Вдовья доля

— Отец Дениски работает на развозке мебели, — сказала Рита. — У него в кузове могут сесть силачи и без кресла. Он знает, как ремни устанавливать. Там скользко, но мы не кресло с мамой покатим, а кресло отдельно и маму отдельно. Она будет с нами в легковой, у самого дома её с той стороны возьмут. Нин, ты пока езжай. У кого можно ремни на пару часов взять?

Ремни нашлись у Люды, мягкая ватная поддёвка — у Нади. Пока проверяли пряжки, женщины всё возвращались к одному: Гришина мать из Смоленска к похоронам не успеет. Старшая дочь не решилась везти её с больным сердцем. Рита разыскала среди белёсых чулок тёмные без спуска и положила Нине на колени. Та взяла их и впервые позволила женщинам распоряжаться дальше самим.

***

Гриша унаследовал от отца широкий лоб, и сейчас, когда гроб приподнимали, Рита вспомнила Ракова-старшего. Двоюродные племянники покойного, Киря и Володя, взялись в ногах. У изголовья пошли Валера с Тимофеем. Паше досталась пятая ручка, посредине. Стоило передним или задним поднять гроб чуть выше, и ему приходилось менять шаг. Он всё смотрел под ноги, как бы не наступить на чужую пятку.

Нинину мать привезли следом в машине за автобусом. Надели на неё перчатки с обрезанными пальцами. Когда гроб понесли мимо кресла, она потянулась поправить Грише покрывало. Не достала. Нина наклонилась, и мать спросила у самого её уха:

— В туфлях его положили? В его собственных?

— В туфлях, — ответила Нина.

Нина несла складной стул. Гришин отец сам собрал его из деревянных планок. Одну, треснувшую вдоль, перехватили платком. Ей хотелось дать маме посидеть у гроба так, чтобы от верхней спинки кресла не пришлось задирать голову.

Рита шла с Семёном. Из-под манжеты у него торчал угол белого полотняного мешочка. Обычно в такие мешочки сыпали сушёную гвоздику и клали на ночь в сырые сапоги. Странно было смотреть, как он и на кладбище бережёт мешочек, придерживает ладонью на поворотах.

Пока они шли, Семён согрел пальцами свою левую руку, и Рита увидела на манжете мелкую штопку. Когда хвалят штопку, говорят, что она невидимая. Эту было видно, но она шла в точности по рисунку. Кто-то делал её не чтобы скрыть бедность владельца, а чтобы оставить ему радость от сохранённой полезной вещи.

— В субботу туфли Сивову отдала? — спросил он.

— Льву Матвеевичу? Не заходил. Откуда у него заказ на туфли? Он всегда ботинки носит.

— Ничего. Он подойдёт. Я мастерскую тебе не отдам сейчас.

— Мы у гроба.

— Я знаю. Раньше ты меня спросила, я не мог ответить. Сейчас могу.

Она не стала требовать ни объяснения, ни нового мнения про то, какой она смысл вкладывает в работу. Тот, кто полгода ей обещал сдать своё место и называл её практически хозяйкой, теперь имел полную возможность воспользоваться случаем, чтобы вернуть себе возможность ещё лет десять после положенного возраста жить одним и тем же способом. Она пришла бы к нему снова, и он где-нибудь у их общего окна или на лестнице просил бы прощения. Десять лет назад, двенадцать лет, года три назад это было бы ей даже приятно. Теперь нельзя было выбрасывать лишние десять лет.

— Тогда с завтрашнего дня заработок каждый по своим квитанциям, а за место я тебе плачу. Наличные руки не трогают.

— Я не согласился.

— Но ведь тебя самого тогда не будет обычные четыре дня в неделю. Работу ты будешь делать в оставшиеся три. Вот и выбирай — мы стоим по соседству или ты со мной расстаёшься. Будь человеком, реши перед мёртвым своим приятелем без фокусов. Он теперь себе совсем не может никакого способа выбрать.

У могилы трое копавших положили на глину доску с белой щетиной на сломанном конце. Кресло везли по ней, чтобы колёса не вязли. Пока коляску подводили, Семён ответил:

— Пока по-твоему. Но на вывеске ничего не пиши, дай мне это допилить.

Нина раскрыла складной стул. Мать охнула, когда её пересаживали, и тут же взяла дочь под локоть. Женщины, с утра знавшие всё на свете, разом притихли. Сделалось слышно, как Паша тихо чертыхается: нитка его рукава цеплялась за острый край ручки.

— Ножик в кармане у меня, дать? — сказал Тимофей возле самого его лица.

Паша дёрнул рукой, нитка лопнула. Рита увидела на ладони кровавую каплю. Он слизнул её, глядя на стоящего напротив Тимофея. Нож тот так и не вынул.

Напоследок Нина вынула из кармана шёлковый платок и положила Грише под рукав пиджака, чтобы при опускании не выпал. Пиджак он надевал всего два раза — на свою свадьбу и на свадьбу сестры.

— Давайте, — сказала она могильщикам.

Она ушла от могилы первой. Сзади женщины затянули пение, которого ни одна толком не знала. Мать пересадили обратно в кресло. Нина подобрала складной стул и у крана обнаружила, что он разъехался в сочленении. Паша догнал её, достал монетку и рубчиком подтянул ослабший винт.

— Надолго ли? — спросила Нина.

— Долго сидеть на нём никто не будет. Не оставляй переносить за одну сторону, нагрузка на обе дощечки идёт.

Взял её за локоть, глянул на Риту и криво усмехнулся.

— Кто тебя встретит на поминках, Нин? Мы с женой можем сразу остаться, если некому посуду помыть, не будешь ты сама за всех теперь по гроб жизни печалиться.

— Я уже помянула. Мать к дому отвези, а я сама доберусь. И жену тебе не поручаю. Она сама разберётся.

— Ты же на машине.

— Я не пьяная. Матери нужно обедать. К четырём я её заберу.

— Из чьего дома ты её заберёшь, если пустой будет твой дом?

— Из того, где она сегодня прощается. Мой — стоял и будет стоять. Можешь туда сходить без меня.

Паша кивнул. Взял отремонтированный стул под мышку и пошёл предупредить водителя, что сейчас подвезут мать. Нина подхватила шерстяную шаль и догнала Семёна. Он не поспешил дальше, увидев её. Дождался около крана, дав старой воде стечь в мокрую листву у ног.

— Куда вы эти пакетики носите? — спросила она.

Он разжал два пальца и вынул ещё не открытый узелок из-под складки куртки. Дома, видимо, он продел через подкладку петлю, удерживающую заострённый конец мешочка, иначе узелок давно бы выпал, пока они пробирались к могиле с креслом.

— От его машины запасной ключ. Гриша отдал мне на всякий случай. Вам пригодится.

— Я второй связки не видела.

— На том, которым заводишь, первый зубец чуть подрезан. Это он дубликат напильником подгонял. А тут заводской.

— Я вас вызываю поговорить, — сказала Нина. — Настоящим голосом. Про то, чью вы смерть тогда у кассы видели.

Семён связку не отдал. Он стоял, поднявшись на носки, и узкими жадными глазами глядел за спину вдовы. Рита везла Нинину мать в кресле, обеими руками налегая на ручки. У глубокой колеи двое носильщиков в чёрном взялись с боков за раму, приподняли передние колёса, и Рита выкатила кресло на твёрдое.

— Кто позвонил тебе в тот вечер? — спросил он.

— Тимофей позвонил. Только уже никого к живому не звал. А я хочу узнать, разве не мог раньше? Не нужно мне никаких загадок, Семён Андреевич. Матери холодно. К четырём я обещала её забрать. Либо говорите, либо я ухожу.

— Пойдём.

Семён зашагал через тихие сосны к выходу, мимо грузовичка с пустым местом для коляски. Носильщики передали кресло Паше у машины. Он прислонил складной стул к борту грузовичка и помог матери пересесть. Рита догнала Нину с Семёном. За помятой дверцей зелёной машины на освободившейся земле торчали два бумажных стаканчика, разомлевших от сладкого чая. Поминальной рюмки, которую приготовили и два раза передавали Нине из одних чужих рук в другие, она не взяла по той простой причине, что намеревалась дальше ехать.

— Нин, я, пожалуй, тоже, — сказала Рита.

— Чем заплатишь?

— Ничем. Давно не бывала с тобой на воле.

Они сели в машину. Семён вынул маленькую белую петлю из-под обшлага, потянул за неё, развязал узелок. В нём лежали два потемневших ключа, один автомобильный с коричневой ручкой, а другой большой, к которому трудно было подобрать настоящее место в современной машине. Нинина машина, тихо слева дымившая, была способна пройти ещё много километров. Семён взялся за большой ключ, а автомобильный положил вдове на колени.

— Этот мой, — сказал он о большом. — Нужно одну дверь отпереть. Налеем себе после, если очень захочется. Есть хороший гараж за мастерской твоего, Рита, супруга. Вот туда сперва поверни.

Глава 8. Обратная сторона ворот

За воротами кто-то скрёб жесть. Нина осталась у машины поправить наружное зеркало, а Рита первой сунулась в темноту. Ей в волосы ударила птица, хлопнула у щеки крылом. Рита вскрикнула, махнула рукой. Птица повисла на миг у неё на воротнике и слетела.

Семён закрыл обе створки ворот, оставив открытой калитку. Птица цокнула по жести дважды и ушла через щель к свету.

— Ласточка, — сказал он. — Или голубь.

— Может оказаться, что даже лошадь. Хорошо ты у нас управляешься с птицами.

Рита ощупала затылок. Семён вытащил лёгкое перо и хотел пригладить ей волосы, как в детстве. Она отняла голову. В гараже пахло резиной, горелой изоляцией и забродившими яблоками. На шкафчике стояла банка с падалицей. По стеклу изнутри ползала оса.

— Я раньше с вами сюда заезжала, — сказала она. — Вроде у вашего зелёные ворота были, а за ними ставил кто шилом крест за крестом на внутренней двери. Не тут?

— Да тут сто лет все ворота зелёные. В вашем ряду семь хозяев, хоть у каждого спрашивай. Вылезай, хозяйка! — окликнул он Нину.

Нина подошла и сразу увидела больше, чем Рита за полминуты своего одинокого обнюхивания. На стальном листе, которым накрыли смотровую яму, в одном углу уцелел переводной слон с длинными ресницами и ухом в виде цифры семь.

— Этого я ему в больницу принесла. Наклеила на спинку кровати, когда он отвернулся. Ругался: полная палата взрослых людей, а у меня слон. А сам снял перед выпиской, унёс с собой.

— Давно в больнице лежал? — спросил Семён.

— Ещё когда женаты не были.

Нина осторожно подошла и провела пальцем слонику по вытянутому красному хоботу; почувствовала, как истёрлась от ног краска. Этот угол, из которого открывался путь в нижнюю яму, давно толкали рукой и ногой, как придётся. Слона, приклеенного однажды не на месте, никто после дела уже не снимал. Рита подумала, что из посмертных памятников это было, пожалуй, самое лучшее, что можно устроить: не сервиз в серванте, а цветная вещь на железном листе, который даже обутым не сразу сдвинешь.

— Тут они двигатели чинили, — сказал Семён. — И неплохо. На соседей спрос был. Гляньте хоть раз сами, чем они на самом деле занимались.

Он не хотел выдавать, зачем привёл. Нина стояла у смотровой ямы, растянув обеими руками шарф. Мимо два раза прошёл человек, чинивший где-то сбоку что-то горячее. От него полыхало багряным отражением горелки, но ни провода, ни искр не было видно.

— Семён Андреевич, — сказала Нина. — У меня мать ехала за гробом по таким колдобинам, что у неё в больном бедре каждый раз должно было гудеть. Ей, может, осталось месяца три или год. Я теперь за одну мысль о том, что меня возьмут за руку и поведут куда-то дальше удивлять, могу попросту дать по шее. Зачем вы меня привели?

Он сунул ей ключ. Ключ от ворот, что лежал у него в руке, был ещё тёплый с улицы.

— Найди, что ему здесь было делать.

— Он что, кинул у тебя тут дрель на пол и ушёл? На ней написано, что он собирался делать завтра вечером?

— Ещё раз, Нин. Вы спрашивали, зачем я к дверям магазина подходил. Потому что он мне сам сказал, что я там получу вещь моего сына. Не получил. Вон сейчас, говорю тебе, пойдём вместе в его прежнюю работу, поглядим, стоит ли там что-нибудь такое, что можно узнать. Я вам дверь открыл. Больше никому. Раньше у меня ключа не было.

Это было сказано каждому отдельно, Рите в том числе. Не было у него ключа, стало быть, до смерти одного из приятелей, до сегодняшнего дня? Не спросила. Раньше он говорил, что увидел, как у девушки порваны чулки, когда помогли ему воды напиться. Теперь стоял на пороге Гришиной работы и рассказывал, что приехал в пятницу для разговора совсем не случайного.

Они с Ниной разошлись вдоль стен. С левой были на консолях развешаны инструменты, кое-где их обвели мелом, чтобы во всякий момент работы знать, у кого чего не хватает. С правой на ручках буравов ещё сохранились привязанные шпагатом этикетки: «к соседу», «д на 13», «не брать если я не дам». Опечаток, от которых у Риты два месяца назад сводило челюсти на витрине, здесь как будто не существовало. Люди писали так, чтобы им было понятно. Умудрилась же она, обладая таким редким во времена скудных зарплат и курточек семейным имуществом, как умеющие работать руки, прожить до субботы, не поняв, что точно такое же имущество могло быть у человека, которого она привыкла видеть с сигаретой на водительском месте.

В дальнем углу стоял ящик с продавленной крышкой. Внутри стопками лежали картонки с отпечатками протекторов. На иных чётко отпечаталась ёлочка, на других шла поперечная полоса, вытертая по одному краю. Такой край Рита узнала бы из десятка похожих. Туфли занашивают так же, как покрышки.

На верхней картонке стояли две буквы, число и месяц. Угол был оторван, потом приложен обратно. Под нею нашлись такие же картонки, но без углов. В мастерской Семён по молодости выдавал так квитанции на дорогую обувку: рвал карточку пополам и оставлял у себя половинку. Потом складывал с той, что приносил заказчик. Две бумажки по линии разрыва всегда сходятся только раз.

— Вы ремонтировали колёса? — спросила она.

— А я, может, здесь по ночам пел и бил бутылки о стену! Ты видишь слова «плата за ремонт»? — сказал Семён.

Она сложила листок, достала следующий. Под ним лежал целый паспорт автомобиля; отрезанный наискосок угол от горловины большой сахарной пачки с косой синей буквой; а ниже — связанная чёрной катушечной ниткой серия газетных объявлений. Часть с просьбой вернуть считавшиеся чужими машины за вознаграждение. Даты мягким карандашом стояли рядом с каждым. Под частью её собственного объявления о мартовской пропаже Пашиной белой машины, обнаруженной через три дня у бань с открытыми окошками, лежал короткий расчёт. Подбирали сумму, начиная с четырёхсот тысяч, двигались вниз пока не составили долю в сто двадцать пять. Сто двадцать пять брала Рита взаймы у сестры в марте, чтобы Паша сумел расплатиться за ремонт, потребовавшийся будто бы после угона. Отдавали частями до лета.

Она ничего не спрятала. Выпрямилась и подула на грязные пальцы. Денег теперь не прибавилось бы, если показать эту находку сестре и сказать, куда пошли сто двадцать пять. Но число улеглось внутри с верным, отвратительным щелчком — как входила в косяк стальная пружина задней двери магазина. Паша не впервые использовал её руки и её деньги, чтобы что-то тут аккуратно сошлось.