глаза.
Удар пришёлся не в нас.
Что-то огромное, охряное, горячее врезалось в гранатового сбоку — в двадцати локтях над молом, — с таким звуком, с каким сталкиваются корабли в шторм. Меня обдало ветром и жаром. Над головой полыхнуло: красный огонь, выпущенный не туда, плеснул вбок и лёг на что-то охряное — на крыло, на бок, — и раздался рёв, от которого у меня заложило уши.
Потом — всплеск. Огромный, тяжёлый, как будто в гавань рухнула крепостная башня. Волна перехлестнула через мол и окатила нас с Флорой ледяной водой с головы до ног.
Я открыла глаза.
В воде у мола, в облаке пара, поднимавшегося от горячей чешуи, барахтались два дракона. Потом — не драконы. Два человека. Один — большой, чернобородый, без чувств, лицом вниз. Второй держал его за ворот и грёб к ступеням мола одной рукой.
Второй рукой он не грёб. Бок у него был чёрный.
* * *
Лоран вытащил их обоих на ступени вместе с портовыми матросами. Монтеро уложили на камни. Он дышал — тяжело, с хрипом, — но не открывал глаз. Арман сел на нижнюю ступеньку сам, по пояс в воде, и долго не мог встать.
Я спустилась к нему. До третьей ступеньки над ним. Дальше — нет.
Мундир на левом боку прогорел насквозь. Под ним была рана от когтей — три глубоких борозды поперёк рёбер, — и поверх неё ожог. Красный, мокрый, страшный, от подмышки до бедра. От него пахло горелым мясом, морской водой и железом.
— Это ничего, — сказал Арман, глядя на меня снизу вверх. Губы у него были серые. — Драконий огонь драконам не так страшен. Заживёт.
— Ты врёшь.
— Немного, — согласился он. И закрыл глаза.
Гавань потом тушили до рассвета. Сгорели два баркаса у старого мола, причал и паруса на двух купцах; люди успели прыгнуть в воду. Под утро Лоран обошёл все пристани и вернулся с одним словом: «Никто». Арман выслушал его молча и сказал: «Счёт Адмиралтейства — дому Валеро. Это я поднял его над гаванью».
Флотский лекарь — старый, лысый, с руками мясника и голосом няньки — в караульне у мола смазал ожог мазью, пахнущей овечьим жиром и подорожником, и замотал полотном так туго, что генерал Южной армии стал похож на тюк с парусиной.
Я стояла у двери. В трёх шагах.
В моём ящике не было ничего для раны. Я смешала то, что могла: лаванду, ромашку, каплю бензоя, — капнула на чистую тряпицу и отдала лекарю.
— Положите ему у изголовья, — сказала я. — Это не от раны. Это чтобы он спал, пока заживает.
Арман на лавке открыл глаза и молча смотрел на меня, пока лекарь не положил тряпицу ему у головы, — и тогда закрыл их снова.
* * *
Гранатовая чешуя лежала у меня в подоле.
Двенадцать чешуек, тёмно-красных, ещё тёплых, с острыми краями. Я собрала их на молу, на коленях, среди горящих канатов. Подол был мокрый и в саже. Чешуя — целая.
Я разложила её на столе в караульне, когда Армана унесли наверх, в цитадель. Лоран принёс мне свечи и кувшин воды и сел у двери, как часовой. Нико спал на лавке, обняв Фитиля. Флору увели служанки — белую, мокрую, оглядывающуюся на меня.
Ночь ремесла.
Проявитель в Ночь Смол разбил поводок Армана, потому что ставил рядом с нарисованным хлебом живой — мой. Но он жил только на моей коже, без «Тишины», а снимать её я не собиралась. Значит, нужно было что-то, что скажет зверю правду и без меня.
Я взяла одну чешуйку и подержала над пламенем свечи. Она не горела — от такого огня драконья чешуя не горит, — но нагрелась и запахла. Тёмная смола. Гранатовая корка. Солёный ветер. Его голос. Чистый, без сорванного листа, без жасмина, без нарисованного хлеба. Без подражания.
Вот. Первое. Зверь должен услышать себя — одного, без примеси. Свою чешую, свободную от чужого.
А второе?
Я сидела над чешуёй до полуночи. Лоран у двери чистил апельсин и молчал.
Апельсин.
Я вспомнила Флору у окна галереи. Её запах: жасмин, сорванный лист, нарисованный хлеб, его дым — и под всем этим, совсем тонко, на самом дне, апельсиновая корка. Своё. Последнее своё, что у неё осталось. Девочка из Сеттары, где растут апельсины.
Зверь Монтеро не знал, кто такая Флора. Он знал «истинную» — то, что было нарисовано на ней. Он никогда не слышал, чем пахнет сама Флора. Никто не дал ему услышать.
Правдивая нота.
Если поставить рядом с его чешуёй — чистой, без подражания, — правду о девушке, на которой надет ошейник, — зверь услышит: это не она. Это не моя. Это чужая девочка в чужом платье, от которой пахнет апельсинами и мамиными пирогами. А то, что я принимал за неё, — нарисовано на стене.
— Лоран, — сказала я. — Мне нужен апельсин. Из Сеттары. И мне нужно поговорить с Флорой. Сейчас.
Лоран посмотрел на свой апельсин. Потом на меня.
— Этот — из Сеттары, — сказал он. — Других не держу.
* * *
Флора сидела на кровати в своей комнате в цитадели, завернувшись в одеяло. Служанки ушли. На столике у кровати стоял флакон — тёмный, гильдейский, без узора. Она смотрела на него и не трогала.
— Мне страшно без него, — сказала она, когда я вошла. — Сегодня не успела утром. И весь день — как будто с меня кожу сняли. Как будто все видят, что я никто.
— Ты не никто.
— А кто? — Она подняла на меня мокрые глаза. — Мне сказали — я его судьба. А его судьба сегодня чуть не убила нас обеих.
Я села на край кровати.
— Расскажи мне про Сеттару, — сказала я. — Про свой дом. Чем там пахнет.
Она рассказывала долго. Про апельсиновый сад за домом, где цветы в начале лета пахнут так, что болит голова. Про маму, которая пекла пироги с апельсиновой коркой и мёдом. Про деревянную лестницу, натёртую воском, по которой Флора бегала босиком. Про отца — бондаря, — от которого пахло дубовой стружкой и уксусом. Про то, как в пятнадцать лет к ним пришли люди из Гильдии и сказали маме, что у девочки редкий нос и её возьмут учиться. Бесплатно. С жалованьем семье.
Её не учили ни одному запаху. Её учили стоять.
Я записывала. Апельсиновая корка с мёдом. Воск на ступенях. Дубовая стружка. Летний цвет — совсем чуть-чуть.
— Вот, — сказала я, когда она замолчала. Достала из кармана маленькую склянку, в которую уже налила основу — ладанник и бензой, тёплые, тихие. Капнула настоя корки Лоранова апельсина, растёртой с мёдом, каплю воска, каплю дубовой стружки, настоянной в спирте. Закрыла. Встряхнула. Отдала ей. — Это не флакон с острова. Это начало. Твой запах. Пока только начало, я доделаю. Когда станет страшно — открой и понюхай.
Флора открыла. Поднесла к лицу. Вдохнула.
И заплакала — не так, как весь вечер, испуганно и тонко, а по-другому.
— Это кухня, — сказала она сквозь слёзы. — Это наша кухня.
* * *
Арман
Совет флота собрался утром в большом зале цитадели — двадцать капитанов, адмиралтейский смотритель, писарь. Гвидо сидел во главе стола, серый, с перевязанной головой. Он очнулся к рассвету и спросил, кто сжёг гавань. Ему сказали. Он молчал после этого час.
Флора стояла у его кресла. Без флакона. Бледная, прямая. В руке она сжимала маленькую склянку, и пальцы у неё побелели.
Я стоял за креслом Гвидо. Лекарь замотал меня так, что я поворачивался целиком, как шкаф. Капитаны смотрели на мою перевязку, как смотрят на начальство, упавшее в лужу.
Ирис поставила жаровню на стол перед Гвидо.
Маленькую, медную, флотскую, на трёх ножках. На угли положила то, что сварила ночью: гранатовая чешуя, растёртая в пыль на смоле, — его собственный голос, без чужой примеси. И рядом, в отдельной ложке, — то, что пахло апельсиновой коркой с мёдом, воском и дубовой стружкой.
— Мне нужно, чтобы он сидел, — сказала она мне. Через стол. — Когда дым пойдёт, зверь захочет встать. Не давай.
— Не дам.
Я положил руки Гвидо на плечи. Сзади. Тяжело. Так, как держат друга, которого сейчас будут резать.
— Валеро, — прохрипел он. — Если ты… если эта твоя лавочница…
— Сиди, Гвидо, — сказал я. — На расстоянии вдоха. Просто дыши.
Ирис подожгла угли.
Сначала поднялся его дым — тёмная смола, гранатовая корка. Чистый. Гвидо вздрогнул под моими руками. Его зверь услышал себя — один, без жасмина, без сорванного листа, без нарисованного хлеба, — и я почувствовал, как напряглись плечи, как пошла под ладонями чешуя.
— Держи, — сказала Ирис.
Я держал.
И тогда стало хуже.
Зверь Гвидо услышал себя — и услышал себя же рядом. Во Флоре. В её коже, в её шее, в её завитке под ухом, где поводок держал его собственную чешую. Он не понял, что это ложь. Он понял одно: вот он, а вот она, и она пахнет им, и между ними — жаровня. Гвидо рванулся из-под моих рук так, что треснула спинка кресла. По лицу у него пошла чешуя — гранатовая, сплошная, до самых глаз, — и из горла вырвался не голос, а рёв:
— Флора!
Капитаны вскочили. Кто-то схватился за клинок. Флора отшатнулась к стене и закрыла лицо руками.
Я навалился на Гвидо всем весом, с распоротыми рёбрами, и почувствовал, как под повязкой у меня снова пошла кровь. Он был сильнее меня. Сейчас — сильнее. Ещё миг — и он встанет, обернётся прямо здесь, в зале, среди двадцати капитанов, и тогда…
— Ирис!
— Знаю! — Она не смотрела на меня. Она смотрела на дым. — Одна чешуя его только злит. Он слышит себя — в ней. Ему нужно услышать, что она — не он.
Её руки не дрожали. Я видел это через весь стол.
Потом она положила на угли вторую ложку.
Апельсиновая корка с мёдом. Воск. Дубовая стружка. Тёплое, кухонное, простое, детское. Запах девочки из Сеттары, которую увезли из дома в пятнадцать лет, чтобы научить стоять.
Дым поднялся над жаровней, лёг на Гвидо, на Флору у его кресла — и я услышал, как лопнуло.
Не громко. Не так, как лопнуло во мне в Зале курильниц, — нитка за ниткой, с мясом. Тише. Как лопается старая верёвка, которую слишком долго держали натянутой. Гвидо дёрнулся у меня под руками — один раз, всем телом, — и обмяк.
Сорванный лист ушёл.
Сразу, весь, как уходит дым из открытого окна. Через миг в зале пахло только жаровней, апельсинами, мокрой шерстью мундиров — и тем, что осталось от Гвидо, когда с него сняли чужую руку. По́том. Солью. Старым вином. Стыдом.
Гвидо поднял голову. Посмотрел на Флору — долго, как будто видел её в первый раз.
— Девочка, — сказал он хрипло. — Ты же совсем девочка.
Флора заплакала.
Гвидо поднялся. Я отпустил его плечи. Он стоял посреди зала, огромный, серый, в холодном поту, и смотрел на своих капитанов, на сожжённую гавань за окном, на свои руки.
— Я сжёг собственную гавань, — сказал он. — Я выгнал жену. Мой младший… — Он замолчал. Лицо у него перекосилось. — Где Сабина?
— В Тальме, — сказала Ирис. — Варит мыло.
Гвидо уставился на неё.
— Сабина? Мыло?
— Плохо, — сказала Ирис. — Очень старается.
Гвидо Монтеро, лорд-адмирал Западного флота, гранатовый дракон, засмеялся — страшно, хрипло, со слезами, — и сел обратно в кресло, закрыв лицо руками.
Потом он встал ещё раз и сказал то, ради чего мы приехали, — при писаре, который записывал каждое слово:
— Я, Гвидо Монтеро, лорд-адмирал, свидетельствую: на мне был поводок. Сделанный руками Гильдии. На моей собственной чешуе. Сегодня его сняли. Мастерица Мерель — не ведьма. Ведьма — тот, кто варил это для меня. Клянусь Семью ветрами и своим огнём, я скажу это в Альбере перед советом лордов и перед императором. И Западный флот это слышал.
Двадцать капитанов встали.
* * *
Вечером Ирис пришла в караульню, где лекарь менял мне повязку. Остановилась в дверях.
— Ты идиот, — сказала она.
— Знаю.
— Ты обещал «недолго, для вида». Ты обещал, что он медленный в развороте.
— Он был медленный. Двадцать лет назад.
— Ты мог сгореть. — Голос у неё дрогнул, и она разозлилась на это ещё сильнее. — Ты влетел в него, как… как бревно. Без огня. Ты не ответил ему ни разу. Почему ты не ответил?
— Внизу были корабли. И люди. — Я помолчал. — И ты.
Она смотрела на меня. Губы сжаты. На щеках — красные пятна. Злая. Живая.
Лекарь сзади меня тихо крякнул, затянул последний узел и вышел, не сказав ни слова.
— Не смей больше так, — сказала Ирис.
— Не буду.
— Ты врёшь.
— Немного.
Она развернулась и ушла. Я слышал её шаги по каменной лестнице — быстрые, злые.
Я сидел на лавке, замотанный, как тюк, и улыбался в темноте, как дурак. Семь лет она молчала. Семь лет — ни слова упрёка, ни взгляда, ни «ты идиот». Пустая комната. Тишина за стеной.
А теперь она злилась на меня. Кричала на меня. Боялась за меня.
Мне было больно дышать. Я был счастлив.
* * *
Ирис
Голубь прилетел на рассвете.
Лоран принёс его мне в комнату — серый, взъерошенный, с красной лентой на лапе, с крошечной трубочкой письма. Он не сразу отдал мне письмо. Он стоял на пороге и держал голубя в ладонях, и лицо у него было такое, какое я видела у него только однажды — у соляного склада, когда он рубил «дыру».
— Генералу, — сказал он. — Из Альберы. Но, наверное, вам тоже надо.
Я развернула трубочку.
Почерк был мелкий, торопливый — Матео, новый кастелян дома Валеро, писал наспех, на коленке.
«Милорд. Вчера его величество подписал указ. Мастерица Ирис Мерель объявлена ведьмой, изготовительницей запретных составов, опоившей лорда-генерала. Указ читают во всех портах. Вам приказано вернуться в Альберу. Командование Южной армией — до разбирательства — приостановлено. Гарнизону Тальмы приказано взять её под стражу. Простите. М.»
Я сложила записку.
За окном над сожжённой гаванью Ларго вставало солнце, и дым от вчерашнего пожара ещё стоял над мачтами.
Ведьма. Указом императора.
Второго раза нет.
Глава 6. Ведьма
Гвидо Монтеро отдал нам свой самый быстрый корабль.
Это был двухмачтовый «Буревестник», узкий, низкий, с косыми парусами, которые ловили любой ветер, — посыльное судно Западного флота, на котором адмиралу привозили депеши. Гвидо стоял на молу, когда мы поднимались на борт, — серый, с перевязанной головой, — и держал за плечи младшего сына. Мальчик больше не тёр висок.
— Я буду в Альбере через неделю, — сказал Гвидо Арману. — С капитанами. С писарем и с тем, что он записал. Пусть попробуют сказать при Западном флоте, что твоя мастерица — ведьма.
— Спасибо, Гвидо.
— Не мне спасибо. — Он посмотрел на меня через Армана, через три шага, которые Арман не нарушил даже на молу. — Скажите Сабине… — Он запнулся. Большой, чернобородый, страшный, он стоял и не мог договорить. — Скажите, что я не знаю, что ей сказать.
— Скажу, — пообещала я.
Флору он отправил домой, в Сеттару, в тот же день — с охраной, с деньгами, с письмом к её родителям, в котором, как сказал мне писарь, было написано «простите». Флора уезжала с маленькой склянкой «Запаха себя» в кулаке. Я доделала его ночью: апельсиновая корка с мёдом, воск на ступенях, дубовая стружка, летний цвет и под ним — капля тёплого ладанника, чтобы держалось. Она обняла меня у трапа, быстро и крепко, и ничего не сказала.
Гильдейский флакон, который стоял у её кровати, я увезла с собой. Завёрнутым в три слоя вощёной бумаги, на дне ящика. Это была улика.
«Буревестник» шёл до Тальмы два дня. Я провела их на палубе, глядя на берег, и думала о том, что прочитала в записке Матео.
Ведьма. Указом императора.
* * *
Глашатай ждал нас на площади у ратуши.
Не гильдейский — императорский. В тёмно-красном, с гербом дома Альбери на груди, с серебряным жезлом. Рядом с ним — двое гвардейцев в белом и полковник Сантори, комендант форта, сухой, жилистый, седой, в мундире Южной армии, с лицом человека, которого заставили есть то, чего он не ест.
За ними, на площади, — гарнизон. Не весь. Две роты, построенные в каре, с алебардами. И за солдатами — город. Опять. Весь город, кажется, только и делал этой зимой, что выходил на площадь.
Мы шли от гавани пешком. Арман впереди, в мундире. Лоран рядом с ним. Я — позади, в простом сером платье, с ящиком в руках. Нико с Фитилём. Город расступался перед нами и смыкался за спиной.
Глашатай развернул свиток.
— Указ его императорского величества! — Голос у него был зычный, выученный. — Мастерица Ирис Мерель, уроженка Тальмы, объявляется ведьмой, изготовительницей запретных составов, опоившей лорда-генерала Валеро. Лорд-генерал Валеро, до разбирательства отстранённый от командования Южной армией, обязан лично препроводить ведьму в Альберу и сдать её Совету Янтарной башни. Если лорд-генерал откажется — гарнизону Тальмы взять ведьму под стражу и препроводить самим. Именем его величества!
Площадь молчала.
Я смотрела на Армана. На его спину, на прямые плечи, на охряную нить на рукавах. Он стоял неподвижно и смотрел на глашатая.
Император не просто отнял у него армию. Император предложил ему выбор: отвезти меня в Башню своими руками — и, может быть, вернуть армию, когда всё уляжется. Или отказаться — и смотреть, как меня поведут его собственные солдаты.
«Прощаю. Один раз».
Второго раза не было.
Арман повернулся к строю.
Он смотрел на солдат. Долго, медленно, переводя взгляд с лица на лицо, — так, как, наверное, смотрел на них перед Сорро. Я видела лица со своего места. Молодые и старые. Обветренные. Со шрамами. Многие из них приходили в лавку за «Сном». Некоторые стояли на лесах, когда строили мой орган.
Потом он поднял руки и снял с шеи цепь командующего.
Тяжёлую, золотую, с охряной бляхой — драконом над холмом, гербом Южной армии. Цепь звякнула, когда он снял её через голову. Он подошёл к Сантори и протянул ему.
— Полковник Сантори, — сказал он. — Принимайте армию.
Сантори не шевельнулся. Он смотрел на цепь в руке генерала так, как смотрят на змею.
— Милорд…
— Принимайте, Марко. До разбирательства. Это приказ. Последний.
Сантори взял цепь. Руки у него дрожали.
Арман повернулся к глашатаю. Голос у него был негромкий. Его услышала вся площадь.
— Передайте его величеству, — сказал он, — что генерал Валеро не арестует женщину, которая сказала правду. Ни сегодня, ни потом. Пусть его величество ищет для этого других генералов.
Глашатай открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Сантори.
И тогда Лоран снял с себя капитанский шарф.
Серо-зелёный, с охряной каймой, повязанный через плечо, — знак капитана Южной армии. Лоран развязал узел, неторопливо, как развязывают шнурок на башмаке, сложил шарф вдвое и положил его на булыжник у ног Сантори. Сверху положил апельсин.
— Капитан Фавье, — сказал он. — В отставке. С этого мига.
Кто-то в строю засмеялся — нервно, коротко, — и замолчал.
* * *
Арман
Я смотрел на их лица.
Это было самое трудное. Не цепь — цепь я снял бы и раньше, если бы знал, как она тяжела. Лица.
Брам в толпе за солдатами — без глаза, от него пахло дёгтем и сонным ароматом, который Ирис варила ему всю осень. Кит без двух пальцев, который носил в лавку уголь. Ещё двадцать человек, кого я знал по имени. Сто — кого знал в лицо. Двенадцать лет. Сорро, Тессийская лига, ночные атаки, переправы, лазареты. Я водил их на смерть, и они шли, потому что знали: я пойду первым.
Теперь им прикажут взять под стражу женщину, которая варила им сон.
Я снял цепь не для себя. Я снял её, чтобы им не пришлось выбирать между мной и императором. Если бы я остался командующим и отказался — они встали бы со мной. Все. И это был бы мятеж. Две роты против гвардии, против трона, против всего, что они клялись защищать. Я знал их. Они встали бы.
А теперь им было кого слушаться. Сантори. Устав. Приказ.
Сантори стоял с цепью в руке и смотрел на меня. Он был хороший комендант и честный человек, и сейчас ему было хуже, чем мне.
— Исполняйте указ, полковник, — сказал я ему тихо. — Не торопясь.
Он понял. Я видел, как он понял.
— Рота! — крикнул он через плечо. Голос у него сорвался, он откашлялся и крикнул снова: — Рота! Оцепить площадь! Искать ведьму Мерель! По всей форме! Обыскать ратушу, рынок и… — он помедлил, — и новую пристань. Начинать от пристани. Тщательно.
Новая пристань была в другом конце города от улицы Медных Весов.
Строй дрогнул. Солдаты переглядывались. Потом двинулись — неторопливо, тщательно, по всей форме, — к пристани.
Я обернулся.
Ирис на площади не было.
Только что она стояла в трёх шагах позади меня, в сером платье, с ящиком. Теперь там стояла Нунция с корзиной рыбы и смотрела на меня невинными глазами. Рядом — Тонио с лотком на голове. Рядом — две прачки матери. Рядом — Ансельм, который ковырял в зубах щепкой и смотрел в небо.
— Где она? — спросил я у Нунции.
— Кто, милорд? — спросила Нунция. — Ведьма? Так ищут же. От пристани. Тщательно.
* * *
Ирис
Кора сунула меня в корыто.
Большое, медное, в котором кипятили простыни, — пустое, тёплое, пахнущее щёлоком. Сверху легли простыни, мокрые, тяжёлые, одна за другой, — шесть, семь, десять, — и стало темно и душно, и я лежала, свернувшись, обнимая свой ящик, и слушала, как Кора грохочет над корытом утюгами и ругается на весь двор.
— А ну пошли отсюда, изверги! Не видите — бельё! Генеральское бельё, между прочим! Сам генерал носит! Тронете — сами будете гладить!
Шаги. Голоса. Кто-то из солдат сказал: «Тётушка, мы только посмотреть». Кора сказала, что она им посмотрит. Шаги ушли.
Я пролежала в корыте до темноты. В тот раз, на площади, я не побежала: беглых пишут на столбах. Теперь меня написали и без бегства — бояться столба стало поздно.
Ночью меня перевели к Ансельму. Через двор, через забор, по крышам дровяных сараев, по которым Нико знал дорогу лучше, чем по улице, — к старому пирсу, где у сваи качалась на чёрной воде лодка Ансельма. Он ждал в ней. Без фонаря.









