Революция
Революция

Полная версия

Революция

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
5 из 6

— Это пирог с грибами? — Я раскрываю сложенное в конвертик полотенце и сглатываю слюну. Мне хочется съесть даже это полотенце в красно-белый квадратик, которое пропиталось маслом: у меня от одного касания все пальцы зажирнились.

— Как видишь. — Миша лезет носом прямо к моим рукам и касается ими моих пальцев. Их слегка покалывает от прикосновения, и я нагло, как и он, отвожу его лицо, ткнув пальцами ему в щеку.

Вместо того, чтобы поблагодарить, я впиваюсь в тесто зубами. Сок начинки течет по подбородку прямо на белую ночнушку, которой я после наших ночных купаний особо и не стесняюсь. В тот вечер, когда он толкнул меня в озеро, нам чуть не пришлось расходиться по домам, в чем мать родила. Тогда бы точно все меня ведьмой посчитали! Или мавкой!

— Грибы в лесу пошли, я сегодня на рассвете собирал, пока местные не понабежали, — он подтягивается и виснет на подоконнике, сложив руки друг на друга, — ты бы видела, сколько в этом году ложных опят!

— А-ф э-фто оп-фята? — жуя, уточняю я.

Миша кивает.

— После дождя лес такой красивый, страшно даже представить, Варь, — он падает обратно на ноги, но снова подтягивается, чтобы хорошо меня видеть.

Может, мне кажется, но он так мечтательно смотрит на то, как я поедаю его пирог…

— Ну так чего представлять? — Я вытираю рот тыльной стороной ладони. — Вот выпустят меня из заточения, и обязательно сходим. Раз грибы пошли, всяко меня за ними да отправят.

— Я про другой лес говорю, что ближе к моей деревне.

— Ну тогда ладно, можно только представить, — удрученно вздыхая, соглашаюсь я. В моих руках истекает соком еще половина пирога, но я боюсь помещать его в себя полностью, иначе вырвет.

Завтра приедет отец.

Что ждет меня тогда? Что меня вообще ждет?

— Пошли со мной. — Его предложение не сразу укладывается в моей голове, я начинаю понимать, что он сказал, лишь тогда, когда Миша поясняет: — Варь, ты ведь можешь быть свободной, никто тебя не держит.

— Ага-а-а, — тихо протягиваю я, усмехаясь с его глупости.

— Мы есть друг у друга, а у меня — дом. Разве тебе что-то еще нужно? — Он настойчиво взбирается поближе ко мне и, грузно выдохнув, подтягивается на руках, подпрыгнув, и садится на краешек подоконника.

— Миш, ты не обижайся, но ты — не самый лучший выбор. — Мне так неприятно от его предложения, что я толкаю его в грудь, дабы слез и не подставлял меня, но он упрямо держится за окно и стену.

— Все дело в том, что я парень?

— Ну… для начала да. — Я развожу руками в стороны, но Миша не меняется в лице. Как и всегда. Невозмутимый камень, который порой пугает меня своей твердолобостью в некоторых вопросах.

Наверное, он давно женат, поэтому даже не рассматривает меня в качестве девушки, но даже при таком раскладе его предложение очень странное!

— Ты что, любовницу себе хочешь завести? — бью его вопросом, как обухом по голове, и в этот раз Миша наконец выдает мне хоть какую-то реакцию.

— Ты нормальная? — Он возмущенно шипит на меня.

— А ты? — почти выдыхаю в тон ему.

— Ты мне как сестра, тринадцатилетняя вредина! — Он как будто специально выделяет и возраст, и качество моего характера, и я почему-то смягчаюсь.

Улыбка сама расплывается на лице, и я закусываю нижнюю губу, чтобы не так сильно она увлекалась растягиваться.

— Спасибо тебе за пирог, — я меняю тему, — правда… — сильно киваю, пытаясь показать, насколько меня тронула его забота.

— Ты главное духом не падай, Варь, а там мы… как-нибудь разберемся. — Миша сжимает мою ладонь, я бросаю беглый взгляд на его руку и отворачиваюсь в сторону улицы.

— Иди давай, — подтягиваю свободную руку к груди и вздыхаю, — спать уже охота. — Я улыбаюсь, и он мне в ответ.

— Доброй ночи, Варь, — уже снизу прощается Миша, стараясь как можно громче и длиннее прошептать прощание. Я молча закрываю окно, прячу пирог под кровать и запрыгиваю под одеяло.

Теперь в кровати так тепло, что мне даже не надо выдумывать, как на соседнем ложе сопит моя сестричка. Я смотрю на пустую кровать и представляю ее, лежащую где-то совсем далеко от меня на такой же постели.

— Доброй ночи, Хрюша… — шепчу в пустоту, надеясь, что хотя бы какой-нибудь совсем небольшой и, может, не примечательный Бог или чертик обратит на мои слова внимание и принесет ветром сестре.

Я просто верю. Вот и все. Тогда и спится легче.


***

Я возвращаюсь домой с корзиной постиранных вещей ровно в полдень, когда солнце только входит в свои права, но мой день на этом заканчивается. Я врезаюсь в отца с порога. Утыкаюсь ему в грудь, и разделяет нас лишь корзина. Я крепко держу ее с двух сторон за ручки и исподлобья смотрю на отца. Не специально и не со злости, скорее пристыженно, заискивающе, словно не веря до конца, что мать сдала меня.

Мы стоим у двери, по улице соседи бродят, точно знаю, что дядя Саша мимо коров гонит. Наверное, отец не посмеет взгреть меня при всех, оттого и медлит. Оттого его рука все еще лежит недвижимо, а не бросается на меня.

— Привет, — мой голос звучит хрипло, что-то вязкое пленкой садится на стенки горла и не дает говорить, — как съездил?

Отец не дает мне пройти, хотя белье тяжело держать, но я боюсь сократить вынужденное расстояние между нами. Корзина в руках — это моя защита от него, от того, что ждет, когда зайду в дом.

— Здравствуй, дочка. — Отец кивает вслед за приветствием и заходит в избу, я остаюсь мяться на месте. — Ну заходи-заходи, чего встала? Дай обниму тебя как следует, не виделись-то сколько!

Хочется буркнуть «не так уж и много», даже учитывая то, что за это время я успела истосковаться, но порой родные люди сочетаются в наших мыслях не только с приятным, и теперь мой отец вызывает лишь тугой страх без примесей тоски или любви под сердцем.

— А мама где?

— Как всегда. — Он пожимает плечами и берет из моих рук корзину.

Чувствую, как ослабели руки, они падают вдоль тела, и что-то внутри ноет от напряжения. Пот неприятно сдавливает кожу, налипает как панцирь, а от рук несет болотцем.

В конце августа уже не так жарко, да и стирала я в первой половине дня, но пока несла мокрую одежду, все равно запыхалась.

— Варь, ты идешь? — Голос отца звучит из глубины дома, и я прохожу отделенный под маленький тамбур для верхней одежды и обуви закуток.

Робко заглядываю в комнату, где должна на лавочке сидеть мама, где от печи тянутся ленивые и волнистые языки пламени, нарисованные углем. Замечаю, что над печкой появилась натянутая веревочка с нанизанными на нее опятами. Папа, наверное, привез. Перевожу взгляд к столу — самовар на месте, рядом стоят тарелки, накрытые полотенцами, а под ними может скрываться все, что угодно. Я отчетливо чую запах ягод: наверняка это пирог с тонким слоем теста и вязкой, напоминающей варенье, начинкой.

— Садись кушать. — Отец кивает за стол и сам опускается на стул. Придвигается так, чтобы локти на столешницу поставить, откидывает полотенце, и тут я вижу ярко-красное солнце, от которого исходит пар. Мама действительно приготовила пирог.

— А можно? — После мгновения восхищения я вспоминаю о наказании и том, что досталось мне на завтрак — наполовину сухой пирог с опятами, который я припрятала ночью под кроватью. По утру на него даже мерзкие пылинки налипли, наверное, еще с ночи, но я тогда не подумала о чистоте от голода.

— Ну от чего нельзя? — Он хмурится и, небрежно отломив кусок от покрытого узорами, как рисунками, пирога, смотрит на меня. Он подставляет ладонь под кусочек, и джем падет ему на руку. — Ты по батьке, как я вижу, вообще не соскучилась? Раньше бежала всегда навстречу да прыгала на руки…

Он щурится и откусывает так много, что в руке остается только запеченный бортик темно-коричневого цвета.

— Что изменилось, Варь?

— Не хочу, чтобы ты меня вишней испачкал… — неуверенно пробую подступиться к нему и щупаю словами почву.

— Я маму отправил на улицу воздухом подышать, — внезапно обрывает он и меняет тему, — она мне рассказала о том, что случилось с тобой на днях… — я чувствую, как воздух перестает добираться до груди, не могу дышать, — так вот я хотел с тобой об этом поговорить.

— Да. — Отвечаю так быстро, что саму себя удивляю. Но не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть, пока не произнесла хотя бы что-то.

— И моя вина, видимо, в том есть, но судить сегодня я никого не буду, — отец не смотрит на меня и говорит таким тихим голосом, словно боится, что услышат его.

— Пап, я… — пытаюсь оправдываться и даже думаю, а не познакомить ли его с Мишей, но отец выставляет руку вперед и кривится от звука моего голоса, приказывая молчать.

Я смиренно сцепляю руки в замочек перед собой и пристыженно опускаю голову. Разглядываю подол желтого сарафана и босые ноги, которые хочется спрятать из-за некрасиво налипшей на них грязи и пыли.

— В общем, пока тебя не было, — он ведет рукой в сторону, словно помогая себе закончить фразу, — мы с мамой посоветовались…

Во всех его словах я ощущаю такую неловкость, будто это он с Мишей ночью гулять сбежал!

— Я пока не договорился и даже не думал, что до этого дойдет так рано, хотя бы в пятнадцать — это самый лучший возраст, по моему мнению, — он неуверенно откашливается, останавливаясь, — у нас как было в мое время? До пятнадцати, а то и до семнадцати можно было спокойно ждать, вот я и не говорил с тобой, а надо было. И матери твоей тоже по башке дать нужно, что не поговорила с тобой!

— Пап, ну хватит…

Он кашляет в ответ да кряхтит от стыда.

— Не перебивай отца. — Он резко поворачивается ко мне, а я в этот момент поглядываю на его фигуру исподтишка, и тогда мы встречаемся взглядами, оба того не ожидая, — замуж тебя отдать хочу, — неожиданно для нас обоих выпаливает он и вновь откашливается в кулак, — ты как на это смотришь?

— За Мишу что ли?

— Чего? — Он хмурится и бьет по стулу так, что я невольно подпрыгиваю. — Какого, к черту, Мишу?! Совсем, что ли, белены объелась, Варя?!

— Простите… — От страха я впервые обращаюсь к нему на «вы».

— За Данко выдать тебя хочу, он к Христиане сватался. — Отец отмахивается рукой и, сморщившись, словно ему неприятно вспоминать, продолжает… — ну, из соседней деревни которой… Она тебе про него говорила?

Я поджимаю губы и пристально смотрю отцу в глаза.

— Ну да… — Он кивает на мой взгляд, вспоминая, что я недавно обо всем узнала - о сестре, ее магии, так что ни о каких путешествиях мы беседы не вели.

— Пап, а причем тут я, если Данко к Христиане сватался?

— Скажем, что ты — это она, на руках тебя там носить будут. Он влюблен в нее по уши, только и твердит: «Христиана… Христиана…» — Отец неумело изображает юного влюбленного мальца, и я усмехаюсь.

— Пап, но я Варя. — Мы смотрим друг на друга. — В-в-в, — противно протягиваю, делаю паузу на каждой букве, — а-а-а, р-р-р, я-я-я! Я Варя, а не Христиана!

Ему никогда не понять, почему я так злюсь, не в моем-то положении показывать характер. Но меня до жути бесит, когда кто-то начинает сравнивать меня с сестрой, а тут родной отец просит сделать вид, будто я — Христиана! Мне хватило того, как он предложил сделать это после отъезда Хрюши.

Они хотят навсегда стереть из памяти свою вторую дочь — Варвару. Хотят, чтобы была только покинувшая нас Христиана. Святая ведьма.

— Хорошо, за кого бы ты сама хотела выйти замуж? — Он обращает внимание на стремительную перемену в моем настроении, и я замечаю, как сильно раздуваю ноздри от злости, как дыхание задребезжало под языком.

Закусываю губу, придаю лицу выражение попроще, позволяю лишь бровям остаться сведенными к переносице.

— Я никогда не выйду замуж, если тебе интересно именно мое мнение, папа, — не замышляя того заранее, случайно с ядом в сердцевинке произношу такое светлое слово — «папа»… И это сразу меняет все вокруг нас. Солнце за окном прячется в облаках, в комнате становится холоднее, на нас обращают свое внимание сами Боги, если таковые еще хотя бы немного наблюдают за людьми.


Хотя нельзя сказать, что они правда пропали. Этого не может быть. Я макушкой чувствую, как наш покровитель, Святовит, наклоняется над нами с отцом, решая мою судьбу. Вероятнее всего, именно он нашепчет отцу на ухо верное решение, а меня моими действиями подведет к тому, чего хочет сам. Так ли все предрешено?

Хмыкаю в пустоту, хотя на фоне причитает отец. Я незаметно для себя перестаю его слушать и теряю нить разговора.

Может, никакая я и не ведьма, но только мне решать, пойду ли я за кого-то замуж.

— Варь, ты оглохла? — Отец говорит так громко, что я все-таки выбираюсь из кокона мыслей. Он возвращает меня в мир, где я по-прежнему остаюсь обычным человеком, ко всему тому же и безвольной рабой своих родителей. Как Хрюша во дворце Кащея. Мы с ней, хоть и по разные стороны гор, обе в беде и обе безвольные. Кому-то из нас надо скинуть свое ярмо.

— А что такое? — Я скрещиваю руки на груди, осмелев, и, стараясь выглядеть как можно более грозно, с вызовом смотрю на отца. — Я все сказала тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Замуж не пойду, — развожу руками, упираю их в бока, подперев пальцами талию, — это мой дом, и вы не имеете права меня отсюда выгонять.

— Твоего здесь пока ничего нет, Варвара, да и не будет никогда, — он говорит беззлобно, но сама суть его слов уже выводит из себя, — ты прекрасно знаешь, что все в нашей жизни принадлежит мужчинам.

— В моей жизни не так.

— Ну тогда выходи замуж за царя и становись царицей, — он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, — хотя даже тогда ты будешь замужней и при муже.

— Значит, я создам свое царство и свой мир, где я могу не выходить замуж и остаться дома. — Выпячиваю губу, чувствуя, как от страха вперемешку с откровением просятся слезы.

— Сказки все это.

— Ага.

— Варь, я не спрашиваю у тебя разрешения, мы с твоей мамой решили этот вопрос. — Он расслабленно пожимает плечами, словно не замечая, как все внутри меня по песчинке рушится и скапливается у его ног.

— Мне все равно, что вы решили, я не пойду замуж.

— Даже так? — Его лицо вытягивается от удивления, а у меня в этот момент тело покрывается коркой льда от страха. Я чувствую холодную воду, бисеринками кусающую кожу на спине, мое сердце потихоньку перебирается к ушам, отбивая там громкий ритм.

— Даже так, — немного сипло, однако вполне уверенно соглашаюсь я, подкрепляя сказанное коротким кивком.

— Тогда можешь идти отсюда. — Он пристально смотрит мне в глаза, сложив на груди руки. Смиренная поза никак не вяжется с тем, что он мне только что сказал.

— В комнату?

— На улицу, — он кивает на дверь, — вон из моего дома с таким гонором, Варвара.

— В смысле вон из дома? — не понимаю я.

— Пошла вон, если решила, что знаешь куда лучше нас с матерью, — так же спокойно продолжает он, наваливаясь интонацией на ударные слоги, словно кривляется, — я не собираюсь кормить тебя и содержать, раз ты отказываешься соблюдать правила этого дома!

— Я… — Он так резко переходит на повышенный тон, что все мои слова пропадают из поля зрения.

— Варя, я серьезно. — Он выставляет на меня указательный палец, пригрозив: — Если через десять минут ты все еще будешь дома, я отлуплю тебя ремнем так, что ты не сможешь сидеть на заднице месяц. — Я стою, не двигаясь, и тут он снова ударяет рукой по столу. — Пошла вон, я сказал!

— Да как будто бы ты когда-то меня содержал! — Я кричу так громко, что стекла дребезжат в своих рамах. — Я три дня ничего не ела, и только Миша подумал обо мне, только он принес мне хоть что-то поесть, когда я почти сознание потеряла! А ты еще смеешь мне тут тыкать!

— Значит, Миша?! — Кажется, это все, на что его хватает после моего крика. Он произносит это, словно Змей Горыныч выдыхает из ноздрей пар.

— Да, Миша! — продолжаю, не в силах остановиться, — он один заботился обо мне, когда вы бросили Христиану, когда я потеряла сестру, а где ты был?! Где?! Искал, за кого бы меня замуж выдать?! Что, от приданого быстрее захотелось избавиться или я тут вам всем личную жизнь порчу, что вы меня выгнать решили?!

Папа делает шаг навстречу, я немного сутулюсь, готовясь бежать, если решит ударить, но все равно не останавливаю то, что давно накипело:

— Я работаю каждый день, и все хозяйство на мне! А мать даже покормить меня за это не может, потому что я, видите ли, с Мишей гулять пошла! — От бессилия топаю ногой по полу, и боль простреливает ногу, мне приходится скривиться. — Ну сбежала, и что с того?! Я детей тебе в подоле принесла, обременила этим как-то, да?! Что ты меня в чужой дом отдать собрался?

Я не успеваю ничего сделать, как он за долю секунды оказывается возле меня и хватает за локоть, больно сдавливая руку так, что она чуть не выгибается в обратную сторону.

Визжу и топаю ногами, наступая на него, чтобы отпустил. Прыгаю на месте, мысленно попрощавшись с рукой, которую он держит в тисках. Кожа сворачивается под его ладонью, жжется, как от крапивы.

— Пусти! — Я бью его в бок, но отец только поудобнее перехватывает мою тонкую руку и тащит за собой. Я спотыкаюсь, ударяюсь ногой о стул, и тот с грохотом падает на пол. — Ты не имеешь права!

Конечно, имеет. И мы оба это знаем. Никто на улице, услышав мой визг, не придет на помощь. Христиана пару раз пыталась, но потом вместе со мной всю ночь в углу на крупе стояла.

— Мама! — Несмотря на то, что ее я люблю меньше и в последнее время как будто бы совсем нет, я зову именно ее, единственного человека, способного спасти меня…

— Мамочка! — хватаюсь за дверной косяк, упираюсь в него ногами, дабы не дать отцу утащить меня к заднему выходу, ведущему в огород. Только бы не вытолкал из дома! Я начинаю судорожно дышать и замечаю, что щеки уже давно намокли.

— Ма-а-м-м-м-а-а! — выдавливаю из себя вместе с нытьем и не выдерживаю, когда отец сильно дергает меня, и я падаю назад. Он обхватывает пальцами мою шею так сильно, что у меня начинает неметь все тело. Толкает вперед, и мы оба оказываемся в моей комнате.

— Ты показывай, Варя. — Он захлопывает дверь, от чего косяк отходит от стены и держится на добром слове.

Метаюсь от одной кровати к другой, чтобы найти волшебный выход. Но здесь только плотно закрытое окно. Уж Миша об этом позаботился.

— Показывай, что из этого купил тебе не я. — Отец распахивает шкаф и хватает первый попавшийся сарафан. Зеленый с желтой каймой на подоле.

Я замираю на месте, смотря, как отец дергает окно, распахивает его, и сарафан оказывается на улице. Чувствую, как все лицо сводит от напряжения в скулах.

— Нет! — В этот раз я хватаю отца за руку, когда он снимает голубое платье Христианы с вешалки. — Папа, нет!

Ему никак не мешает, что я повисла на нем. Платье летит на улицу.

Когда он берет мои туфли, ему даже не надо подходить к окну, он просто швыряет их над моей головой. Я прыгаю от злости, ужаса, дрожа всем телом.

— Папа! — Я трясу кулаками в воздухе, скрючиваюсь и бью себя по ногам, потому что не могу ударить отца. — Ну не н-на-а-ад-до!

Меня захлестывает рыдание, и я без сил опускаюсь на колени, когда бедра начинают гореть от моих ударов.

Начинаются долбить по полу — левым кулаком, правым, поочередно. За полупрозрачной стеной слез я вижу, как ноги папы появляются то в одном углу — у шкафа, то в другом — у окна…

Я сгибаюсь пополам, плача с воем и криком, из горла вырываются странные звуки, которые мне не под силу взять под контроль. Кажется, все заканчивается, когда я слышу быстрый стук маминой палки о пол. Она кричит на отца, я слышу хлесткий звук рассекающего воздух полотенца. С таким звуком она обычно била меня, но это почти не больно.

Не так больно, как хватка папы. Не так больно, как то, что происходит внутри меня.

Стоило им обоим уйти, как я повалилась на бок и притянула колени к груди.

Перед глазами стоит ладонь отца, которая иногда плывет от слез или моих судорожных вздохов. Слезы скатываются в уши, они щекочут и холодят кипяточную кожу. Я чувствую, как мое лицо раскраснелось от слез.

Долго лежу, издавая только тихие жалобные стоны. Нельзя двигаться, нельзя показать им, что я пришла в себя. А еще нельзя смотреть в окно, куда он выбросил всю одежку.

Что скажет Хрюша, когда вернется и не увидит своего любимого голубого сарафана? Там еще ее счастливое пятнышко на изнанке…

Я беззвучно вздрагиваю от плача, но сдерживаю себя, чтобы не подвывать и не вызвать гнев мамы. Она терпеть не могла, когда я выла из-под дверей своей комнаты, когда она меня наказывала.

Снимаю с запястья холодный браслет и перекатываю бусинки в пальцах. Они забирают болезненное тепло из моего тела, впитывают всю злость, хворь, напавшую от навалившихся на меня страданий.

И мысли о свадьбе уже не кажутся такими безумными. И Христианой притвориться не так уж и сложно.

Только бы сбежать отсюда поскорее. Выйду замуж и уйду искать Христиану. Вот тогда мне все будет по плечу. Я найду ее, и мы создадим тот мир, в котором отцы не будут выкидывать платья своих дочерей в окно, желая поставить их на место.

Кажется, я так и уснула прямо на полу с браслетом Христианы, зажатым между пальцев…


***


В ягодицы впиваются острые соломинки. Я лежу в углу коровника, прячусь от родителей, точнее — от посватавшегося ко мне парня из соседней деревни. Он думает, что я Жива — Христиана, а родители, как болванчики, кивают, считая, что меня, когда обман раскроется, не вернут домой. А что? Выйду замуж — не вернут. Хоть корову в фату обряди — если обряд дадут провести да жених согласится, и с коровой не разведут, так-то.

— А ты была замужем? — Я поворачиваюсь к Остолопке, но она молча жует. — Я во сне вышла замуж за красивого богатыря, он забрал меня, и мы на плоту из соседней деревни, Варежкой называют, поплыли в дальние страны… учиться магии и ворожить.

— А богатыря, случаем, не Мишей звали?

Раздается треск от прыжка парня через закрытые на задвижку низкие ворота. Я резко приподнимаюсь на локтях. Смотрю в сторону избы: папы нигде нет. И тогда я расслабляюсь и откидываюсь обратно. Миша щурится, высматривая что-то в окне.

— Познакомься, Миша, это моя корова. Из ее достоинств могу выделить крайнюю степень нерасторопности и узколобости. А еще она воняет. Да, дурочка?

Я задираю ногу, щиколотка оголяется, и я толкаю животинку в бок. Она молча поворачивается ко мне и смотрит темными обиженными глазами. Прямо в душу, как будто понимает человеческую речь.

— Корова, а это мой Миша.

Коротко киваю на друга. Миша садится напротив меня и зарывает ноги в сено. В затылок упирается что-то твердое. Я ерзаю, устраиваясь поудобнее.

— За что ты так с ней? — Миша гладит корову по боку, и его не смущает ни вонь, ни скользкая немытая шкура. А ведь это я ее не мою…

Остолопка продолжает смотреть на меня. Резко отворачиваюсь, избегая ее взгляда.

— Ты говорила, Христана ее любила. Она бы расстроилась, узнав, что ты донимаешь ее подругу.

— Ага, подруга. — Недовольный выдох разрезает пространство. Я поворачиваюсь на бок, спиной к корове. — Она порой до ночи сидела с ней, а ко мне не приходила. Ей корова важнее, понимаешь?

— Не совсем. — Миша подтягивает ноги, садится на колени поближе ко мне, и я приподнимаюсь на локте, смотря ему в глаза. Меня как будто взрывает, когда речь идет о корове.

— Скорее всего, именно ей она рассказала про то, что ворожила в другой деревне! Если бы об этом узнали наши, ты знаешь, что было бы. Как родители решились на это вообще?! Я их не понимаю!

Миша медленно, как-то дергано кивает, уставившись в одну точку поверх меня.

— Ты же знаешь: где-то принято, где-то нет… Не просто так же твой отец ее туда повел. — Миша защищает его и даже не замечает, как мое хорошее отношение к нему тает все сильнее и сильнее.

Я хмурюсь и все-таки раскапываю мешающий мне валяться острый угол под сеном. Еще окажется — лежу на черенке от лопаты, как свинья в грязи, сено ворошу. Немудрено пораниться.

— Там приехали из Воробьева, сватать меня будут. Мол, тебе четырнадцать скоро, Варя, давно пора, а они даже приданого не требуют, только тебя. И родителей не беспокоит то, что моя сестра им нужна. А как поймут, что подложили им, так меня сразу и лупасить начнут, в поля отправлять и в обед, и в ночь, и по ягоды зимой в лес. Ну уж нет.

Под копной сена оказался сундук. Открываю и роюсь в немногочисленных берестяных грамотках. Береста приятно ластится к подушечкам пальцев. Странно. Зачем прятать под боком у коровы, как клад какой-то? Взгляд привлекает черная сургучная печать с двумя перекрещенными косточками по центру. Я вглядываюсь в буквы, усердно пытаюсь постичь сокрытую от меня загадку, а после, не в силах ничего понять, лениво передаю письмо Мише.

— Это письмо твоим родителям, Варь… — Я сажусь и кладу руку на сундук. Хоть там и нет содержимого, не считая исписанных обрывков, пустота внутри вызывает трепет. Какая-то тайная тайна! Я была права!

На страницу:
5 из 6