Вдовья доля

Нина поставила банку на стул у изголовья и в другой комнате действительно заплакала, но подушки там не требовалось. Она сложилась над гладильной доской и плечом упёрлась в стенку. Было слышно, как шуршит плоская клеёнка под грудью.

— Ты что здесь видишь такое? — спросила мать у Риты.

— Ничего.

— Сядь возле неё, Рит. Там возле гладильной доски одна половица ходит. Качнётся доска — Нина опять больную коленку ушибёт.

— Она стоит. Я сейчас схожу.

— Погоди. Он, бывало, только к дому подъедет, гуднёт мне, дескать, здравствуй. Я сказала: ты ко мне либо поднимайся, либо зятем не называйся. С тех пор и ходил. Вот теперь у меня от него хоть банка осталась.

Мать повертела жестянку и задремала, не выпустив её из рук. Рита подложила подушечку под больную пятку, а жестянку поставила на тумбочку.

В соседней комнате Нина стояла там же, где была, развесив перед собой на леске полупрозрачный платок. Платок заслонял глаза. От этого становилось совсем прямо и страшно смотреть на её рот. Губы были приоткрыты. Она дышала так, будто остановилась на бегу за живым человеком в толпе, где сейчас утонет последняя возможность его окликнуть.

— Ниночка. Он хоть тебя одну любил, как положено между людьми. Откуда бы иначе взялся у него этот чёрный сахар.

— Чтоб ты знала, — сказала Нина через платок, — мне его по четвергам никогда и не доставалось. Он мне говорил, что теряет день из-за новой машины, а шёл сюда ещё с прошлого ноября. Они уже десять раз превращали нашу старую кастрюлю в одну большую жжёную подмётку. Мать ни разу не сказала. Это я теперь узнаю, как он сам жил без меня.

Рита отогнула платок и придержала пальцами у неё над головой.

— Я в мастерскую влюбилась раньше, чем в Пашу. Там моя станина, мой фартук, мои колодки. Даже ложка, которой суп ем, моя. Ни за чьим столом мне так не было хорошо. А место — Семёново. Вот я и хотела, чтобы муж с этой последней работы принёс мне столько, сколько недостаёт для покупки. Всё знала, Нина. Деньги брать собралась.

— На что же они рассчитывали? Что человек поедет за покупками в магазин запчастей после работы?

— Именно. Накануне выходных в торговле больше. Два вечера я считала, сколько народу заносит товар обратно, кто опаздывает на разгрузку, когда нижнюю защёлку у задней двери оставляют открытой. Такую задвижку, если за неё взять двумя пальцами и сильно потянуть, можно загнать до упора в дырку, и тогда у них со двора хоть таран выкатывай. А если наскоро кинуть — два сантиметра и держится для виду. Всё на этих двух сантиметрах. Я знала человека, который делал эту дверь. И я своё знание целиком отдала Паше.

Сквозь перегородку слышно было, как Нинина мать дышит с присвистом. В четвёртый раз подряд тихий свисток срывался, и она начинала заново, не просыпаясь.

— Ты могла бы в четверг сказать ему, что защёлка хорошая?

— Могла.

— А зачем рассказала только теперь?

— А ты мне про то, что уйти хотела, зачем сказала?

— Чтобы не стать вдруг святой за один вечер.

Нина отпустила платок и сложила его пополам, поднесла к свету в дырочку ветхий край. Рита стояла у неё за левым плечом. Нинины руки умели так выворотить ткань, что ни одного бугра не оставалось на сильно изношенной вещи. Рита это любила в чужом мастерстве, даже если на сердце у человека горело и не до иголки было. Ей было к кому теперь прийти расправлять собственные кочерги из согнутых пальцев.

— Лариса, — вдруг сказала мать от стены. — Женщину, что с ним приходила, Лариса звали. Видишь, ещё помню.

Нина заслонила Риту и подошла к кровати.

— До перелома, мам? А приходила к тебе с Гришей или одна, помнишь?

— Ещё позапрошлой весной, в слякоть. Я тогда ещё на работу сама ходила. Она мне пару мотков принесла. Всё хотела выменять синий на такой же синий, чтобы шов не выделялся.

— Мама, кто приходил? Она с Гришей приходила?

— Одну женщину помню, другую не помню. У вас же всегда, если надо, всё точно помнится. Мне на работу носили, а не на дом. Ребёнок мой, работу мне носили! Что ж я каждую заказчицу теперь припомню? Самой тебе приятно?

Она отвернулась и стала заново укладывать руки поперёк подушки. Ещё минуту назад этого имени в комнате не было, теперь оно было. Доказать, что память старой женщины верна, в эту минуту было невозможно. Но Рита подумала о девушке в порванных чулках и о том, чему вообще можно верить от человека, способного приносить любимой тёще жжёный сахар, разведённый водой, а жене врать, что полез на яму с гаечным ключом.

Они вышли в прихожую, где стояла гладкая кирпичная подставка под трости. Рита надела пальто. Из комнаты Нины показался под кроватью угол дорожной сумки, набитой до отказа. Нина увидела, что она его видит, и ничего не сделала: не задвинула сумку, не объяснила, почему она оказалась у матери. Завязала узел на поясе Ритиной чёрной кофты, которую носила под курткой, и сунула изорванную петлю за отворот.

— Теперь будем ходить по чёрным ходам. Пожалуй, вся сегодняшняя одежда у тебя мне в долг.

— Я ещё не выставляла счёт.

— Не забудь, — сказала Нина. — Вдруг истечёт срок, забудете, на какую-то туфлю ты у меня поручалась.

***

Когда они пришли к магазину, там уже не было милицейских машин. На ступеньках две женщины постелили газету, время от времени с неё подбирали и швыряли в открытый кузов грузовичка обгорелые с одного края деревянные рейки. Их не жгли в магазине: у того на первом этаже стоял вполне живой фасад, красилась в зелёный цвет металлическая решётка, и только на стекле изнутри была наклеена полоска белой бумаги. Издали читалась жирная косая буква «З» в слове «Закрыто», с другой стороны та же буква выглядела крупной тройкой.

Нину пропустили на ступеньки, как пропускают во двор человека с маленьким ребёнком — совершают вежливое движение чуть раньше, чем понадобится, чтобы не дать ему попросить. Её узнал один мужчина, грузивший в дальний конец кузова выщербленную керамическую раковину. Это был Валера Малыгин, которого Рита один раз видела в их с Пашей гараже совсем в другой одежде. Гараж у них был не личный, как многие думали, а общий, сразу на семь владельцев ям с кирпичными перегородками; Рита никогда не называла его в доме «наша мастерская», потому что своей у неё была одна, вот та, с кожей и клеем. Очень скоро она удивится тому, как легко предложено было ей не замечать разницы между гаражом, в котором хранили их машину, и работой, на которую ездил Паша.

Валера весил много, хотя сверху этого не скажешь. Стоило ему стать ногой на дощатый борт, грузовичок оседал, и женщины снизу поднимали головы.

— Нин! — сказал он как мальчик с высокой ветки. — Ты меня видишь? Я к вам сейчас поеду.

— И без твоей поездки обойдёмся.

— А куда девать это? — Он кивнул на раковину.

— Мне её в голову положи, Валер. В рот уже ничего не лезет. Ты видел, кто вчера стрельнул?

Валера подхватил раковину. Под ребром возле сливного отверстия остался ржавый след. Грузили хлам из квартиры над магазином, и Валере очень хотелось, чтобы ему дали ещё одну тяжёлую вещь и оставили в покое.

— Я Гришу в последний раз видел у внутренней двери. За ним мерещился ещё кто-то. А передо мной этот старик… — Валера крепче прижал раковину.

— Какой старик?

— Если бы не тот, что в туфлях тогда пришёл. Стоял на проходе и секунды считал. Сапожник ваш. Кто бы что видел! Я его за плечи вынес оттуда, чтобы дышал. Стекло уже у него в пиджаке было.

— Семён говорит, случайно подошёл, уже после выстрела. Как же ты его успел оттуда вывести? — спросила Рита.

— Ну я же не говорю, что только он один. Мне по башке стукнули, у меня до утра звенело. Пашка хороший — он последнее отдаст, если ты ему сердиться не разрешишь. К нему иди, не ко мне. И пусть не говорит, что дальнюю дверь сам закрывал. Пашка из машины выскочил уже после. Коленями в стекло встал. Видела его штаны?

Он соскочил с борта, сильно припадая на пятку, и пошёл к кабине грузовичка. Две женщины взяли пустую газету, сложили в четыре раза и унесли. Нина стояла на ступеньках. Через стекло можно было разглядеть, что на прилавке остался стоять открытый термос в чехле коричневого цвета, а в проходе у самой стены валялось жёлтое маленькое колёсико от тумбочки. Нина вглядывалась дальше, но в глубине стекло темнело, и там она видела только собственное отражение.

На внешней двери была бумажка с квадратной печатью, и кто-то со двора пытался просунуть сквозь трещину под порогом пучок жёлтых ромашек с коротко подрезанными стеблями. Нина наклонилась, чтобы разглядеть. Бумага от цветов потемнела и свалялась, плотно закрыв щель. К Грише эти ромашки никогда уже не попали бы. Лишь мешали ему выйти, как вчера.

Рита осторожно собрала их, подошла к железной трубе, приваренной к перилам, и опустила стеблями вниз. Кто-то мог подумать, будто именно здесь и застрелили человека. Ей это пришло в голову, но она оставила их стоять.

Глава 6. Пуговица с прорезью

В воскресенье утром Нина проливала из маленького чайника воду матери на руки. Та намыливала пальцы до скрипа, каждый в отдельности. Если бы могла отдельно вымыть волосинки на тыльной стороне ладони, она бы и это проделала. В детстве Нину злила материнская опрятность, из-за которой длилась вечность между прозвучавшим «сейчас» и по-настоящему наступившим утром, когда они отправлялись за обещанным пломбиром или в кино. Но вчера Нина запомнила белую влажную полоску каши под её нижней губой и испугалась гораздо сильнее, чем когда увидела на бумаге слова Григорий Петрович Раков.

— Эта у тебя новенькая? — спросила мать, трогая петлю у неё на кофте. Рита на ночь забирала кофту к себе и утром принесла починенной.

— Чужая. На завтра возьму своё платье. Тебя привезём.

— На кладбище земля в кочках. Я хотела у него дома посидеть после. Но в землю его опускать будут один раз. Найди мне кресло, Нин. Если ухватиться стоя, я съеду на этих деревяшках, мальчики сильные меня подмышки возьмут, полечу. Пальто посмотри.

На вешалке висело зелёное, от старости запахнувшееся в другую сторону, чем было сшито. Мама долго носила его во второй половине жизни, когда красота ей перестала давать какие-нибудь скидки, а цены и на здоровенную, сумеющую сделать любую работу женщину начали падать. Застёгивалось пальто криво. Пуговицы свои, а петли перепутаны. В карманах были мелкие ледяные конфетки, совершенно несъедобные, в темноте шкафа они так пересохли, что глазурь осыпалась на подкладку.

— Я на завтра всё выложу. Всё, что нужно.

— У меня в карманах половина города. Не дай ни одному прохожему помереть с голоду.

Нине нравилось слушать, как мать способна на ходу преобразить старые свои злосчастные леденцы в общечеловеческое достояние. В прошлом году у её матери умерла подруга, медсестра из родильного отделения, редкая сквернословица; они договорились, что какая из них переживёт другую, та выругается над гробом за обеих. Чтобы хоть кто-то выразился по совести. Но женщины давно не виделись, умерла она далеко, в другом городе, и об этой последней воле, может быть, стоило только разок напомнить уже самой матери, чтобы она напряглась, как тогда, и приподняла лицо.

— Ихний тот, из прокуратуры, дал тебе на Гришу поглядеть? — спросила мать.

— Кто это тебе велел спрашивать?

— Ты же голову всегда влево клонишь, если не до конца что тебе надо сказали. Дали?

— Видела. Два раза. Ты меня на экзамен только не бери. Это я помню.

В пятницу, после звонка Тимофея, сосед отвёз Нину к магазину. Гришу уже вынесли из тамбура, накрыли. Врач приподняла край простыни, когда Нина сказала, что она жена. А в субботу Нина ещё раз увидела его, в морге. Не эту ли разницу и старалась ей объяснить мать: человека сперва узнаёшь, а только после видишь. Во рту у Гриши чуть заметно блестели коронки. При жизни он улыбался на одну сторону. Теперь нечему было угадать улыбку.

— Хватит, — сказала мать. — Я перестала тебя мучить, теперь твоя очередь. У Горочкиных под кроватью должна быть резиновая грелка, красная, им давали твоему деду. Возьми. Сиденье в машине холодное.

Телефон зазвонил в другой комнате. Мать перестала тереть руки и приказала назвать себя хозяйкой квартиры, никто не имеет права требовать её к телефону с постели или подходить в отделение за телеграммой. Нина положила полотенце на поручень и сняла трубку.

— Из прокуратуры беспокоят. Следователь Крыльцов. Нина Борисовна?

— Да, это я. Вам дежурный мамин номер дал?

— Он мне его и передал. Вчера по вашему домашнему не дозвонился, а сегодня со мной Зарубин связался. Можно вас пригласить? У вас завтра похороны. Получится сегодня, в первой половине дня?

— Он меня защищает сейчас или жалуется?

— Кто?

— Муж знакомой.

— Я хотел бы от вас самой услышать про пятницу. Адрес запишете?

Нина записала на бумажке с рецептом жжёного сахара адрес и фамилию. Голос у следователя оказался низкий, слегка шершавый, но на слове «запишете» он легко и как будто сам собой становился вежливее. Человек хотел поговорить с ней как можно скорее и при этом мог дождаться, пока она уложит мать и перенесёт ей другой телефон поближе, чтобы было ночью до него рукой подать.

Рита пришла за ней в такой мелкий дождь, что пальто оставалось сухим с десяти шагов, а на сороковом само тело промокало до дрожи. На этот раз она держала в руках два пакета с тряпками. Внутри, по её словам, были «те вещи, из которых хочется сделать человека».

— Это ещё что, Рит?

— Нашла у сестры халат для твоей мамы. На рукавах пуговки от плеча до самого локтя. Помыть руку захочет — всё остальное снимать не придётся.

Они надели халат на мать. Плечи легли ровно. Мать сама расстегнула левый рукав, высвободила руку. Повторила ещё раз. После болезни едва не всё, что с ней полагалось делать, делали другие. Она вдруг ущипнула Риту за щёку своими жёсткими пальцами и, когда они уходили, сунула Нине последнюю конфету.

На улице стояла Гришина зелёная машина с запотевшими окнами. Между окнами, как между мутными пластинами стекла в старинном детском проекторе, плавало расплывшееся пятно света от уличной лампы, которую днём забывали загасить. Нина села первый раз так, чтобы всё сделать по правилам, в сухих шнурованных полуботинках и с застёгнутым ремнём. Сдала назад. Остановилась на довольно широком месте, где не нужно было отсчитывать полдверцы. Вышла и попросила Риту подвинуть сиденье.

— Сиди рядом, Рит. Мне сегодня что-то неспокойно.

Рита села рядом и потеснила ногами пакет с материнской старой кофтой.

***

Крыльцов вытер край стола, прежде чем усадить её. Разносчик еды положил туда миску с кашей и армейскую походную ложку; следователь с порога сказал, что только сдал своё дежурство и пока никто его по-настоящему не отпускает, он обедает где придётся. Нине знакомо было это выражение, «где придётся», относившееся всего лишь к одному постоянно занимаемому месту работы. Он не стал убеждать её, что всё будет хорошо или что надо быть сильной. Закрыл миску блюдцем и схватил свой карандаш.

— Стоял у прилавка в чужом пальто? — спросил он.

— Извините, я не поняла. Вы спрашиваете, стоял ли?

— Про пальто.

— Я при выстреле не присутствовала. Уйдёт от тебя человек в одном, вернётся в другом. А потом ещё будут спрашивать, зачем давала. Он ушёл в синем свитере, ворот тонкий, железным треугольником застёгивается. Вы мне показывали вчера чёрный рукав от пальто. Мне не похож.

— Отчего?

— У Гришиного левый обшлаг потёртый. Я его сама чинила, нитка светлее. А на том обшлаге моей нитки нет. Наше пальто дома висит, хотите, покажу.

— Одежду вам в руки давали?

— На нём пальто не было, когда я его видела. Вы на столе его показывали, держали за одним пальцем. Рядом перчатки лежали, сказали, не его. Фотографию потом.

Крыльцов отодвинул блюдце. Каша тоже больше не дымилась. На лестнице кто-то двинул стул. Нина никогда не была в этом доме и представить бы не могла, что здесь тоже сушат шерстяные носки на дверцах шкафов, обивку последнего стула чинят похожей на старую краской, а на углу столешницы, вместо того чтобы приколачивать новую накладку, кто-то по сто раз в день наводит блеск локтём.

— Вы тогда с другим человеком говорили, — сказал Крыльцов.

Она поняла не сразу.

— В морге дежурил мой товарищ, — добавил он. — Мне сказали, что женщина отличила пальто. Я спросил вас специально, чтобы свою сегодняшнюю кашу не приходилось потом есть со вчерашними чужими словами. Вы различаете своё пальто по рукаву. А кто это пальто носил, не знаете.

— Вы, наверное, и туда, в фотографию, хотели бы отправить меня. Чтобы я сама к ней пришла?

Он подумал и кивнул.

— Вы сказали, он ушёл по личному делу. А в магазин с ним вошли ещё двое. На улицу вдвоём и выскочили, а вашего мужа нашли у внутренней двери. Я вас потому и позвал: приносил вам кто-нибудь в пятницу что-то от Григория?

— Вы про деньги хотите спросить?

— Меня интересует, что вы сами видели. Если чего-то не знаете, так и скажите.

Нина поглядела на блюдце. Хотелось сказать ему: да ешьте вы, пожалуйста. Время с той пятницы почему-то шло у всех, кроме неё.

— В пятницу утром муж дал мне деньги. Вечером ещё принесла жена водителя, с которым он уехал. Она сейчас ждёт в коридоре. Обе пачки я пересчитала. Во второй было столько же, сколько в первой. А из магазина они или нет, я не знаю.

— Я вас спросил, что вы сами видели.

— Как Гриша клал деньги в хлебницу, видела. Как выручку в магазине делили, — нет. Если хотите, я вам до вечера могу рассказывать, что, по-моему, там произошло. А лучше пальто покажите. Выясню хотя бы, во что он оделся. Ушёл ведь в синем свитере.

— Понятно. Тогда посмотрите, узнаете ли что-нибудь из карманов.

Нина собиралась ответить ему, что покойников своих она по карманам и в мирной жизни не обыскивает. Обнаружила себя уже с вытянутой рукой. Но в руку ей ничего не дали. Мужчина достал из папки фотографии, положил перед ней в разворот, так что рассматривать получалось только под прямым углом. На одном снимке рядом с линейкой лежали брелок с тремя железными шарами и пластмассовая расчёска без двух зубьев. На другом, вытянутом по краям, была крупная пуговица с двумя неправильными прорезями, пробитыми так близко одна к другой, что если бы пришить её изнутри, нить в два слоя скоро перетёрлась бы от угла.

Она знала такую.

Дома у Гриши в ящике лежали три металлических обрезка в промасленной бумаге. Один плоский, с такими же тесными дырочками. Нина чуть не села на него в машине, когда училась у того подъезда. Гриша успел вытащить железку и швырнул к магнитоле.

— У мужа был такой образец, — сказала она. — Но я могу отличить, по-моему, если подержать. Скажите, где вы его взяли.

— Сначала скажите, по чему узнали.

— Мне ничего не кажется. Я вижу вещь с двумя дурными отверстиями. Мой муж возился с похожими у себя в ящике, в машине. Бывали у человека и другие обязанности, кроме как клянчить у меня на пиво.

Ей не дали ничего в руки. Спросили, что ей известно про людей, которые приходят за запчастями в субботу и которых её муж называл при ней. Она ответила, что знает Валеру Малыгина и взрослого работящего парня с ласковой улыбкой, отчего тот стеснялся улыбаться. Фамилию парня знала лишь от Гриши: Плоткин, даже не Плотников, как полагается в её знакомых. Она никогда не задумывалась над тем, чем были заняты люди с такой настойчивой способностью часами сидеть около чужого автомобиля и приходить к ночи под свет на их кухню, чтобы за пятнадцать минут слопать три порции картофельного супа. «Своё дело есть», — говорил Паша, и на этом кончалось.

Пока Крыльцов записывал, Нина зачеркнула одну фразу уже в приготовленном для неё листе: «Ранее обнаруживала такие же детали». Не такие же. Похожие. Не обнаружила, а раз чуть не села. Вот это по крайней мере было её собственным знанием. Крыльцов положил ей на исправление чистую линейку и отошёл к окну, чтобы не смотреть через плечо на чужую руку.

В коридоре Рита сидела рядом с невысоким полным мужчиной, у которого синие глаза казались гораздо ярче его самого. Она не узнала его, Нина узнала сразу. Тимофей Плоткин однажды принёс в их дом целый ящик апельсинов, не спросив, сколько в квартире людей. Нина на спор съела четыре штуки подряд, и Тимофей и правда проиграл ей спор. Снял часы и отдал за четвёртый апельсин. Часы, спешившие как раз на четыре минуты в сутки, до поры хранились у неё дома в коробочке с оконными гвоздиками.

— Мои девочки, — сказал Плоткин, не то шутя, не то всерьёз. — Узнали друг про друга то, чего я не узнал? Ну как, Нин?

И похлопал по тёплой ещё полоске скамейки у себя слева. Места там было как раз на один рукав.

— Мы не твои.

Нина села на неё всё равно. Дерево было нагрето телом человека, который пришёл раньше них и, возможно, сидел здесь же и вчера. Над его коротким ногтем на среднем пальце появилась лиловая черта, как если бы кто-то штрихом нарисовал ещё один загнутый ноготь на живой коже. Лицо у него было совсем измученным.

— Ты мне позвонил в пятницу? — спросила Нина.

— Да.

— Почему сказал, что он умер? У него врач стоял?

— Женщина из скорой. Больше никто не стоял. Решил, если сама услышишь, что люди в аппарат дышат, поверишь.

— А сам стоял? Валера и Паша говорят, не видели, кто стрелял. Ты был там, где издалека не приходилось смотреть. Тебя видели внутри.

Тимофей прикрыл глаза. Потрогал свою руку с тёмной чертой, обвязал раненый палец совершенно чистым платком. От его умения мирно дождаться, пока надоест другому скручивать обстоятельства в удавку, ей в ту минуту хотелось заорать во всю мощь коридора.

— Видел я, Нин, как он уже сидел внизу, — сказал Тимофей. — А кто в этот момент сверху был, кто где ноги нёс, я не видел, не успел. Я отсюда не уйду, пока тебе люди на все вопросы не ответят. Женя там с ребёнком сидит у горячей батареи. Ей самой денег на жизнь не досталось. Я тут пока с вами.

— Кто такая Женя?

— Женщина с ребёнком, здесь ждала у батареи. Я её домой отвозил. Слушай, Нин, не за тем я тебе звонил, чтобы ты теперь расписку с меня брала, скорблю я по мужу или нет. Я его ещё до тебя знал.

Его позвали. Он встал, пристроил свёрнутый платок к тёмной царапине и пошёл, опустив руки по швам, как будто к директору школы. Нина глядела только на верх его куртки. Бежевая, на пуговицах, под самое горло. Ничего общего с чёрным пальто взрослого мужчины у него на плечах не было, разве что и в той куртке чужой человек со спины мог бы показаться знакомым.

Глава 7. Пятая ручка

Рита пришла к Нине раньше времени и обнаружила на кухне пятерых женщин, способных подняться одновременно с табуреток, не задев ни одной ноги. Они встали, когда она вошла, и так же бесшумно сели. Над каждой колыхалось что-то лёгкое, траурное — чёрный тюль, креп, крашеная марля, а у самой пожилой почти прозрачный обрывок старого трикотажа. Нина сменила вчерашнюю строгую кофту. В узорчатом платье с длинным рукавом, на подоле с одной стороны шёл крошечный голубой колокольчик. Она расправляла платье, сидя на подоконнике спиной к окну, чтобы никто дальше порога не видел её голых ног.

— Не прячься, — велела женщина в трикотаже. — У нас тут почище тебя покойников возили!

— Я пока не усвоила, для чего именно приехала я, — сказала Нина. — А чего хотели от меня? Ну что? Все мехи горой, все люди пьяные, сейчас будет шарманщик. Это же не праздник.

Рита видела, что Нина моложе их лет на двадцать и готова ещё какое-то время сопротивляться, пока не тронут голубой колокольчик. В этих немолодых женщинах таилась возможность беспардонно пришить ей сверху на него лоскут, а в ней самой таилась готовность крикнуть хоть на всю квартиру, задирать на них подол и выходить так на улицу, если они об этом попросят.

— Кто к нам за матерью поедет? — спросила Рита.

Женщины из членов совета сразу стали специалистами, каждая со своим ремеслом. Одна отвечала за коляску, другая знала, как накрыть клеёнку простынёю, третья хранила телефон человека, у которого можно на полдня взять широкую коляску. Никто не был согласен отдать им свою машину. На Гришиной перевезли бы кресло с колёсами, да как заползти на низкое место больному человеку? Пашина ничем не выше. Нина показала, что собирается опять заправлять волосы за ухо, хотя у неё не было больше волос такой длины.