Революция
Революция

Полная версия

Революция

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
1 из 6

Елена Плотникова

Революция

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Глава 1. Варвара


По комнате снова разносится утробное рычание моего голодного живота, его сопровождает боль, давящая изнутри. С кухни доносится запах пирожков с картошкой и зеленью. У меня кружится голова от сливочного запаха и ноток укропа, которые подбираются ко мне из-под дверной щели. Представляю золотистую корку, румяные узоры из теста на шапочке пирожков, как в некоторых местах она потрескалась и можно слизать раскаленную, как угли, картошку. Внутри жжет, а во рту становится то сухо, то мокро, отчего хочется подорваться со стула и мерить комнату шагами.

Мои пальцы ловко снуют между веточек и травинок, собирая их в обрядовый венок. Работа хоть как-то отвлекает от наказания, пока все на улице играют без меня. Успокаивает лишь то, что мои дела куда важнее, чем их бессмысленное баловство. Пока я учусь ворожить, они тупеют.

Я мечтаю стать ведьмой. Об этом знают все в округе и потому мне иногда достается знатная порка от батьки, после которой ягодицы пестрят медово-загорелыми или сливовыми цветами, как повезет. И именно поэтому я сижу голодная и наказанная в нашей с сестрой комнате, пока она веселится. Но это не останавливает меня: я крепко-накрепко решила стать колдуньей, вылечить маму от хромоты и избавить семью от бедности. Наше племя недолюбливает меня за это — ровесники обходят стороной (хотя сами тайно просят погадать) из-за наказа родителей, а во время общих молитв у тотема Святовита, покровителя нашей деревни, на площади часто отталкивают в конец очереди. Да и не особо мне это нужно: у такой ведьмы, как я, дар дан темными силами. Уверена, однажды они явятся ко мне и сделают своим адептом. Правда, я пока не знаю, кому можно поклоняться, потому что не знаю никого из Черных Богов…

Несмотря на любовь ко всему мрачному, я никогда не видела ни Домового, ни Кикиморы, ни даже маленького чертенка, все они пока обходят меня стороной, явно проверяя желание на прочность.

Лик Святовита смотрит на меня каждое утро, когда я лезу на подоконник распахнуть ставни окон. Так и слышу его грозное «Изживу тебя, Варька, из моей набожной деревни! Пойдешь обираться по другим!» А я язык ему в ответ показываю.

Наши думают, что это он все войны предупреждает, раз к нам никто не ходит, хотя мы почти на границе с царством Подводным живем. И поклоняются Святовиту. Чуть что — в каменные ноги падают. Но на самом деле царства под водой вообще не существует. Я плавала в озере, где мы одежду стираем, и нет там ничего да никого! Так что дураки они.

Ничего не выходит: стебли венка выворачиваются и не хотят сплетаться. Я со злостью стучу рукой по соцветию, и оно рассыпается, потому что наполовину засохло: передержала на солнце. Бью еще раз и, когда надоедает портить цветы, залезаю на стол и прикасаюсь к стеклу ладонями, навалившись на окно всем весом. У нас с сестрой в комнате оно большое, из него за всеми подглядывать можно. Однажды я узнала, что и за мной тоже, поэтому стала делать так реже.

Как я и думала, под окном трется наша корова. Она замечает меня и подходит ближе, да так шею вытягивает, словно действительно думает, что ей что-то от меня перепадет. Сестринская Мурчалка, мамина Мурка, папина Корова и моя Остолопка, скотинка уже год оставалась безымянной, потому что все обращались к ней по-разному. Но больше Мурчалка, потому что мама лет десять лежачая, а мы с отцом к корове ни ногой. Христиана сама. Не люблю я слюнявых животных, а эта постоянно норовит лизнуть мне щеку или пожевать сарафан, как только я приближаюсь.

Я толкаю ставни наружу, чуть не повалившись вперед на отцовские инструменты, испуганно кривлю губы, глядя на острия, и выпрямляюсь. Вилы смотрят на меня стальными спицами, зазывая отдохнуть на их концах. Не в этой жизни, уж нет…

— Эй! — кричу, чтобы сестра услышала, но она продолжает бежать за Светой, чтобы осалить ее. Совсем уже с дуру захирела. Хорошо, что меня не отпустили гулять: Света в новом красном сарафане, наверняка бы выпендривалась передо мной, рассказывая, какой огромный ей сундук с вещами в этот раз привез отец из другой деревни. Хвастушка. — Ты оглохла?! Христиана! — На мой тонкий детский крик оборачивается мимо проходящая парочка взрослых, так же быстро возвращаясь к своему разговору.

Сестра наконец обращает на меня внимание и слегка вытягивает подбородок вверх, как бы спрашивая: «Что надо?». И Света, и Христиана, и Вася, все трое замирают и смотрят на меня. Готова поклясться: всем, кроме сестры, только на руку, что меня заперли дома. Никогда не нравилась им.

Я указываю рукой на комнату и вываливаю на всеобщее обозрение сплетенный с вечера Христианой венок. Сестра решила опоздать на тайное собрание искателей нечестивого, за это ее венок улетит прямо в окно, Остолопке на съедение. Корова как раз подливает масла в огонь и подыгрывает мне: все тянется за ним и тянется.

Христиана хмурит брови и открывает рот, явно желая ответить чем-то обидным, но вместо этого бросает взгляд по сторонам, на друзей, и молча идет в мою сторону.

— Давай быстрей! — прежде чем захлопнуть окно, подгоняю я. Ставни прижимаю плотно, чуть не повиснув на них, чтобы точно захлопнулись: они слабенькие у нас. От ветра вылетают, а еще щели продуваются страшно.

Слезаю со стола и отряхиваю сарафан от шелухи. Нельзя было испачкать, он парадный. Зеленый, весь в горошек, как я люблю, а под ним белая рубаха. Поправляю пояс под грудью, и золотые кисточки на концах щекочут руки. Батя с ярмарки в прошлом году привез.

Слышу, как сестра болтает с мамой на кухне, чем-то брякает, наверняка за сушками тянется, а потом идет ко мне через сени. Доски скрипят под ее ногами, и через несколько секунд она распахивает двери в нашу «опочивальню».

— Ты что, все-таки выбросила?! — Она сразу замечает венок на полу и хватает с полки недоеденное яблоко. Пусть скажет спасибо, что венок на полу, а не у коровы в пасти.

Фрукт летит в меня и попадает прямиком в лоб. Я обиженно затягиваю гундеж и готова заплакать, но Христиана закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Я замолкаю, прищурившись и держась за лоб.

— Если будешь бить меня, я пожалуюсь. — констатирую, и она, найдя мое заключение справедливее очередной истерики, кивает. Молча поднимает венок и надевает на голову.

— А давай в шутку какому-нибудь мальчику подбросим? — шутит она, и я невольно улыбаюсь, возвращаясь к плетению своего.

— Потом нас отец куда-нибудь подбросит. В речку к мавкам. Или на съедение Лешему, — говорю я. Христиана садится на кровать и подтягивает ноги к груди. — Причем только меня, тебя-то им жалко.

Сестра молча пожимает плечами и не смотрит на меня. Ясно, уже задумалась и замечталась о чем-то, что у нее постоянно на уме.

Раньше не так было. Она никогда не уходила в себя, всем делилась. Сначала мне думалось: показалось. А теперь я с каждым днем ожидаю подвоха — что-то случилось, пока я дома сидела, в очередной раз наказанная! Не иначе — жениха себе нашла и сохнет по нему, а нам с мамой не рассказывает. Или что похуже: сломала небось что-то в соседском дворе и признаться боится. Да разве ж боятся сломанной вещи так долго? Она уже больше года сама не своя…

Я сажусь рядом на кровати, а сестра подгибает колени, и ее лапти скрываются под подолом. На ней синий сарафан, мамин. Не по размеру, велик, зато красивый. На подоле золотой орнамент — солнышки и завитушки. Под грудью свисают нити сине-золотой ленты. Ее волосы молочного оттенка перетянуты на лбу широкой полосой голубого шелка. Я смотрю на свою косу и поправляю зеленую ленточку, вплетенную в пряди.

Мы с Христианой одинаковые. Потому и кличет нас народ ведьмовской несчастливой родней. Мать, говорят, мы своим рождением скосили, а скоро и скот от нас подохнет. Но Мурчалка-то не особо жалуется, так что я не верю в предрассудки. Мы просто особенные. Нет на свете больше таких, как мы, одинаковых.

— Так что придумать-то, говоришь, надо? Чтобы мое желание сбылось? — Она задумчиво играет с кончиком косы, а я, закусив язык, вплетаю тонкий стебелек в общий рисунок, закрепляю узел. Лишь бы вновь не развалился.

— Десять заветных желаний.

— А чего так много? У меня нет столько, — оставив косы в покое, спрашивает сестра, и я поворачиваюсь к ней. — Ты вообще где этот ритуал взяла? Кто рассказал? Почему обязательно венок нужен? — тараторит она, не давая мне и слова вставить.

— Вообще-то я ведьма, и ритуалы ко мне сами приходят. Во сне, — гордо задрав подбородок, сообщаю я.

На самом деле выдумала, но сейчас мне казалось, что если совру, то на то и правдой выйдет…

— Ну ладно. — Она всегда мне верит. — Знаешь, я с Мурчалкой кое-что обсуждала… — Христиана любит животных, часто с ними болтает, потому что реальных друзей ей, видимо, мало.

— И чего она сказала? — Я подразумеваю, что там сестра сама навоображала из их с коровой времяпровождения.

— Вот. — Краем глаза замечаю, как Христиана выставляет руку вперед, протягивая мне какую-то вещь. Я беру ее в ладони и пристально разглядываю. — Это подарок тебе.

— Чего это? — Не понимая, рассматриваю круглые и гладкие бусины, нанизанные на крепкую леску. — Ты где такое взяла? — Она берет мою руку в свою и надевает украшение на кисть. Я отнимаю ладонь и выставляю перед собой, рассматривая, как браслет смотрится на руке.

— Бери и не спрашивай. Не боись, не отберут. А коль спросят, так скажи… Старшие подарили. А если батька затянет песню, так ты на меня вали. — Смотрю на сестру и усмехаюсь. Она стала какой-то ветряной, что ли… С чего это у нее все так просто? — Ты только смотри: не потеряй. Если с тобой будет, от всех бед оградит.

— Спасибо, сестричка. — Отворачиваюсь и краем глаза кошусь на перламутровые кругляшки, они переливаются в свете солнечных лучей. — Принесешь сушек и чаю? Не хочу с мамой обедать, да и вряд ли она меня к столу до вечера пустит.

Христиана кивает и встает. Ей неприятно режет слух то, что я говорю: вижу, как она кривится.

Сестра оставляет дверь открытой, я поворачиваюсь в сторону обеденной комнаты. Мама, оперевшись о деревянную палку, макает в тарелку хлеб и, пачкая лицо да не зная, что я наблюдаю, уминает в свое удовольствие какую-то жижу. Причмокивает слегка. Интересно, я, как вырасту, стану такой же противной? Буду своих детей в наказание голодом морить?

— Кто пришел, а? Сходи в сени, глянь! — кричит она, и я вздрагиваю, хоть и не мне ответ держать. Христианку сегодня загоняли. — Ну?! Кто там?

Мы с мамой затихаем и прислушиваемся в ожидании, я даже думаю встать и подойти ближе, подслушать. Но меня перебивает удар сердца от резкого звука. Христиана испуганно, с протяжным криком: «Мама, мама, спаси, это они!» забегает к матери, и я, предчувствуя что-то нехорошее, медленно встаю с места. Руки сами собой прячут венки и мои ведьмовские принадлежности.

В комнату входят двое рослых мужиков, на них заморские рубахи — черные, крой необычный… У нас так никто не шьет мужикам. Брюки такого же цвета, черного, а сверху серебряная кольчуга. Явно не для красоты. И сапоги какие… Добротная кожа. Еще и крашенная. На настоящих солдат смахивают, как из сказок. Неужели меня арестовывать пришли за ворожбу? Или потащат на костер да сожгут?

— Чему обязаны? — Мать берется за трость и облокачивается на нее. Я цепляюсь за взгляд Христианы и подбегаю к сестре, обнимая за талию.

— Дочку вашу забрать приехали, хозяйка. — Один из них, более темненький, кивает на меня. У него коротко стриженная борода и нет усов. Христиана встречает мой взгляд. Ей страшно, но я не понимаю, чего она боится. Все-таки натворила чего, пока я не видела?

— Кто вы такие? — впереди матери вставляю я свое слово, за что получаю ее недовольный взгляд. — А что? Почему вы сюда пришли? Приходите, когда хозяин будет дома! — Я иду на них, но те не отступают. Чувствую, как мать касается плеча и тянет обратно.

— Мы прибыли по приказу царя Кащея Бессмертного из столицы за вашей дочерью. Одна из девочек отмечена его даром, поэтому мы наделены полномочиями увезти ее в специальное место для ей подобных.

В моем сердце теплеет от его слов. Нет, уезжать я не хотела… Но… Неужели я правда ведьма? В нашей Березе давно слух пошел, что царь новый, однако никто его не признал, нечисть эту. Где же это видано, чтобы кровопийцы или черти царями становились? Мы по-прежнему во здравие царя Ильи Муромца молимся. Но как же дела на самом деле по ту сторону Хребта обстоят? Зачем я всегда молилась за мертвого царя, как мои родители, если его больше нет и почему взрослым так сложно принять нового?

А главное — никто ведь не верил, что царь особенных детей по всему миру собирает. Говорили, нет их боле, коли Кащей действительно воцарился, потому что Боги на нас обиделись за предательство: нечистого на трон посадили. Но, видимо, не в наших краях, у нас религия была еще сильна. И нечисть наши презирали. Боялись. Ну, почти все… Кроме меня! Если этот царь сам нечистый, может, он и не заставит меня молиться каждый день Святовиту?

Так, стало быть, теперь поеду в столицу? Обучаться ведьмовству? Стану повелевать огнем или, например, воздухом? Какие силы еще существуют?

— Пошли вон отсюда. — Мать выставляет палку вперед и чуть не пробивает одному из мужиков грудь. Это бесполезно, мы втроем это понимаем.

— Мама, не надо, я хочу поехать. — Сверху ее руки кладу свою, и она удивленно смотрит на меня. — Вы представьте, какая это возмож…

— Варь… — Я слышу тихий голос сестры, она зовет, но я не оборачиваюсь.

Мы никогда не разлучались, но разве это не повод нам вместе поехать? Не оставлю я ее, конечно, со мной поедет!

— Такая возможность выпадает раз в жизни! — продолжаю я, и мама ошарашенно смотрит на меня.

Они никогда не поймут, что такое быть ведьмой и как это почетно. Нет, уверена, в других краях не так, совсем иначе!

— Ты-то хоть понимаешь? — оборачиваюсь к Христиане.

— Варь… — Сестра вздыхает и прижимает ладонь ко лбу, прикрывая глаза.

— Я тебя не оставлю, вместе поедем, — предупреждаю ее опасения, но она не отнимает руку от головы.

Чем сестра так взволнована? Мужики, на удивление, терпеливо ждут нашего решения. Оно понятно. Думаю, им куда приятнее добровольно сопроводить, чем тащить. А на чем мы поедем? Я кошусь на дверь, но отсюда не видно. В тележке? Али на коне волшебном поскачем?

— Варь, мы никуда вместе не поедем. — Христиана смотрит мне за спину, я оборачиваюсь и вижу, что мама плачет.

Меня коробит. Я совсем о ней не подумала. Что будет, когда мы обе уедем? Как она одна здесь, по дому? А когда отец постареет и станет немощным, кто о них позаботится? Ведь детей больше никогда не будет… Наверное, ей очень обидно, что я ни во что ее не ставлю, как будто она здесь в качестве стола или домашней утвари. Мама, прилагающаяся к любому дому, а моя еще и испорченная.

Мне вдруг становится не по себе: что подумает отец, когда узнает о моем отъезде? Я не могла уехать, не сказав ему ни слова. Несмотря на то, что его я боялась больше матери, мы были друзьями, и уезжать вот так нельзя.

— Нам нужна только одна девочка. Не плачьте. В столице о ней хорошо позаботятся, матушка. Она будет писать вам. — Мама всхлипывает, и я отворачиваюсь к сестре, но она не сводит взгляда с матери. Неужели та ей дороже меня? Не замечала, что они близки. Хотя ее мама всегда любила больше, чего тут обманываться, я привыкла.

Христиана бросается к матери, и они обе, не щадя ее больную ногу, обнимаются. Сестра держит мать на себе, давая стоять на двух ногах. А та так натурально плачет, как будто такой же человек, что и мы. Словно она не мама, а просто… Есения. Девушка, которая теряет что-то очень дорогое.

— Я не поеду без сестры. — Насупившись, отворачиваюсь от родственников и смотрю на гостей.

Их лица нечитаемы. Стоят и ждут неизбежного конца, неизменного. Для них нет разницы — утащить или уговорить.

— А где доказательства, что вы от царя? — не унимаюсь я. Мужики переглядываются, один усмехается моей прыти. Второй, явно забавляясь, слегка кивает, мол: «Ладно тебе, это ведь ребенок». И достает лист, кладет мне в руки.

— Я читать не умею. — Смотрю на маму, она прижимает сестру к себе и утирает маленьким кухонным полотенцем слезы. — Мам?

— Отца надо дождаться, он обучался у деда вашего, — объясняет мать, но Кащеевы прихвостни не жалуют ее ответ.

— Ехать надо. Все заранее оговорено было, так что не делайте вид, будто в первый раз узнали. Оставлю вам бумагу. Муж придет — прочтет — вам расскажет.

Так они не первый раз приезжают? Я невольно сжимаю письмо между пальцев.

Христиана целует маму и отстраняется от нее.

Я кладу бумажку на стол перед собой, она приземляется поверх тарелки с бубликами, и смотрю в сторону. Надо успеть сложить вещи. И поскорее собраться, пока отец не приехал и не сказал, что мне нельзя ехать.

— Вещи хоть собрать можно? — тихо спрашивает Христиана, не смотря на меня.

И получает одобрительный кивок в ответ.

— Милая, ты никуда не поедешь. — Мама не дает ей уйти, а я хмурюсь, не понимая, почему она идет собирать вещи.

— Эй. Вообще-то я иду собирать вещи. — Я скрещиваю руки на груди, и все смотрят на меня. Кажется, каждый в этой комнате знает что-то, чего не знаю я. Или разом отупели и перепутали меня с Христианой.

— Это невесть кто. Куда я тебя отпущу? — игнорируя меня, мама облокачивается на трость, а свободной рукой держит сестру.

— Вы меня слышите? — Я повышаю голос.

— Варь… — Сестра вздыхает и поджимает губы.

О, она не знает, как мне что-то сказать, я узнаю это выражение лица.

— Варя, я не говорила тебе, не хотела обидеть… Мам, а они от царя, ты же понимаешь. Не врут. Я знаю, ты тоже…

Моя сестра подмигивает ей, незаметно, и я вижу, как мама поднимает палку и бросает со всей имеющейся силой в ближайшего мужика. Тот от неожиданности пятится, она попадает ему в лоб. Кровь тотчас реченькой ведет свой путь к скуле, а опосля и широкой шее.

— Бегите! — Мама кричит, и Христиана срывается с места первее меня. Хватает за руку, будто была готова к этому. Мы бежим в нашу комнату. Я догадываюсь захлопнуть дверь и заставить ее тем, что могу передвинуть. Накидываю кучу хлама к порогу. А Христиана расчищает путь через окно: толчком распахивает ставни, смахивает все со стола и, запрыгивая на подоконник, манит меня рукой.

Никогда прежде я не видела мать такой эмоциональной. Она всегда была тенью этого дома, призраком. Для меня, по крайней мере. Я никогда не замечала в ней человека, а вот Христиана, видимо, любила ее намного больше. От осознания их близости внутри что-то неприятно сжимается.

То, что рядом нет отца, ранит еще сильнее. Он в очередной раз бросил меня с этими двумя, хотя уже должен был вернуться с ярмарки. Будь он дома, от этих ряженых ничего не осталось бы!

— Давай! Ну же! — Сестра прыгает с подоконника, и я вспоминаю об инструментах внизу.

В комнату ломятся. И входят, когда я стою на столе. Мне нужно всего три секунды, я прыгаю вниз. В стопы стрелой влетает боль. Я вскрикиваю, как будто переломала себе ноги, но как только сестра хватает меня за руку и срывается с места, я чувствую, как уходит боль, и ноги начинают бежать быстрее, чем я сама о них думаю.

— Быстрей, быстрей… — слыша за спиной тяжелую поступь мужиков, шепчу я с выдохом, Христиана находит силы передвигать ногами скорее.

Мы обе, думаю, с удовольствием сбросили бы сарафаны, они сильно мешали. Чего уж говорить о тяжелых вышитых украшениях со всяческими вензелями, узорами или полосками на подоле.

Христиана визжит — я ускоряюсь. Мне больно бежать. У них сапоги, а на нас лапти на оборах. Как те еще не слетели — только Святовиту известно.

— К озеру! К озеру! — увидев спуск к месту, где мы обычно стираем белье, ору я. Там можно нырнуть, переплыть озеро и спрятаться в овраге! Христиана резко сворачивает туда. Сразу понятно — путь выбрали кривой, на нем ямы и неровности, редко сюда заезжают тележки, чтобы выровнять дорогу. Мы постоянно спотыкаемся.

Крепкая рука хватает меня за плечо. Я, оторванная от сестры, падаю на землю. Копчик немеет. Боль распространяется по ногам, я на мгновение перестаю видеть, что происходит. Может, Христиана и остановилась, но я слишком долго прихожу в себя, чтобы это заметить. Весь мир переворачивается перед глазами. Сестра и второй мужик бегут впереди. У меня горят легкие, пытаюсь отдышаться. Снадобье из боли и усталости облепляет тело недомоганием.

— Ну и шустрые вы, однако. — Мужик не бьет меня за то, что мы сбежали. Помогает встать, подтягивая за руки наверх, а я с опаской берусь за его ладони, чтобы удержаться.

— Как ты, Варька? — Он осматривает меня и дает сделать шаг назад.

Будь у него клыки, когти, наступай он на меня или нападай… Я бы не боялась.

— Чё вам надо от нас? — не выдерживаю и опять грублю. После погони мое мнение насчет поездки меняется в противоположную сторону. — Мы никуда с вами обе не поедем. У нас мама больная. Вы видели? — Я тычу пальцем в сторону дома. А он далеко. Нехило мы так пробежали.

Мужик вздыхает и упирает руки в бока. На его лице написано, как он пытается подобрать нужные слова. Объяснить так, чтобы я поняла его. А я и без него обо всем догадалась! Шибко умного играет тут, придурок. Не нужны нам такие бестолочи в деревне.

— Варь, приказ у нас есть. Сестру твою доставить в столицу. Мы огромный путь сюда проделали, чтобы ее и еще нескольких детей забрать. Кащеева воля на то. Царская. Не тебе и не ей с этим спорить. А мать ваша вон как, — он показывает пальцем на свой лоб и кровоподтек, — еще постоит за себя, не переживай. Да и ты у нее останешься. Помогать по хозяйству будешь.

— Я в лес уйду, если вы Христиану заберете. И к Бабе Яге пойду учиться. И ведьмой стану, а потом вас прокляну! Так своему Кащею и передайте! Не царь он нам! — Я кричу на всю улицу и с размаху топаю ногой. Пыль поднимается и попадает мне в нос, я чихаю.

— Воля твоя, девочка. — Он пожимает плечами и отворачивается в сторону реки.

Я могу сбежать, но не вижу в этом смысла. Они не меня ловят…

— А как проверить, что царь этот ваш настоящий? — я повторяю за ним, упирая руки в бока.

— Он и тебе царь уже лет пять как. — Мужчина шарит по карманам и вытаскивает серебряную монетку. — На, держи, на память тебе. Считай, от самого царя. Купить сможешь, что угодно, такие сейчас только в столице делают.

Я беру в руки монетку и всматриваюсь в причудливые выпуклые узоры. У нас таких денег не водится. На одной стороне цифра с острым носиком, в с другой — чей-то профиль с длинным носом и шипообразной короной. Как будто когти из головы выросли. Жутко.

Христиана, мокрая, окликнув меня, идет впереди второго солдата. Он сначала держит ее за плечо, а после, видя, что мы с его товарищем стоим и не боремся друг с другом, отпускает и слегка подталкивает сестру вперед. Вижу, что спрашивает ее о чем-то, на что она неохотно отмахивается.

— И когда вы ее вернете? — Я поворачиваюсь в сторону того, кто меня поймал, но он молчит.

Подбегаю к Христиане, не дождавшись ответа, и снимаю с ее волос тину. Она на затылок ей прилипла. Сестра, бедная, от безысходности сиганула прямо в речку без меня. Хорошо, что хоть в сеть рыбацкую не угодила, они, если не у пирса, везде обычно расставлены.

— Варя, собери вещи сестринские. И выходи на крыльцо. Да в дорогу ей перекусить чего с матерью положите — путь долгий. — Второй мужчина дает указания, я смотрю на сестру, и она одобрительно кивает. Некуда ей бежать. Осталось только покусать их, но и это ничего не даст, лишь зубы переломаем об кольчугу.

— Ладно. — Я отворачиваюсь и пинаю камень. Чтоб этому царю по лбу им прилетело, жаль, не докину до столицы.

Почему даже он меня не выбрал-то? Вот чем ему Христиана понравилась, такая набожная и нечисть недолюбливающая? Неужели со мной что-то не так…

Специально медленно иду к дому, но, поняв, что Христиана на холоде стоит вся мокрая, ускоряюсь. Еще без вещей заберут…

Захожу в избу и натыкаюсь на мать. Она сидит на полу и растирает больную ногу. Я прислоняюсь к косяку двери и смотрю на нее, она замечает меня.

— Ну, что? — Понимая, чем это закончилось, у нее глаза на мокром месте, но она все равно спрашивает.

— Ее только заберут. Я останусь, — тихо отвечаю маме и иду в комнату, обходя стол. На меня смотрит погром. Осознаю, что убирать его мне придется. Вижу на столе бублики и, пока мама не вспомнила о моем наказании, прячу их в карман.

— Мам, соберите ей что-то в дорогу! Бублики там, не знаю…

Я лезу в сундук и достаю любимые сарафаны Христианы. У нас вещей не так уж и много. Чаще всего мы носим одно и то же, общее, поэтому мне трудно отобрать то, что принадлежит только ей. И все-таки кладу пару сарафанов, что сама обожаю носить. Ей нужнее. Она там без никого будет. Еще и на новом месте. Кладу в котомку несколько лент, которые мы обычно вяжем под эти наряды, сережки, кольцо ее, любимую куклу. Клубок пряжи и спицы. Белье, обувь, ночную рубаху, гребень и набор отваров для волос.

На страницу:
1 из 6