Вдовья доля

А.М. Сунгурский

Вдовья доля

Глава 1. Хлебница

Вдова встретила Риту на табуретке. На полу между табуреткой и зеркалом стояло мелкое белое блюдо, и на нём лежала отрезанная коса. Ножницы она не выпустила. Дверь с лестницы была открыта настежь.

— Заходи, — сказала Нина. — А то сейчас подумают, что меня стригут, и запишутся.

Сухие концы волос упали ей на лицо. Справа осталось длиннее, чем слева. Рита шагнула на кухню. Рука сама потянулась подровнять кончики. Нина немножко отодвинулась. Табуретка под ней качнулась. Нина спрыгнула сама и краем шерстяного носка задела блюдо. Оно звякнуло о ножку табуретки.

— Тебе уже сказали, — произнесла Рита.

— Я в пальто стояла, когда сказали. Смотришь на меня и видишь, что я уже переоделась. Вот сколько времени вы ехали.

Рита ехала на двух троллейбусах, а в промежутке шла, прижимая сумку к левому боку. Кожу сумки она на прошлой неделе сама подкрашивала, и тёмный след, который остался на её светлой куртке, обнаружился теперь под кухонной лампой. Она потёрла пятно большим пальцем и размазала краску.

Паша подогнал белые «Жигули» к окошку мастерской и не заглушил мотор. Рита с первого взгляда заметила, что с задней полки исчезла собачка с качающейся головой. Вместо неё на повороте скользила правая мужская туфля. На носке мелькнули две медные шпильки. Так крепил подмётки Семён Костин, у которого Рита ещё девчонкой выучилась чинить обувь. Рита обошла машину, чтобы заглянуть внутрь. Паша опустил стекло и сунул ей конверт. Назвал сумму, потом сказал, что в магазине стреляли. Гришу оставили там. На Ритин вопрос, вызвали ли скорую, ответил чудно:

— Скорая уже была. Нашу дверь потом всю дорогу рукой держал, не закрывается.

Говорил он, глядя на застёжку её рабочей куртки. Ни разу глаз не поднял.

— Езжай к Нинке. Её это. Гришина доля. Я бы сам, но машина…

Рита не стала спрашивать, куда ему нужна машина. Теперь жалела.

На кухне пахло варёной картошкой, а под столом громко тикало. Нина отодвинула ногой блюдо с косой и достала будильник. Дужка у него была обмотана лейкопластырем.

— Я его на линолеум поставила. На столе как будто кто-то гвозди колотит. Чего ты стоишь?

— Сесть хочу. А табуретка одна.

Табуреток было четыре. Просто на ближайшей к дверям Гриша всегда сидел сам, а теперь Рита не знала, можно ли её занять. Нина села на подоконник. Рита подвинула табурет к самой двери, чтобы не пришлось вставать, когда придут. Открытая лестница в темноте шуршала и жила.

— Паша дал, — сказала она.

Она собиралась подвинуть конверт к Нине потихоньку, чтобы та сама его заметила. Вышло, будто она с размаху припечатала к клеёнке какую-то мошку. Нина не вздрогнула.

— И как он это назвал?

— Твоя доля.

— Ох. Он так прямо и сказал?

— Сказал, что Гришина. Значит, твоя.

— А тебе поручил прибавить «значит»?

Нина соскочила с подоконника, подошла к двери в прихожей и наконец захлопнула. Повернула верхнюю ручку. Нижний замок оставила в покое. Рита сидела спиной к прихожей и слышала каждый щелчок. Приехали бы они с Пашей вдвоём, он бы уже расстёгивал ворот рубахи, будто самое важное в доме — температура, а Рита говорила бы, чтобы он не простудился. Вдруг захотелось его сюда, даже такого.

— Ты думаешь, сколько стоит человека убить? — спросила Нина, возвращаясь. — Вот если прямо стоять на кухне и деньги вперёд положить.

— Я думаю, у тебя есть сейчас хоть кто-то рядом или нет. Мать где?

— Да брось. Ответить стыдно, так и скажи.

— Стыдно.

Они поглядели друг на друга. Нина опустила наконец острые концы ножниц. Похоже, хоть на один вопрос Рита ответила как надо.

— Мать из дома не дойдёт. Она в мае шейку бедра сломала. Я сама ей скажу. Только не сегодня.

Она убрала ножницы в ящик и села за стол. У хлебницы отломалась дверца, и Нина отвела её руками, придерживая снизу. Между половиной батона и сухарём в два слоя бумаги лежал конверт. Нина принесла его к столу вместе с сухарём, убежавшим в складку бумаги. У Риты конверт был жёлтый, из упаковочной бумаги с неровным краем. Этот — белый, из почтового отделения, однажды уже надписанный и вывернутый наизнанку.

— В восемь с четвертью, до открытия вашего драгоценного магазина, — сказала Нина. — Я в это самое время руки мыла. Гриша говорит: «Если будешь хлеб резать, сперва вынь, а то разрежешь». Я ещё ответила: «Скотина ты, Гриня, ножи у меня тупые, ими даже деньги не порежешь».

Она потянула с конверта обвязанную вокруг нитку. От узелка остался белый след у неё на пальце.

— Считать станешь? — спросила Нина.

— Это его деньги. Чего ж мне их считать?

— Потому что я с утра уже трижды считала. Попробуй чужими руками. Вдруг их больше станет.

Сверху в белом конверте лежали крупные, гладкие, выгнутые по длине, как если бы побывали под ножкой. Тысячные внизу были мягче лоскутов, какие Рита подкладывала под молоток, чтобы не искалечить пряжку. Она разложила купюры, мельком приглядевшись к двум надорванным, сложила в уме.

— Миллион восемьсот сорок три тысячи.

— Письменно умеешь?

— Я не обсчиталась.

Нина подстелила под пересчитанную пачку белую бумагу. Теперь попросила жёлтый конверт. Рита хотела сказать, что в нём столько же. Цифру называл Паша. Ей почему-то понадобилось ещё несколько минут до того, как названное им и лежавшее в хлебнице сравняется. Она прислушивалась, как шепчет Нина. Нина приподнимала край каждой бумажки, будто заглядывала на следующую страницу.

— У меня миллион восемьсот тридцать три, — сказала Нина.

Рита заглянула ей под руку. Две десятитысячные пристали друг к другу короткими краями. Она провела ногтем, разлепила.

— Теперь так же, — сказала она.

Нина поднесла слипавшиеся уголки к свету. На одном осталась жёсткая блестящая полоска.

— Варенье, что ли.

Пока Нина разглядывала купюры, Рита вцепилась обеими руками в края клеёнки. Ей тоже хотелось, чтобы не сошлось хоть на десятку.

— С какой стати он это знал утром? — спросила Нина. — Ты хоть скажи, во сколько они собрались.

— Вечером. Они за пятничной выручкой в «Поворот» пошли. А она до самого закрытия менялась. Я два дня против входа сидела, смотрела, когда приходят с накладными. В половине седьмого там могли ещё три покрышки купить, а могли взять два золотника. Я сама ему это сказала.

— Кому?

— Мужу своему.

Нина сдула со стола крошку. Рита успела подставить под неё ладонь. Они обе увидели этот дурацкий жест. Нина вдруг почти легла на стол, уткнулась лицом в рукав. Звука не было, и Рита, зная, что это всего хуже, примостилась рядом на краю её табуретки. Попыталась обнять. Нина оттолкнула её всем плечом, но головы не подняла.

— Закрой сперва, — попросила она.

— Что закрыть?

— Хлеб. Он сохнет.

Рита вставила жестяную дверцу в нижние пазы, покачала, пока не села. При этом можно было смотреть в окно и видеть отражённую кухню. Нина по обе стороны от себя расставила деньги, словно боялась смешать их сгоряча. Между пачками осталась вмятина от локтя.

Когда она повернулась, Нина уже сидела прямо и запихивала ноги в ботинки, не расшнуровывая. Из прихожей взяла Гришину старую тужурку. Длинные рукава подвернула.

— Машину водишь? — спросила она Риту.

— Плохо.

— Это-то и я умею. А двигатель с толкача?

— Тебе куда?

— Муж меня две недели учил подъезжать к одному дому. По пять раз за вечер. Ни раньше не тормози, ни позже. Хоть ты там роди на этом асфальте. Теперь некому показать, что выучилась.

— На чём поедешь?

— Гришина у подъезда. Теперь ключи у меня.

Нина сунула белый конверт за пазуху, жёлтый оставила на столе. Рита подумала, забыла ли она его, и протянула руку.

— Так и оставь, — сказала Нина. — Вдруг зайдут. Пусть полюбуются, сколько стоит у нас один покойник по вечерним расценкам.

— Я с чужими деньгами дверь не оставляю.

— Ключ тебе дать?

— Газ сперва выключи под картошкой.

Синеватый язычок, которого при зажжённой лампе почти не было видно, исчез. Нина подала Рите ключ. Сама взяла деревянные ложки из кувшина у окна, выложила на стол и сунула жёлтый конверт в кувшин. Рита могла бы не смотреть. Но она смотрела.

Глава 2. На полдверцы

От Гришиной машины пахло грушами. Нина продала ящик груш на прошлой неделе, ящик вынула, а одну проклятую падалицу искала по всему салону дня три. Днём в машине становилось тепло, и вонь поднималась такая, что будто в ней делали повидло. Сегодня впервые запах показался приятным. Нина сунула ладонь между сиденьем и боковиной и тут же нащупала грушу. Не глядя выбросила её на газон. В траве что-то коротко хрустнуло.

— Чего стоишь? Не видишь дверцу?

Рита ждала у правой дверцы. Сумка висела у неё на согнутой руке так, будто Нина подобрала попутчицу на приём к зубному врачу.

— А ты открой, я и сяду.

Нина потянулась через сиденье и вытянула пимпочку замка.

— Ко мне надо ключом, а к тебе придётся рукой. Изнутри. В который раз…

Она осеклась. Не в который раз говорила Рите, а в первый. Это Гриша каждый раз напоминал, что купить надо новую личинку, и ездил за ней, и умудрялся приезжать с поездки с чем угодно другим — зимой попалась ему изумительная по тем временам вещь, китайский термос невиданно малого размера. Термос стоял на кухне, сроду не ездив с ними ни в какую поездку.

— Ботинки застегни, — сказала Рита. — А то шнурок под педаль загонишь.

Нина сдёрнула ботинки, закинула их за своё сиденье и выжала сцепление ногой в шерстяном носке. Холодно. Рита села и захлопнула за собой дверцу. Из дверцы на колени ей выпала пластмассовая ручка стеклоподъёмника.

— Сунь в карман. Боковый.

Ручка исчезла. Нина завела двигатель. Соседка Валька со второго этажа — редкой красоты женщина, похудевшая после рождения четвёртого, — смотрела сверху на машину. Она прижимала ребёнка к груди. Из-под пелёнки торчал маленький кулак. Валя на мгновение развернула его к Нине, заставила помахать. Она ещё ничего не знала.

На первом повороте Нина успела сбросить газ раньше, чем Рита втянула воздух. После этого стало легче. Поначалу ей казалось, что Гриша умел вести и разговаривать в одно время по какой-то серьёзной причине — больше видел или меньше боялся. Нет. Достаточно было раза три самому хорошо попасть в нужное место ногой, чтобы страх немного расступился и в него влезло слово.

— Я вчера сказала, что уйду от него.

— Что?

— Ты хотела узнать, есть ли у меня кто живой рядом. Я вчера сказала, что уйду от него к Новому году. Обои доклею и уйду. Он всё смеялся, что мне квартиру жалко бросать недоделанной.

— Могла и не рассказывать.

— Это просто. Ты послушала и вслух будешь знать. Больше никто никогда не узнает.

Нина поступала нечестно. На Риту это было похоже — нести в сумке то, что ей сунул муж, а потом ещё то, что подарила чужая. По-настоящему Нина хотела, чтобы хоть кто-нибудь спросил, так чего же она сегодня прыгала перед зеркалом с ножницами и зачем теперь везёт машину, если ещё вчера всё в жизни было решено. Чтобы можно было пояснить: коса эта была слишком тяжела. Просто шея заболела. Уйти и желать, чтобы он зашёл последним и вечно живым в прихожую, надел её правую перчатку и сказал: «Гляди, подходит», вполне можно было одновременно.

Попали за грузовую машину. Кусок брезента с кузова при каждом вздохе ветра вздымался и ложился. Гришина машина, тёмная от пыли зелёная «шестёрка», на пониженной передаче тряслась. Нина пропустила съезд в переулок и проехала ещё квартал.

— Ты двор-то не проскочила? — осторожно спросила Рита.

— Дальше заедем, чтобы вернуться. Только, чур, не хватай меня за руки, как Гриша.

— А он хватал?

— Раз рычаг показать хотел, локтем мне в скулу заехал. Сам больше напугался.

Нина свернула за грузовиком. Там кончилась улица с жилыми фасадами и начались ряды заборов, между которыми стоял один пятиэтажный дом. На первом этаже в кухонном окне женщина трясла над кастрюлей перевёрнутую банку. По стеклу, как по экрану, поворачивался и шёл обратно тёплый жёлтый свет. Ещё три дня назад, в последний урок, Нина, чтобы не смотреть на собственные руки, определила: у женщины есть муж, который ест у самого окна, есть дети, которые хватают дольки яблока с разделочной доски, прежде чем та уберёт их в миску. Она поселила в кухне целую семью, никогда не видев ни одного лица.

У второго подъезда место было занято мотоциклом с коляской. Нина объехала и поставила машину дальше, колёсами к кустам.

— К которому подъезжать учили? — спросила Рита.

— Вон деревянная рама оперта на лавочку. У этого. Сказал сперва прямо, потом задом в карман, чтобы правой дверцей к ступеням. А ты послушай, как хорошо без него у меня получается.

— Ты мне показала, что умеешь приехать ко двору. Я и так видела.

— Ходьбу тоже проверишь?

Они сидели без света. Сумерки давно стали твёрдой теменью, хотя сверху над крышами ещё угадывалась полоса. Обе слышали громкую перебранку в подвале. Что-то упало, что-то там перебрали с металлическим шарканьем и стихли. Потом на улице показался коренастый человек в свитере с белой полосой. Стёкла очков у него были такими толстыми, что в них всякий раз зажигались разные окна. В руках он нёс деревянную оконную раму.

— Правую держи! — крикнули снизу.

— Правую чего? Теперь обе правые! — отозвался он.

Нина сунула ноги в расшнурованные ботинки и выскочила помочь. Ей надо было с чего-то начать. Не спрашивать же у незнакомого прямо во дворе: «Кого здесь ждал мой муж?» А с рамой в руках есть о чём потолковать. Мужик в очках дал ей ухватиться за перекладину, и вдвоём они подняли раму к лавочке. Следом из подвала показалась старуха в горчичном зимнем пальто и с чулком вместо повязки на голове.

— Облокотить на стенку? — спросила Нина.

— Тут мужик-то найдётся на вторую раму? — близорукий сощурился в сторону машины.

— Да мы с подругой поднимем. Командуйте. Рит, иди сюда!

Они поставили одну раму на другую. На нижней вместо стекла оставалась тонкая бородка жёсткой замазки. Старуха провела по ней спичкой. Нине показалось, будет поджигать. Нет, она просто выбила оттуда маленького жука. Он вывалился ей на палец, и она сдула его со своего пути.

— Кому их? — спросила Рита.

— Кому надо, тому и есть, — ответила старуха. — Этот на верхние стёкла пенсию положил. А нижние умные люди завтра придут даром возьмут.

— К вам на зелёных «Жигулях» приезжал мужчина с женщиной, — сказала Нина, чуть не насмешив себя. — Женщина — я. Вот меня-то уж точно можете видеть. А мужчину ещё раньше одного не помните?

Старуха подняла на неё близко посаженные светлые глаза.

— Так это вы мне каждый вечер к окну задом? Мне потом говорят — у тебя нынче в доме автомобиль проживает. А у меня даже зятя нет.

— Ругали вы его?

— Чего ругать? Он останавливался, где просили, чтобы в форточку не коптило. Вежливый парень. Тебя-то что, в темноте стригли?

Нина прикрыла ладонью неровно обрезанные волосы. Тут Рита, осматривавшая вытертое место на перилах, вдруг сказала:

— Дома нету кого-то. Сколько вечеров он приезжал?

— Да вон Петька всё знает, — сказала старуха. — Он у меня вместо радио. Ты спроси, сколько раз в одном кресле старую занавеску из окна бросали, и сколько раз у соседа семена из чашки сдуло.

Петька в очках изобразил свист, умея это делать почти беззвучно.

— В прошлое воскресенье приезжал. С Семёном спорили. Я раму нёс, а они стояли в дверях. Семён мне рукой придержал, а этот отпустил. Вот всё и навернулось.

Рита посмотрела на него.

— С каким Семёном?

— Вот с таким, — ответил Петька и приподнял ладонь почти до плеча. — Больших я от мелких ещё отличаю. Сапожник. Опять несколько туфель по дороге растерял. В сумке тащил, а нести не умеет. Моя же мать пальто в сумку прятала не хуже министерского сейфа.

Старуха обдумывала, стоит ли ей обижаться. Рита тронула Нину за рукав.

— Ты видела Семёна?

— Видела, когда ты набойки с меня брала. Подобрал другую цену, чтоб я потом к вам вернулась. А что?

— Он мне за полтора месяца место обещал освободить. Сам себе говорил по ночам, что никак не может расстаться; мне говорил, что с августа будет новый хозяин. Потом с сентября. У меня на нынешней вывеске половина букв на честном слове.

— Ты хотела купить его мастерскую? — спросила Нина.

— Это Паша тебе сказал?

— Ты сейчас сама сказала.

Рита потянула её за собой. Толкнула обитую клеёнкой дверь подъезда; та неохотно сдалась. Первые ступеньки были при свете, дальше свет забирали тёмные почтовые ящики над поворотом. Нина не знала, зачем они идут внутрь. Сапожник к жильцам никоим образом не приписан. Рита сунула ладонь между дверью и косяком и подёргала стекло в верхней вставке. Потом присела, глядя на порог. Он был составлен из двух широких железных уголков, прибитых несильно; сбоку один поднялся, оставив щель, куда могла угодить подошва. Где заканчивается ржавая полоса и начинается засохшая земля, Нина не различала. Но вертикальную царапину на голубой краске заметила. Узкая. На высоте её бедра. Внизу ещё одна, двойная.

— Тебя куда он подводил? — спросила Рита. — Вылезь на улицу и пальцем покажи.

Нина произнесла первое, что пришло в голову:

— Вот к этому месту. На полдверцы.

— Что значит полдверцы?

— Чтоб открылась правая наполовину, а другая машина сзади могла проехать. «Смотри, Нюра, на полдверцы ближе».

Она произнесла его голосом, и в ответ откуда-то из глубины лестницы донёсся стук. Кто-то ударил твёрдым предметом разок, потом ещё и, вероятно случайно, задел перила. По железу прокатился щелчок. Рита дёрнулась было подняться. Нина загородила ей дорогу. От человека, которому можно было незаметно войти в своё жильё, этот женский допрос не убежит. Она хотела чуть подождать.

— Я в первой квартире живу, — сказала женщина сверху, с дальней площадки. — Можете сами рассчитать, сколько вам до меня ещё топать, прежде чем постучаться.

— Мы до вас не собирались, — сказала Рита.

— Тогда только за вами закрыть?

Показалась круглая рука, другая взялась за перила. Женщина спустилась наперёд боком, удерживая перед собой серый мешок и прикрывая собой его горловину. В свете оказались ведро, свёрнутое байковое одеяло и большая клеёнчатая сумка. Женщине было не больше сорока, но шла она, вполне можно сказать, за двоих. Остановилась перед двумя и кивнула Нине.

— Простите, я сейчас не останусь разговаривать. А вы всё съели?

— В каком смысле?

— Я Григорию горчичную капусту давала. Банка у меня из-под сахара. Мать вообразила, что в ней сахар дольше хранится, чем в остальных. Всё ходит, спрашивает.

Живой обыкновенный человек знал Гришу, называл его Григорием и спрашивал про посуду, которую можно было бы ей запросто отдать, если бы повернуть ключ и увидеть полки своего шкафа целиком. Нина вдруг вспомнила Гришу с банкой на коленях, как он вылавливал оттуда длинные капустные ломти голыми пальцами, пока она ругалась, чтобы не лил рассол на обивку.

— Он умер, — сказала Нина.

Женщина выпрямилась. Ведро столкнулось с решёткой перил, и она немедленно перестала на них облокачиваться.

— Я вам банку привезу, — сказала Нина, и это было самым страшным, что она сказала за вечер.

Та перевела взгляд на Риту, потом на закрывшуюся за ними дверь. У её левой сандалии ремешок едва заходил за пятку. Рита тоже туда глядела.

— Кто сказал, что умер?

— Ваша капуста была с укропом. Я Нина, жена. Вы сейчас мимо нас пойдёте или ещё поговорим?

— Я эту банку вам дарю, — ответила женщина.

Убрала левую руку с перил, перегородившую узкую дорогу, и прошла мимо, зацепив ведром карман Ритиной куртки. Дверь было ударилась снаружи, но Рита придержала её ладонью.

— Я её где-то видела, — сказала она.

— Я тоже. Здесь только что.

— Шутить тебе в самый раз.

— Ты мне назначь время, когда попроще будет.

Нина вышла на улицу. Их женщина шла прямо по проезду. Мешок и ведро её в темноте исчезли, виднелись только светлые волосы; с козырька на плечо Рите упала холодная капля. Нина увидела, как знакомый автомобиль, стоявший за мотоциклом, чуть подался назад. Паша не заметил её: у него в салоне горел свет. Стриженый затылок выглядел совершенно беззащитным, когда он поворачивался, чтоб пропустить женщину с ведром. Она обошла машину.

Рита тоже увидела. Уже подняла ладонь и, вспомнив, что он не мог случайно за ними сюда приехать, прижала пальцы ко рту.

Нина вытащила у неё из кармана выпавшую ручку от стекла.

— Не бросайся к нему. Становись сюда.

Они встали плечом к плечу в густой тени у стены. Нина поднесла ручку ко рту и крутанула, будто закрывала себе рот, как стекло в дверце. Рита вдруг выдохнула короткий смешок. Паша оскалился сам с собой, присел к ветровому стеклу, отъехал. Не увидел, как они остались.

— Обещала у меня ночевать? — спросила Нина.

— Да, когда звонила перед дорогой. Он нашёл бы мою куртку у тебя, если б догадался пойти домой.

— У нас всегда можно положить куртку без тебя.

— А почему он так хорошо знает, к какому подъезду ты приедешь?

Здесь-то настоящая дорога и кончилась. До сих пор Нина ехала туда, куда выучилась ездить за две недели вечеров; было несколько поворотов и привычная до боли остановка на полдверцы от порога. Дальше предстояло придумать самой. Она смотрела вслед мужу Риты и старалась вспомнить, какая из их банок из-под сахара. Ничего ей не дарили. Она принесёт.

Глава 3. Правая полупара

Ночью Риту разбудила капля. Она съезжала с крана на эмаль с таким отчётливым металлическим колоканьем, что вода представлялась тяжёлой, как ртуть. Рита потянулась за ночной рубашкой, висевшей у них дома поперёк спинки стула, и взяла рукой голую стену. Глаза открылись. Она лежала у Нины на раскладушке, узкой и неудобной, как магазинный прилавок, а на кухне действительно протёк кран. За первой каплей повисла вторая.

— Клади тряпку, — отозвалась Нина из своей комнаты.

Было ещё даже не утро. Рита смотала выстиранную мочалку, подсунула под струю. Будильник, спасённый из-под стола, где-то шелестел. После поездки у Нины от холода заболели пальцы; Рита растирала ей ступни и удивлялась детскому сходству всех ног с мокрыми, недавно распаренными подошвами. Рита даже ножницы достала, чтобы подровнять ей стрижку. Вдова легла спать, завернувшись в старую мужнину рубашку, будто страшилась рассыпать торчащие из коротких волос мелкие иголочки.

Возле тужурки висело Гришино выходное пальто с двумя клапанами. Из-под одного торчал хвост упаковочного шпагата. Рита хотела заправить и одёрнула руку. Хватит с неё чужих карманов.

Телефон стоял на полу, потому что на столике в углу Нина разводила рассаду. Рита на цыпочках добралась до телефона и набрала номер мужа. В трубке было тихо. Она тряхнула трубку, понажимала на рычаг и только тут увидела: телефонная вилка вынута из розетки. Нина хотела выспаться.

Нина стояла в дверях с одеялом на плече.

— Сама позвоню милиции, когда надо. Никто мне сегодня больше не позвонит. Мать?

— Муж.

— Пошли тогда.

— Куда?

— Домой к тебе. Узнаешь, спросит ли, как спала. Я на лестнице постою. Вы оба любите свидетелей за порог выставлять.

Посреди ночи Нина рассуждала так ясно, будто уже умылась и позавтракала. А колени у неё дрожали. Она переступила босыми ногами, и впервые за весь вечер Рита увидела: надо подхватить, сейчас упадёт.

— Постой сначала у меня на плече.

Нина разрешила. Они дотопали на кухню и добрались до стола. Сразу стало видно, что женщине просто надо поесть. На плите стояла картошка, которую так и не пришлось вчера попробовать. Рита поставила сковороду на огонь и нарезала клубни кружками. Захотелось соли. Нашлась дырявая солонка в виде какого-то военного деятеля с дырочками на погонах. Нина шевельнулась: