Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?
Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?

Полная версия

Бывшая жена генерала-дракона. Любишь меня или мой запах?

Язык: Русский
Год издания: 2026
Добавлена:
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
2 из 4

* * *

Выезжали на рассвете.

Шторм к утру выдохся. Небо над морем было серым, мокрым, тихим, и ветер дул с суши — холодный, пахнущий мокрой землёй и дымом из печных труб. Лоран раздобыл в форте лошадей. Бенуа сидел на своей — смирной, старой, такой же мокрой, как он. Нико — на гнедом мерине, с Фитилём, привязанным позади седла в корзине: Фитиль был этим возмущён и ворчал на всю улицу. Мой дорожный ящик с пробирками, спиртовкой и бабушкиными ленточками навьючили на запасную лошадь.

Кора стояла у двери прачечной, сложив руки, и смотрела на нас, как смотрят на войско, уходящее на заведомо дурацкую войну.

— Сабина остаётся за старшую, — сказала я ей. — Мариса — за органом. Элена — за мылом.

— А я? — спросила Кора.

— А ты — за всеми.

Она хмыкнула. Подошла к Арману, поправила ему ворот мундира и сказала: «Не сутулься». Потом подошла ко мне — и вдруг обняла. Коротко, сильно, пахнущая крахмалом.

— Если он подойдёт ближе трёх шагов, — сказала она мне в ухо, — дай ему по шее. Я разрешаю.

Арман подвёл мне лошадь. Невысокую, рыжую, с белой звёздочкой на лбу. Остановился поодаль и отдал повод Лорану, чтобы тот передал мне.

Я взяла повод. Посмотрела на стремя. На седло. На лошадь, которая смотрела на меня с умеренным интересом.

— Мне нужно кое-что сказать, — сказала я.

Арман ждал.

— Последний раз я сидела в седле семь лет назад. За месяц до свадьбы. Бабушка сказала, что жене лорда-дракона полагается уметь ездить верхом, и наняла мне учителя. Я упала на третьем уроке. — Я вздохнула. — С тех пор — нет. Ни разу.

Лоран отвернулся к морю, и плечи у него затряслись. Нико хрюкнул в рукав.

Арман смотрел на меня серьёзно, не улыбаясь. Только у глаз появились морщинки — тонкие, которых я раньше у него не видела.

— Я знаю, — сказал он. — Учителю платил дом, и он доложил Гаспару. Гаспар — мне. Я тогда велел отменить уроки. А через месяц, после свадьбы, написал Гаспару то, что писал потом семь лет: «Пусть леди Валеро не утруждается». — Он помолчал. — Я был дураком семь лет назад, Ирис.

— Был.

— Полтора дня до виллы Монсо. Лошадь смирная. Лоран будет рядом.

— А ты?

— В трёх шагах, — сказал он.

Я вставила ногу в стремя.

Глава 3. Прощение

Вилла Монсо стояла на самом краю мыса, над морем, так близко к обрыву, что казалось — ещё один шторм, и она шагнёт вниз.

Мы добрались туда к вечеру второго дня, когда солнце уже садилось в воду. Белые стены, облупившиеся до розового камня. Внутренний двор с колодцем и старым фиговым деревом, голым по зиме. Ставни на всех окнах, кроме одного — на втором этаже, над морем. Там горела лампа.

Я слезла с лошади так, как слезают с лошади люди, которые полтора дня провели в седле впервые за семь лет. То есть почти упала. Лоран, ехавший рядом, подхватил меня под локоть, поставил на землю и тут же отпустил.

Арман слез первым и смотрел, как я слезаю. Он ничего не сказал. Только губы у него дрогнули.

— Не смейся, — сказала я.

— Я не смеюсь.

— У тебя лицо смеётся.

— Лицо — да, — признал он. — Я — нет.

Фитиль, выпущенный из корзины, обежал двор и сразу почувствовал себя здесь хозяином.

* * *

Лорд Аристид Монсо лежал в постели у окна, лицом к морю.

Он был очень стар — маленький, высохший, почти невесомый под тяжёлым одеялом. Белые волосы, редкие, как пух. Руки поверх одеяла — пятнистые, с узловатыми пальцами, с тонкими серыми чешуйками на тыльной стороне ладоней. Глаза — тусклый янтарь, почти белый.

Он был драконом. Когда-то. Сейчас зверь в нём, если и был жив, спал так глубоко, что я не слышала его вовсе.

От него пахло старостью — сухой кожей, лекарственной горечью, ночной рубашкой, которую меняли дважды в день. И под этим, едва-едва, — дымом. Старым, тихим, как пахнет остывший очаг в доме, где давно не готовили.

— Мастерица, — сказал он. Голос был тонкий, свистящий, но ясный. — Бенуа сказал — вы приехали. Я не верил.

— Я здесь, милорд.

— Вы сделаете? — Пальцы на одеяле шевельнулись. — Запах. Чтобы я мог… Я сорок лет придумывал слова. Я дракон, мастерица. Мы не умеем слов. Мы умеем носом. Я хотел, чтобы она вошла — и поняла. Без слов. Я не знаю, как это сделать.

— Я тоже не знаю, — сказала я честно. — Пока.

Он посмотрел на меня. Тусклые глаза задержались на моём лице, потом опустились к запястьям, где лежала «Тишина», и снова поднялись.

— Вы ничем не пахнете, — сказал он.

— Да.

— Это хорошо. — Он закрыл глаза. — Значит, вы не станете вливать в этот запах себя. Только нас.

Я вышла из комнаты и долго стояла на лестнице, держась за перила.

* * *

Обычно я спрашиваю, где человек был счастлив и чем там пахло. Так было бы проще всего.

Но лорд Монсо не мог говорить долго. Бенуа сказал, что после каждого разговора он спит по полдня. А до новой луны оставалось девять дней.

Значит, спрашивать придётся не его.

Я пошла спрашивать дом.

Дом помнит. Это бабушка говорила, когда учила меня разбирать старые лавки, которые продавали ей за долги: «Люди врут, вещи — нет. Понюхай шкаф, и узнаешь, кто в нём жил». Я ходила по вилле Монсо два дня с фонарём и пробными ленточками и нюхала шкафы.

В левом крыле все комнаты были заперты. Бенуа отпер их мне связкой, на которой половина ключей заржавела. Там сорок лет никто не жил.

Спальня с низкой кроватью и выцветшим пологом. Пыль, сухая гниль старых досок. И под ними, глубоко, в самом дереве кровати, — розовое масло. Дешёвое, рыночное, каким пользуются молодые жёны из небогатых домов, пока не научатся выбирать дороже.

Бельевой сундук в гардеробной. Простыни, сложенные стопкой, жёлтые от времени, с вышитой монограммой «М. М.». Я развернула верхнюю и поднесла к лицу. Крахмал. Старый, въевшийся, такой, каким крахмалили бельё полвека назад — с рисовой водой. И под ним — что-то тёплое, живое. Руки. Не прачки, а хозяйки, которая крахмалила сама.

Как Кора.

Я записала: «крахмал, рисовая вода, руки».

На второй день я поднялась на плоскую крышу над кухней. Бенуа удивился — туда никто не ходил с тех пор, как перестали сушить фрукты. Крыша была выложена плоской черепицей, тёплой даже зимой, и между черепицами, в щелях, застряли маленькие тёмные комочки. Я выковыряла один ножом. Сушёная фига. Сорокалетняя, каменная, почти чёрная.

Я растёрла её между пальцами, и она запахла.

Солнцем. Сладостью, густой, тёмной, медовой. Летом на юге, когда воздух над крышами дрожит и пчёлы садятся на фрукты, разложенные на черепице, и кто-то босиком ходит между ними и переворачивает каждую, чтобы сохла ровно.

— Леди Матильда, — сказал Бенуа за моей спиной. Голос у него сел. — Она сама их сушила. Каждое лето. Никому не давала. Говорила: «Фиги, как мужья, — пересушишь, станут каменными, недосушишь — сгниют».

Я записала: «фиги на крыше. Солнце. Босые ноги».

Последним был двор. Колодец, фиговое дерево, каменные плиты в трещинах. Я вылила на плиты ведро воды из колодца — Бенуа ахнул — и присела на корточки.

Мокрый камень. Известняк, который сорок лет никто не поливал. Он запах так, как пахнет только камень после первой воды, — пыльно, свежо, остро, с привкусом железа и чего-то зелёного, что спало в трещинах и проснулось.

— Она поливала двор по вечерам, — сказал Бенуа. — Летом. Чтобы не было пыли. А хозяин сидел вон там, на ступеньках, и смотрел, как она поливает. Каждый вечер. Я был мальчиком на кухне, я видел.

Я стояла посреди мокрого двора и слушала, как пахнет сорок лет назад.

* * *

Арман

Она работала, как я воевал.

За семь лет я ни разу не видел, как она работает. Гаспар докладывал: леди Валеро просила книг из библиотеки, леди Валеро просила свечей. Я кивал и не слушал.

Теперь я смотрел.

Она поднималась до рассвета, ходила с фонарём по пустым комнатам и записывала в тетрадь — быстро, мелко, не глядя на страницу. Потом садилась за кухонный стол, расставляла перед собой склянки из дорожного ящика — тридцать, сорок, — и начинала. Капля на бумажную ленточку. Взмах. Вдох. Ещё капля. Пометка. Ленточка в стакан. Новая. И так часами, не вставая, не поднимая головы, с той же сосредоточенностью, с какой я когда-то читал карту перед атакой.

Я носил ей склянки.

Это было единственное, что я мог делать, и я делал. Она говорила: «Ладанник, третья полка снизу, тёмная пробка», — и я шёл к ящику и приносил. Ставил на край стола — в трёх шагах от неё — и отходил. Она брала, не глядя. Иногда говорила «спасибо». Иногда — «не та, эта бензой, я просила ладанник». Я шёл обратно.

На второй день я начал запоминать.

Ладанник — тёмный, тягучий, пахнет, как кожаное седло на солнце. Бензой — сладкий, ванильный, как пирог. Ирисовый корень — пудра, сухая, как старая бумага. Мастика — я узнал её сразу, это была смола нашей брачной курильницы, и я стоял над склянкой дольше, чем нужно.

— Ты что? — спросила Ирис, не поднимая головы.

— Мастика, — сказал я. — Наша. Ты её варила как невеста.

Она подняла голову. Посмотрела на меня через стол, через сорок склянок.

— Ты помнишь, чем пахла наша курильница?

— Нет, — сказал я честно. — Я не подходил к ней семь лет. Я сейчас узнал. По склянке.

Она долго смотрела на меня. Потом опустила глаза к ленточкам.

— Ладанник, — сказала она. — Третья полка.

Я принёс ладанник.

Вечером, когда она ушла спать, я сидел во дворе на ступеньках — тех самых, где сорок лет назад лорд Монсо смотрел, как жена поливает плиты. Камень был ещё влажный после её ведра. Зверь лежал во мне тихо, обиженно, как лежит пёс, которого не пускают в дом. Он не слышал её весь день. Ни разу. Он чуял склянки, ладанник, мастику, сушёные фиги — и пустоту в том месте, где сидела она.

А я — видел.

Как она прикусывает губу, когда нота не ложится. Как трёт переносицу, когда нос устаёт, и нюхает шерсть собственного рукава. Как улыбается — одними глазами, — когда что-то получается. Как сегодня днём, растерев между пальцами сушёную фигу, она вдруг замерла, и лицо у неё стало такое, словно она слышит музыку.

Мастер. Лучший нос своего поколения — так говорили про неё в Башне, мне докладывали. И семь лет я держал её в комнате, где ей нечего было делать.

Лорд Монсо сорок лет лежал над морем один.

Я сидел на его ступеньках и думал, что разница между нами — сорок лет. Только и всего.

* * *

Ирис

«Прощение» я сварила на четвёртый день.

Это был не самый сложный состав, который я делала. Но самый тихий. В нём не было ничего, что кричит. Мокрый известняк после первой воды — сверху, лёгкий, быстрый, улетающий за четверть часа, как улетает вечерняя прохлада, когда двор высыхает. В сердце — фиги, сушёные на солнце, тёмные, медовые, тёплые, и крахмал с рисовой водой, и под ним — руки. База — дешёвое розовое масло молодой жены, которое я нашла в дереве кровати, на ладаннике, чтобы держалось. И капля мастики. Брачной смолы. Чтобы было похоже на дом, а не на воспоминание о доме.

Я капнула на ленточку и дала понюхать Бенуа.

Он поднёс ленточку к лицу — и сел на табурет, закрыв лицо руками.

— Это двор, — сказал он сквозь пальцы. — Это лето. Мне двенадцать, и госпожа даёт мне фигу с крыши, и говорит: «Только не говори хозяину, что я тебя кормлю».

Матильда Монсо приехала в тот же вечер.

Бенуа послал за ней в первый же день — в рыбацкую деревню на другом конце залива, где она жила одна сорок лет. Я не знала, приедет ли она. Бенуа тоже не знал.

Она приехала в старой двуколке, которой правил соседский мальчишка. Маленькая, сухая, прямая, в чёрном шерстяном платье и в чёрном платке. Лицо — в морщинах, как печёное яблоко, глаза — серые, ясные, злые. Ей было за восемьдесят, но она спрыгнула с двуколки сама, не дожидаясь, пока ей подадут руку.

На левом запястье, поверх рукава, была повязана лента. Серая, выцветшая до цвета пыли, истончившаяся так, что сквозь неё просвечивала кожа.

Сорок лет. Год и день кончились тридцать девять лет назад. Она так и не сняла.

— Где он? — спросила Матильда Монсо у Бенуа, не глядя ни на меня, ни на генерала, ни на Лорана.

— Наверху, госпожа. Ждёт.

— Сорок лет ждёт, — сказала она. — Подождёт ещё. — И пошла к лестнице.

Я поднялась следом и остановилась в дверях. Флакон «Прощения» я открыла ещё днём и поставила на подоконник, у постели. Запах стоял в комнате тихо, ровно, как стоит вечерний свет: мокрый двор, фиги, крахмал, розовое масло.

Матильда вошла — и остановилась на пороге.

Я видела, как она вдохнула. Как изменилось лицо. Как злость в нём не исчезла, нет, — сдвинулась, уступила место чему-то другому, старому, давно забытому. Она стояла и дышала, и пальцы у неё на ленте дрожали.

Лорд Монсо открыл глаза. Повернул голову на подушке.

— Матильда, — сказал он.

Она не ответила.

— Фиги, — сказал он. Голос свистел и рвался. — Ты пересушила их тогда. В последнее лето. Всё лето сохли.

— Это ты пересушил, — сказала Матильда Монсо. — Ты их ворошил, когда я не видела. Думал, я не знаю.

Она подошла к кровати. Медленно. Села в кресло, которое поставил Бенуа. Посмотрела на мужа — долго, сухо, без слёз.

— Я не за прощением приехала, Аристид, — сказала она. — Я приехала посмотреть, как ты умираешь. Сорок лет хотела посмотреть.

Он смотрел на неё и молчал. Потом его рука поползла по одеялу — медленно, пятнистая, с серыми чешуйками на тыльной стороне, — к её руке. Остановилась на полпути. Он не дотянулся.

Матильда смотрела на эту руку.

— Я не прощаю, — сказала она. — Ни сейчас, ни потом. Ты меня выгнал при всех. Ты лил воду сам.

— Знаю.

— Но я посижу, — сказала Матильда Монсо и положила свою руку поверх его.

Я вышла и закрыла дверь.

* * *

Ночью он позвал меня.

Матильда спала в кресле у его постели, укрытая пледом, с лентой на запястье. Её рука всё ещё лежала на его руке. Лорд Монсо не спал. Он посмотрел на меня, когда я вошла, и показал глазами на стул.

— Спасибо, — прошептал он. — Она осталась.

— Она осталась сама, милорд.

— Сама. — Он помолчал, собираясь с силами. — Я хочу вам сказать. Вы должны знать. Генерал рассказал Бенуа… про Ночь Смол. Про поддельную истинную. Про зелень.

Я ждала.

— Моя истинная, — сказал лорд Монсо, — пахла лилией. И горькой зеленью. Как сорванный лист. Она не уходила, эта зелень. Даже к утру. Я просыпался в темноте — и слышал её на подушке, хотя она спала в другой комнате. Я думал, так пахнет судьба. — Он закрыл глаза. — Через год она пропала. Уехала на воды и не вернулась. Мне сказали — умерла. А зверь уснул. Уснул и больше не просыпался. Сорок лет.

Я сидела и не могла вдохнуть.

Лилия и горькая зелень, которая не уходит до утра. Сорок лет назад.

— Кто привёз её к вам, милорд? — спросила я. — Ту девушку. Откуда она взялась?

— Гильдия, — сказал он, не открывая глаз. — Гильдия знакомила. Старый мастер Башни, первый нос тогдашний. Я не помню имени. Он был добр ко мне. Сказал: «Ваш зверь томится, милорд. Мы поможем». — Губы у него дрогнули. — Помогли.

Он заснул почти сразу, как договорил.

Я вышла во двор. Плиты ещё не высохли после моего ведра. Над морем стояла луна — ущербная, наполовину стёртая. Семь дней до новой.

Арман сидел на ступеньках. Он поднялся, когда я вышла, и отступил на ступеньку ниже.

— Ирис?

Я не ответила. Я считала.

Тёте пятьдесят шесть. Сорок лет назад ей было шестнадцать. Шестнадцатилетняя девочка в школе носов, в спальне под крышей Янтарной башни, на двенадцать кроватей, — такая, какой была я в девятнадцать.

Она не могла сварить поводок для лорда Монсо. Она тогда ещё училась различать ладанник и бензой.

— Арман, — сказала я. — Сорок лет назад тёте было шестнадцать.

Он смотрел на меня и не понимал.

— Значит, поводок придумала не она, — сказала я.

Глава 4. Гранатовый дракон

Ларго пах смолой.

Не той, что жгут в курильницах, — корабельной. Чёрной, горячей, вонючей смолой верфей, которой конопатят днища. Её варили в котлах прямо на берегу, под открытым небом, и дым от котлов стоял над городом низким серым пологом. Под ним пахло мокрыми канатами, стружкой, железом, рыбой, солью и ветром — ветром прежде всего, потому что Ларго стоял на мысу, открытом всем ветрам Срединного моря, и ветер здесь не утихал никогда.

Цитадель Западного флота стояла на самой оконечности мыса. Серый камень, три кольца стен, башни, похожие на кулаки. Под стенами, в гавани, теснились корабли — сотни мачт, густых, как лес после пожара.

Мы въехали в город на шестой день после Тальмы. Я сидела в седле уже почти прилично. Лоран сказал, что ещё неделя — и меня можно будет брать в кавалерию. Я сказала, что лучше на соляные промыслы.

— Там лошадей нет, — согласился Лоран. — Там только соль.

Арман ехал впереди, в мундире, с охряной нитью на рукавах. Люди на улицах оборачивались ему вслед. Он не оборачивался ни на кого. Только у ворот цитадели обернулся ко мне и сказал:

— Ты уверена?

— Нет, — сказала я. — Поехали.

* * *

Приём у лорда-адмирала был в тот же вечер.

Генерал Южной армии приехал в Ларго с визитом к командующему Западным флотом — так это называлось, и так это записали в книгу цитадели. Со свитой: капитан Фавье, мальчик-оруженосец, старый пёс и женщина в простом сером платье, которую в книге записали «переписчицей генерала». Это была я.

Никто не посмотрел на меня дважды.

Я стояла у стены парадного зала, между гобеленом с морским сражением и бронзовым светильником, и меня не было. Женщина в сером, без украшений, с гладко убранными волосами, которая ничем не пахнет, — её не видят. Глаза скользят мимо, как скользят мимо стены. Семь лет я так жила в доме Валеро. Я умела.

Только теперь я делала это нарочно.

Зал был полон офицеров флота — в синем, с золотом, пахнущих корабельной смолой, мокрой шерстью мундиров и вином. Их жёны — в шелку, с веерами, с духами, которые я могла бы разобрать по нотам, если бы хотела. Я не хотела. Я слушала другое.

Посреди зала, в кресле с высокой спинкой, сидел лорд-адмирал Гвидо Монтеро.

Большой, тяжёлый, с чёрной бородой, в которой пробивалась седина. На тыльной стороне ладоней — тёмно-красные чешуйки, цвета перезрелого граната. Гранатовый дракон. Он сидел прямо и улыбался гостям, и улыбка у него была такая, какой улыбаются люди, у которых болит зуб.

От него пахло домом Монтеро — тёмной смолой и гранатовой коркой, тем же дымом, что въелся в платье Сабины. По́том. Вином — не тем, что пьют за ужином, а тем, что пьют ночами, когда не спится. И горькой зеленью.

Сорванный лист.

Он стоял над лордом-адмиралом, как стоит над болотом туман, — густо, ровно, неподвижно. Я слышала его даже через весь зал, через двести человек, через смолу, вино и шёлк. Невозможная нота. Верхняя нота, которая должна улететь за четверть часа, — а она сидела на нём, как будто её прибили гвоздями.

А рядом с его креслом стояла девушка.

Восемнадцать лет, сказала Сабина. Маленькая, темноволосая, в светло-зелёном платье с высоким воротом. Тонкие руки, сжатые перед собой. Большие тёмные глаза, которые смотрели в пол. На шее, над воротом, — метка: завиток тёмно-красного цвета, ровный, яркий, как нарисованный.

Флора. Так её звали. «Истинная» лорда-адмирала, приехавшая в Ларго на корабле Гильдии в начале осени.

Я вдохнула её запах — осторожно, издалека, как вдыхают незнакомый пар над котлом.

Белый жасмин. Сладкий, тяжёлый, ночной. Сорванный лист поверх. И под ними, в самой глубине — тёплое, живое на вид, но мёртвое внутри: хлеб, соль, гроза, пудра. Нарисованный хлеб. Тот же, что был у Лилиан. И ещё глубже, на самом дне, — дым. Тёмная смола и гранатовая корка.

Его чешуя. На ней.

Тот же поводок. Та же рука. Другая девочка.

Я смотрела на Флору, и мне было трудно дышать. Она стояла у кресла, как стояла когда-то Лилиан у колонны в Зале курильниц, — бледная, неподвижная, с глазами в пол. Она тоже не знала, что на ней надето. Ей тоже сказали: «Так надо».

* * *

Сыновей Сабины я нашла на галерее.

Двое мальчишек в синих курточках сидели на ступеньке лестницы, ведущей на хоры, — подальше от взрослых, поближе к сладкому столу. Старшему — одиннадцать, худой, темноволосый, с материнским прямым носом. Младшему — лет семь. Младший сидел, прислонившись головой к перилам, и тёр висок.

Я спустилась к ним, будто искала что-то на лестнице.

— У тебя болит голова? — спросила я младшего.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были Сабинины — серые, светлые.

— Всё время, — сказал он. — Когда она рядом. Мама говорила, это от моря. А мамы нет.

Старший толкнул его локтем. Посмотрел на меня настороженно.

— Вы кто?

— Переписчица генерала Валеро. — Я присела на ступеньку рядом с ними. Достала из рукава сложенный листок. — И я из Тальмы. Я знаю вашу маму. Она живёт у меня. Она варит мыло.

Старший смотрел на листок, не шевелясь.

— Мама варит мыло? — спросил младший.

— Плохо, — сказала я. — Очень старается.

Старший взял листок. Развернул. Прочитал. Губы у него задрожали — один раз, — и он сжал их, и сложил листок вчетверо, и спрятал за пазуху, под курточку.

— Спасибо, — сказал он. Очень вежливо, очень по-взрослому.

— Голова у брата пройдёт, — сказала я. — Скоро. Обещаю.

Я не знала, могу ли я это обещать. Но я обещала.

* * *

Флора нашла меня сама.

Я стояла у окна в конце галереи, где было тише и прохладнее, и смотрела на гавань, на сотни огней на мачтах. Она подошла неслышно, в своём светло-зелёном платье, и встала рядом. Не глядя на меня. Глядя в окно.

— Вы ничем не пахнете, — сказала она шёпотом.

Я не ответила.

— Я тоже раньше ничем не пахла, — сказала Флора. — Почти ничем. Мылом. Мамиными пирогами. Я из Сеттары, у нас апельсины. — Она помолчала. — А потом меня взяли на остров. Там учили стоять. Глаза в пол, руки перед собой. Учили улыбаться, когда он смотрит. И каждое утро — флакон. Я спросила однажды, что в нём. Мне сказали: твоя судьба, девочка.

От неё пахло жасмином, сорванным листом, нарисованным хлебом и его дымом. И ещё, совсем тонко, под всем этим, — апельсиновой коркой. Своё. Последнее своё, что у неё осталось.

— Ты хочешь домой? — спросила я.

Флора посмотрела на меня в первый раз. Глаза у неё были тёмные, мокрые, испуганные.

— Мне нельзя хотеть, — сказала она. — Мне сказали: если я уеду, ему будет плохо. Его зверь умрёт без меня. — Губы у неё дрогнули. — А он и так… Вы видели, какой он? Он не спит. Он рычит. Он не такой, каким был, когда я приехала. Это из-за меня?

— Нет, — сказала я. — Не из-за тебя.

— А из-за чего?

Внизу, в зале, засмеялся кто-то из капитанов. Зазвенели бокалы.

— Я пока не могу сказать, — сказала я. — Но не из-за тебя. Запомни это.

Флора кивнула. Посмотрела на меня ещё раз — долго, как смотрят на последний огонь на берегу, — и ушла обратно в зал, к креслу лорда-адмирала, в своё светло-зелёное платье и в свой поводок.

* * *

План был простой и безумный. Арман придумал его в седле, в первый же день после виллы Монсо, и мы спорили о нём до самого Ларго.

Чтобы снять поводок, мне нужна была чешуя дракона, на котором он надет. Свежая, живая, его собственная. Не из нити на мундире — нить сплетена из старой, сброшенной, и голос у неё тихий. Нужна чешуя, слетевшая с живого зверя. А лорд-адмирал Монтеро не отдаст мне свою чешую. Он вообще не станет меня слушать. Зверь на поводке не слушает.

— Драконы теряют чешую в драке, — сказал Арман тогда. — Я его разозлю. Он обернётся. Мы схватимся над гаванью — недолго, для вида. С него полетит чешуя. Ты соберёшь.

— Это безумие.

— Это война. Я умею только её.

— Ты можешь его убить. Он может убить тебя.

— Не убьёт. Я его знаю двадцать лет. Он медленный в развороте.

Я не согласилась. Я не согласилась ни в тот день, ни на другой, ни у ворот цитадели. Но лучшего плана у меня не было. И Флора стояла у кресла лорда-адмирала с глазами в пол.

Арман подошёл к креслу Монтеро в разгар вечера, когда подали вино.

Я видела всё со своего места у стены. Как он остановился перед адмиралом — прямой, высокий, в охряной нити. Как поклонился — коротко, по-военному. Как Монтеро поднял на него глаза, мутные, налитые кровью.

— Валеро. Слышал, у тебя тоже была истинная. До Ночи Смол.

— Была, — сказал Арман.

— И что, не пахла? — Монтеро усмехнулся. Флора рядом с ним вздрогнула. — Говорят, твоя бывшая тебя опоила. Говорят, теперь ты на её поводке. Смешно. Генерал Южной армии — на поводке у лавочницы.

Зал затих. Двести человек повернулись к креслу.

Арман смотрел на адмирала спокойно, почти ласково.

— От тебя пахнет чужой рукой, Гвидо, — сказал он. Негромко. Так, что слышал весь зал. — Чужой рукой на твоём горле. Ты не спишь. Ты рычишь на капитанов. Твой младший сын тает от головной боли. А ты сидишь тут и улыбаешься девочке, которую тебе привезли на корабле, как бочку вина.

На страницу:
2 из 4