
Полная версия
Революция
По потолку пляшут тени от огарка свечи. Без сестры засыпать непривычно, а ночевать одной вообще страшно. Я бегу к шкафу, чтобы переодеться в ночнушку. Папа так хорошо меня закрыл, что я не слышу их с мамой разговора, зато завывания ветра на улице — достаточно отчетливо. Останавливаюсь у окна, прежде чем лечь спать, смотрю на коровник Остолопки, отсюда видно, как она отмахивается от мух хвостом. Ну хоть что-то неизменно в этом доме — корова никуда от нас не денется.
Я забираюсь под одеяло и прижимаю браслет к щеке. В полудреме я даже как будто слышу голос сестры, ее смех…
***
Как оказалось, Христиана сбывала на ярмарке в соседнем городе камни, которые создавала. Мама случайно проговорилась на днях. От горя или обиды, точно не знаю, однако теперь я знаю, что отец тайно ходил с ней на ярмарку, и сестра превращала камни в драгоценности на потеху людям, там «незнакомку, скрывающую лицо» нарекли Жи́вой1, ее продолжением или ребенком. Даже не знаю, что почувствовала, когда узнала это, — ревность, недовольство, зависть, горе? Христиана молчала столько времени — у нее в запасе было столько ночей, которые мы справляли за играми, столько дней и много случаев! Но она не сказала! И папа меня с собой не позвал, а я ведь думала: мы втроем — лучшие друзья! Знала бы я это раньше, не стала бы целовать на прощание, когда он уезжал на заработки.
И хоть на один голодный рот в доме стало меньше, через месяц мы недоедали. Больше всех ела мама, меня почти не кормили. Она пыталась что-то отдать мне, но отец ей запрещал: мы с ним перебьемся, а ей выздоравливать нужно. Может, я с ним и согласна, но маме впроголодь дома не так уж и сложно было бы сидеть, в отличие от нас с ним, работяг. Я переняла заботы Христианы, работы стало вдвое больше — теперь все хозяйство в лице коровы Осталопки, петуха и трех куриц было моим. За ними нужно было прибирать, корову постоянно доить. Я не тем ее покормила однажды, и она совсем расслабилась, несколько дней игнорировала мои попытки подергать за вымя. Я чуть не отхватила хвостом по лицу.
Родители сначала хотели сказать всем, что меня забрали, ведьму недоделанную, а потом выдать за любимую Христиану, за это от меня они получили фигу. А я — пощечину. Щека перестала болеть уже через три часа, так что ничего страшного. Ужаснее то, что Христиану забрали во дворец, на пытки! Прошло так много дней, что мне не хватит пальцев на ногах и руках сосчитать! А они до сих пор не отправились ее вызволять. Так что у меня есть только один выход: я найду Бабу Ягу, выучусь… И отыщу способ вытащить сестричку, раз родители забыли про нее.
В этот раз папа уехал аж на месяц, поэтому я наконец могу свободно гулять по деревне. Мама меня не остановит, и мы обе это знаем.
Перекатывая в руках зеленое яблоко, не решаюсь откусить. Я сорвала его тайком в соседском саду. Не знаю, как так вышло. То, что я начала брать вещи, лежащие «не на своем месте». В общем, воровать… Стыжусь этого, думаю ночами, но стоит в толпе мелькнуть легкодоступной еде или монете, я их краду. Еще никто в деревне не догадался, что воришка — Варька из пятой избы, но за эту неделю я уже украла три яблока, пять сдобных булочек и три монеты. Скоро поймут. Надо или бегать в соседнюю деревню, где отоваривалась и торговала Христиана, или завязывать. Мама мне вряд ли что-то сделает, а вот папа отхлестать может. Еще и по дворам разнесут сплетни. Тогда со мной даже тайно никто дружить не будет. И так-то мне играть не с кем.
Я сижу на пустой бочке недалеко от площади, куда люди выходят торговать. Небольшой рыночек с навесами из провисших тканей в заплатках или вовсе на солнцепеке: кто что собрал, как говорится. Я ищу работу, чтобы отложить денег для путешествия: мне надо искать сестру. Как только начнут опадать листья, я отправлюсь в путь.
Сегодня я в платье Христианы, оно василькового цвета с синим поясом под грудью. Раз она уехала, наряды ей ни к чему, и многие, кто не знает, что сестра укатила познавать магические науки, путают меня с ней.
— Хотите судьбу свою узнать, тетя? — Я машу проходящей мимо меня женщине в толпе, она щурится: ее слепит солнце. Или это ты, бог войны? Запрещаешь мне сеять смуту в своих владениях? Мы ведь с тобой едва ли чем-то отличаемся, скоро стану такой, как ты. — Не стесняйтесь, я все могу про вас узнать.
— Варька? Ты что ли? — Она подходит ко мне и хватает за ухо. Неожиданно и резко. — Дуреха мелкая, а ну-ка, к родителям тебя отведу!
— Н-не надо! — от боли начинаю блеять и пытаюсь отцепить ее руку от уха. — Тётя, я пошутила!
Она толкает меня вперед и угрожающе выставляет указательный палец. Ухо горит, она растерла его до красноты.
— Еще раз поймаю за руку за хворожбой твоей поганой — все расскажу. Пошла вон с площади! Не дай Богу тебя увидеть, ведьма проклятая!
Убегаю, прежде чем она в меня чем-то бросит, сбавляю темп на повороте, чтобы не привлекать внимание. Прячусь под уцелевшим крыльцом одного из домов, сгоревших в засуху в прошлом году.
Оно дряхлое, черное, и едва ли меня скрывает, но люди слишком заняты собой, чтобы меня заметить. Отворачиваюсь к стенке, впиваюсь пальцами в доски и плачу. Тихо, как мышь. Я часто плачу, и Христиана всегда рядом в такие моменты. Только сестра понимала мои увлечения, лишь она одна не сказала бы мне — «ведьма поганая». А я ведь даже не ведьма пока что… Почему вы все их так ненавидите, люди? Это ведь должно быть мечтой каждого — творить чудеса! Спасать от несправедливости, лечить, в конце концов, чтобы у вас у всех было все одинаково, а не так, как сейчас — одному пирог, а другому крошка.
Раз Боги не справляются… помогать им надо, да?
Я приоткрываю глаза, за занавесом слез древесина расплывается, но вижу, как почернели подушечки моих пальцев. В беспамятстве от истерики ковыряю доски и надеюсь на то, что меня найдет мама. Плевать, что она почти из дома не выходит уже несколько лет. Она ведь мама, должна почувствовать, что я тут прячусь и мне плохо. Пусть заберет домой…
— Эй, кто в домике живет? Можно в гости? — Я резко вытираю слезы краями рубахи и выпрямляюсь, чтобы не выдать, насколько низко пала с пьедестала каменная и непробиваемая Варвара. — Ой, а что это ты в такой солнечный день плачешь? Неужели не знаешь, что за это будет?
Оборачиваюсь на голос. Молодой парень с приятным лицом. У него нет бороды, только легкая щетина и карие глаза, а волосы цвета тлеющего дуба. От него пахнет елкой, еще чем-то таким сладким, даже немного приторным. Глаза впалые, под ними круги, как будто не выспался, а кожа бледная, как упыриная. Это нечисть ко мне явилась?! Никогда не видела этого парня в нашей деревне.
— Что будет? — Я сажусь на пыльную землю и облокачиваюсь спиной на доски.
Он опускается рядом на колени и вытирает слезы с моих щек длинными пальцами. Глаза большущие, как у совы. Или это от слез все вижу увеличенно?
— Боги все видят. Солнце на нас смотрит глазами Ярила всемогущего, он нам на счастье такой теплый денек создал, всю ночь старался — ткал солнечное полотно, а ты себе плакать в такой день позволяешь.
Я молчу. Проверка какая-то от общества нашего? Верю ли я в других Богов? Предала ли нашего? Хотя Ярило знать можно, это за нечисть ругают.
— Лучше бы сидела да грелась на солнышке, — добавляет он.
— А я и грелась, меня тетка противная прогнала! — в сердцах повышаю голос и неуверенно увожу взгляд в сторону, неловко обнимая себя руками. — Я на площади сидела, никого не трогала.
— Вот так просто взяла и погнала? Чего ж ты не сказала, что всем на площади сидеть можно?
Я не отвечаю. Слышу, как он красиво смеется, легко и бархатисто. Его рука касается моего подбородка и поднимает.
— Врушка ты, да?
— Не врушка я. — Перед глазами появляется лицо сестры. Я только ее врушка и ничья больше! — Отстань от меня, чего привязался вообще? Это мое место, я первая нашла! — Я толкаю его в грудь, и он приподнимает руки, мол, сдаюсь.
— Хорошо-хорошо, тайное место остается при тебе, ведьмочка.
Меня передергивает от прозвища. Неужели прознал обо мне?
— Я поиграть к тебе присел, думал, загрустила одна. Как звать-то тебя?
— Варя. — Я не смотрю ему в глаза, разглядываю грязь на подоле платья.
Хрюшка бы меня убила… да мама, наверное, первая это сделает – опять я все «засрала»! Ну ничего, отстираю быстрее, чем она об этом узнает.
— А вам не поздно играть? То есть… тебе сколько лет? Вырос давно поди.
Он выглядит лет на двадцать! Хотя возраст выдают лишь несколько морщинок на лбу, под глазами да над губами. Худое лицо и острые скулы молодят его своей болезненностью.
— Варя… — Он игнорирует мой вопрос, и я почему-то не повторяю.
Может, он хочет найти друга?
— Будешь дружить? — предлагаю я. Парень поворачивает голову в мою сторону и вопросительно приподнимает брови. — Я живу в пятом доме на улице у реки. В гости не приходи, у меня родители злые, но окно у меня низкое, я всегда оттуда прыгаю ночью гулять. Давай на речку сходим, как солнце спрячется?
Он подозрительно немногословен после моего предложения, но кивает. Наверное, я его смущаю! Девки постарше обзавидуются, когда узнают, кто согласился со мной дружить, а Светка вообще помрет.
— Я приду на закате и брошу в окно камешек, Варя.
Я довольно киваю и протягиваю ему руку, совсем как парни из деревни. Парень улыбается и пожимает огромной ладонью мою, детскую.
— Ты больше не плачь, договорились?
— Договорились.
Он выбирается из нашего тайного места.
— Ой. А как тебя зовут? Стой! — Я выпрыгиваю из-под лестница, схватившись рукой за навес, уличная пристройка осыпается, и я чувствую, как копоть садится на нос. Парень прячет руки в карманы и лениво оборачивается на пятках. Волосы от легкого ветра лезут ему в лицо, и он откидывает их движением головы. Только сейчас замечаю, что на рубаху в такую жаркую погоду накинул черную ткань, всю драную…
— Миша. — Он тянет край губ в мягкой, паточной улыбке и кивает мне на прощание.
Я озадаченно смотрю ему вслед и почесываю голову. Надо помыться перед прогулкой.
***
Мы приходим к озеру, когда от деревни остаются лишь огоньки в окнах. Хоть глаз выколи, настолько темно, но я не подаю виду, что боюсь. Не признаваться ведь, что я еще никогда одна так далеко от дома в ночь не уходила. Да и с отцом все как-то по-другому было, мы из деревни-то дальше околицы с ним в сумерки не ступали, а тут…
— Что, замерзла? — Миша резко поворачивается ко мне и продолжает спиной идти к озеру по дороге. Руки держит в карманах, и одежда натягивается, делая его фигуру совсем тощей. — Хочешь, могу дать? — Он показывает на накидку. Я едва различаю его силуэт.
— Мне не холодно, — бросаю, как можно небрежнее, и тоже хочу спрятаться руки в карманы, но у меня их нет.
Когда мама везде свечи погасила и наш дом погрузился в дрему, я вытащила из-под кровати припрятанное нарядное платье голубого цвета. Христиана надевала его по праздникам. На подоле вдоль синей каймы вышиты васильки, а на рукавах затейливый орнамент из кропотливо браных узоров. Но, к сожалению, за этой красотой никакого удобства.
— Так не пойдет, Варь. — Мишин голос доносится откуда-то сверху, я понимаю, что иду, смотря под ноги да уже, кажись, даже носом клюю: глаза слипаются, а под веками жжет, как будто через несколько минут мои «прекрасные лазурные очи», как говорит папа, совсем высохнут. Знать бы еще, что такое «лазурные»…
Тру глаза кулачками и поднимаю на Мишу взгляд.
— Что не пойдет?
— Мы пошли гулять, чтобы ты всю дорогу молчала и даже вокруг себя не смотрела? — Он наклоняется надо мной, а я еле сдерживаюсь, чтобы не вжать шею в плечи, как напуганный гусенок.
— Да я… — не в силах найти оправданий, потупляю взгляд и хватаюсь за юбку сарафана, — мне просто немного неловко, вот и все.
— А в домике ты казалась мне смелой и дерзкой, — слышу, как он усмехается, слышу шарканье по мелким камушкам: Миша идет дальше, — кстати, тебе лет-то сколько, Варь? — Он не оборачивается, и я нерешительно волокусь за ним.
Деревня с каждым шагом все дальше. А если мама решит проверить, сплю ли я? Именно сегодня она проснется от жажды, к примеру, схватится за палку, нальет из кувшина воды прямо себе в горло, оботрет рот рукавом ночной рубахи и пойдет прямо ко мне в комнату!
— Что, секрет? — спрашивает он. Я улыбаюсь одним уголком губ от неловкости, — о, мне надо угадать? — Он понимает мою полуулыбку по-своему. — Тебе семнадцать?
Было бы мне семнадцать, я бы не гуляла с ним. И неужели я настолько взросло выгляжу, чтобы он так подумал? Это же прекрасно! Может, и не говорить ему, сколько мне на самом деле лет? Тогда и отношение совсем другое будет к тому, что я тут дрожу, как банный лист…
— Четырнадцать? — Он щурится и скрещивает руки на груди, останавливаясь.
Отсюда за спиной Миши мне открывается вид на озеро, освещенное лунным светом. Вода почти черная, вокруг водоема что-то шелестит — наверняка эти высокие колосья: утром сухие, почти мертвые, сейчас они кажутся плотными, как веревки, которые в любой момент могут схватить за ноги!
Я вздрагиваю от прозвучавшего над ухом стрекочущего звука. Сверчки сопровождали нас всю дорогу, но здесь, у воды, я слышу их еще отчетливее, и пока Миша молчаливо смотрит на меня, кажется, будто сверчки не стрекочут, а кричат! Они вопят, трещат, они…
— Пятнадцать, что ли?
— Мне тринадцать недавно исполнилось, — признаюсь я, но на лице Миши не отражается разочарование.
Однако он долго молчит, и меня это напрягает, даже пугает, потому что здесь его не освещает ничего, кроме звездного неба.
Глаза его совсем почернели, превратились в два провала или водоворота. Челка закрыла пол-лица, и взгляд стал пристальнее, чем у обычного человека.
— А тебе сколько лет? — дабы заполнить повисшее между нами молчание, раньше не волновавшее меня, спрашиваю я.
Миша стремительно движется вперед, как поток воздуха, как пыль, поднявшаяся после того, как по дороге проскакала лошадь, как туман, вздыбившийся с утра над водой…
— Эй! — Я выставляю руки вперед, и он останавливается. — Ты чего?
От того, насколько здесь мрачно, меня охватывает животный страх из-за оглушительного стрекота сверчков, неловко из-за Миши, мне вдруг хочется плакать. Я не понимаю, что сейчас натягивается между нами: как будто воздух накаляется и меня бросает в жар…
Мне так хотелось выглядеть в чьих-то невидимых глазах независимой без Христианы…
Нужной.
Особенной.
Интересной.
В общем… как она, что ли?
Но Миша — это персонаж из неизвестной мне сказки, который прямо сейчас ведет меня к озеру посреди ночи.
— Не кричи. — Он вытягивает руку, и оказывается, что я не так уж и далеко от него стою, потому что он дотрагивается до моих губ, приставляя к ним свой длиннющий, как палка, палец.
Я сдуваю его, отчего-то боясь пошевелиться и дать ему оплеуху или хотя бы по рукам! Как будто стоит мне это сделать, и Миша сразу обратится в черта.
А если он действительно нечистая сила, за которой я добровольно пошла ночью из дома? Так ведь во всех сказках и бывает!
Оступаю, чтобы развернуться и убежать, но Миша хватает меня за запястье и становится вплотную, а в мой нос ударяется что-то пушистое, резко пахнущее. Оно скользит вниз, и я чувствую, как на губах расползается ощущение ворсинок.
— Пусти! Отпусти! — Вряд ли мой крик слышно в деревне, но я так сильно дергаюсь, что Миша шатается вместе со мной.
— Ты чего? — Он как будто не понимает, что происходит, и теряется, — я хотел погадать тебе, Варь!
— Ты что несешь? — чуть не плача, выдавливаю я, и Миша опускает мою руку. Он выставляет то, что попало мне в ноздри и пощекотало лицо, прямо передо мной. Закрытый одуванчик.
— Я видел, как тебя погнала Люба на площади, — рассказывает он, не решаясь ни подойти, ни опустить цветок, словно тот удерживает меня не невидимой ниточке, — это ведь ты та Варя, у которой сестру недавно к Кащею в столицу увезли?
— Ты…
— Да это я уже позже спросил у местных, не злись, — не дав мне обвинить его в обмане, вставляет Миша, — вот я и подумал, что на озеро тебя отведу, а там покажу, как действительно нужно гадать.
— Ну ты-то колдуна из себя не строй, не дорос еще. — Я хмыкаю и скрещиваю руки на груди от обиды.
— Ты разве не хочешь узнать, как правильно надо гадать?
Не отвечаю, и он медленно машет перед моим лицом уже сломавшимся одуванчиком.
На упругом стебельке появилась ранка, он надломился, и белым соком истек вместе со своей жизнью на ладонь Миши.
— А откуда ты знаешь, как надо?
— Всем ответам свое время, тринадцатилетняя вредина.
— Пф! — Я взмахиваю руками в стороны от недовольства, и моя коса неприятно бьет меня по спине от резкого движения головы. — Ну показывай! Мне интересно! — Я сдаюсь и подхожу ближе.
Теперь Миша совсем не похож на нечисть, а вот на какого-то полоумного дурака, чем-то напоминающего меня, очень даже.
— Спроси, чего сердце желает, у одуванчика, и он тебе всю правду расскажет.
— Чего, прям сам расскажет? — ухмыляюсь, но Миша не смеется. — А как он расскажет, если помер от твоих потряхиваний?
— Варя, ну Богов ради, прекрати паясничать… — слышу в его голосе усмешку и улыбаюсь.
— Ну, допустим, узнает ли завтра мама, что я сегодня сбежала с тобой гулять? — Я смотрю сначала на Мишу, потом на одуванчик. — Или надо как-то ему это сказать, лично обратиться?
— Нет. — Он прижимает руку с цветком к груди, как будто подозревает меня в том, что я у него этот замученный одуванчик вырву. — Молоко, чай или греча?
— Чего?
— Выбери, и все.
— Ну молоко, — пожимаю плечами и, кажется, совсем глупо пялюсь на одуванчик.
Миша выставляет его вперед и разламывает пополам бутон так, что я вижу внутри коричневые зернышки.
— Узнает.
— А? — Я вглядываюсь в зерна и тут меня осеняет! — Я поняла, в чем суть гадания, Миша! Это правда? Это прям правда?
— Ну да, — он как будто смущается, но я не могу сдержать восторга, — если человек угадал, какого цвета семечки, его желание сбудется.
— А я не угадала, да? То есть молоко — это прям белые зернышки?
— Светло-зеленые скорее. — Миша кивает и выкидывает выпотрошенный цветочек, — еще можно гадать на распустившихся одуванчиках… и на сирени… на подсолнухах еще можно…
— Подожди, то есть мама все узнает? — прерываю я, и Миша непонимающе на меня смотрит, словно забыл свое предсказание.
— А… — Он поджимает губы и неуверенно кивает.
— Мне надо домой! — Я чуть не подпрыгиваю на месте от страха и оборачиваюсь в сторону деревни. Ну нет. Она побьет меня и запрет на все лето, если узнает!
— Стой, Варь, тут же…
— Пока, Миша! — не дав ему договорить, я хватаю подол платья, неприлично задирая его до колен, и бегу в сторону дома.
Уже не слышу ни сверчков, ни шелеста глади воды, ни Миши, только то, как коса бьет по спине, как в ушах волнами надрывается свое озеро, как от моего дыхания в груди поднимается личный ураган!
***
Мама все узнала. Гадание Миши не обмануло. Правда, случилось это не в тот вечер, и даже не через неделю, а ближе к папиному приезду, когда я совсем осмелела и перестала осторожничать. В самом начале я так плотно затворяла ставни окон, чтобы слышно было еле-еле: и меня, и ветер, поддувающий из щелей поздно ночью. Миша тихонечко подсаживал меня, и я пробиралась в окно, вторя природе — как нечто неосязаемое и совершенно легкое. Всегда прятала ношенную на свидания одежду и никогда не позволяла себе оставлять постель заправленной перед уходом: подкладывала под одеяло старые порванные подушки, которые мы с мамой не решались выбросить. Я придавала им форму маленького щуплого тельца, как у меня самой, накрывала сложенную кучу одеялом, и выскакивала в окно.
Позавчера я забыла повиснуть на ставнях так, чтобы они намертво пристали друг к другу. Подул сильный ветер, и окно с грохотом ударилось об стену, чуть не лишившись своих стеклянных внутренностей.
Матери всегда тяжело передвигаться. Еду ей надо поднести, в коровнике ей не убрать, пыль не подмести! Но на звук она прибежала в два счета. И, конечно, в комнате меня не оказалось, ведь я была на нашем с Мишей месте — на озере, которого я когда-то сильно испугалась в ночи. Оказалось, оно не такое уж и страшное: камыш только на первый взгляд выглядел подобно тонкому хлысту, а темные воды перестали отторгать своей неизвестностью. Миша толкнул меня в озеро в одну из наших прогулок, и я поняла, что нет там ничего, кроме вонючих водорослей, которых к концу лета стало как будто только больше. Утром все у водоема смердело протухшей травой, замоченной в застоявшейся воде, стирать там вещи было просто невозможно! А отсутствие хотя бы скромненького ветерка заставляло думать, словно и ты сама уже водоросль!
Позавчера, когда мама лупасила меня тряпкой по «наглой морде», как она «ласково» выразилась, я думала, что это мое самое унизительное и страшное наказание. Посадила на голодовку? Не впервой!
Однако я не учла, что голодовок уж давно не случалось, а во все самые тяжелые дни еду мне в тайне от родителей передавала Христиана. Я думала, что справлюсь и без нее, даже оправдываться не придется, но вчера вечером я не сдержалась и начала проситься поесть. Мать не купилась ни на мои слезы, ни на уговоры, ни на обещания…
Я слышала от нее только одно. Холодное такое. Колючее.
«Папа приедет завтра, с ним и поговоришь».
Наши разговоры с отцом уже давно не заканчивались на сине-фиолетовых или коричневатых цветах. Я уже больше года не стояла на коленях в углу всю ночь и подумала, наверное, что выросла, вот меня и не наказывают. Как же я ошибалась…
Я отвыкла от его страшных, звонких, как удар дорогих расписных ягодками тарелочек об пол… тумаков. Это нельзя было назвать шлепками или «просто ударами», он бил меня, как мужика, когда Христиана жила с нами, за мою любовь к магии и то, как я позорю нашу семью. Может, он так отыгрывался на мне из-за того, что вторая его дочка правда ведьмой оказалась? Боялся Хрюшу и бил ту, что не сможет дать сдачи?
Я хватаюсь за живот и переворачиваюсь на бок. От голода совсем дурные мысли в голову лезут. Папу я люблю. И почему-то никогда не обижаюсь на наказания. Словно он — мой единственный мучитель. Единственный право имеющий на жестокость мучитель. От остальных я бы не стерпела.
В уши врывается громкий звук. Я резко сажусь, нога остается подогнутой, запутавшись в одеяле, но я едва замечаю натянувшуюся от растяжения в ноге ниточку боли.
Гулкий стук повторяется, и я понимаю: это в окне. В голове сразу рождается безумная мысль, от которой перестает сосать под ложечкой.
Христиана вернулась и пытается тайно от родителей пробраться в дом? Или она бежала от царя и теперь старается незаметно от соседей проникнуть к нам в избу, чтобы избежать погони и наговоров?
Я вскакиваю и взбираюсь на стол, он трещит подо мной. Чувствую, как в голове растекается вязкая слизь, нечто туманное и удушающее, отчего хочется вырвать. Перед глазами отдельными точками взрывается белизна. Однако я все равно тяну за ручку окна, и когда холодный воздух освежает кожу, мне становится легче. Я чувствую каждый вершок2 своего лица, то, как оно осунулось за дни голода, как натянулась кожа, как впали глаза и болезненно закололи. Веки отяжелели и словно потолстели без еды, а челюсть стала такой тяжелой, что и говорить трудно.
Но с Христианой я бы поговорила. Однако внизу стояла не моя копия, не моя сестра, а парень. Мишка, человек, ставший мне практически братом за это время, настолько близки по духу мы оказались! Он показал мне, как на самом деле устроен мир, природа. Он научил меня читать будущее по одуванчикам, сирени, подсолнухам… Он рассказал мне про Чернобога, Морену, Бабу Ягу и что на самом деле сейчас происходит в столице.
Про Кащея Бессмертного и то, как он взошел на трон, о том, где сестра моя оказалась и что же это за дети особенные такие.
В общем, Миша сделал для меня все, чего по непонятным причинам отказались сделать родители. Не такой уж и страшной оказалась правда, а мир от нее стал только понятней и безопасней для меня. Разве что не уберег он меня, этот новый мир, от наказания…
— Ты как? — Миша говорит совсем тихо, встав на носочки, чтобы облокотиться на подоконник. Я наклоняюсь к нему и хочу обнять, чтобы спрятаться от боли, скопившейся внутри. Голод ел меня потихоньку, он впитывался в мои косточки, обвязывал невидимой лентой, утыканной колючками. И он так крепко схватил меня, что, казалось, только сытый Миша мог меня спасти.
— Возьми, возьми, — он не дает себя обнять и сует мне что-то под нос, — сам готовил, попробуй.
Ветер уносит все запахи прочь, но как только сверток оказывается у меня под носом, я ощущаю сливочно-грибной запах. Мне становится дурно от яркости сегодняшней ночи, мои глаза улавливают прежде не существовавшие в моей жизни оттенки.





