Вдовья доля

— Он мокнет, если с него прямо над сковородкой сыпать. Сыпь в руку.

— Прежнее место найдёшь? Скопилось у вас тут народу.

— Семь предметов. Шесть Адмиралов и один Генералиссимус. Последнего Гриша разбил и промеж адмиралов Лермонтова поставил, покупал нарочно. Лермонтов тоже в погонах. Не стыдись, у нас почти все в еде.

Ели прямо со сковороды. Нина взяла два поджаристых кружка, которые Рита отгребла к ней, а третий ловко стащила из-под Ритиной вилки. Так воровал сахар со стола маленький Денис, сын Ритиной сестры. Честно предложенный кусок он мог вовсе не взять, а краденый хрустел у него на зубах — одно удовольствие слушать.

— Я у себя сейчас из чёрного подберу, тебе идёт строгое, к белой рубашке. Подстричь бы затылок, а то сзади машинкам будешь зубцы продавать.

— А ты так и останешься в прыщах от клея? От девочек у тебя на руках ни кусочка.

— Я девочкой и была всё в этих прыщах. У нас в доме висела на стене собачья щётка. Отец называл её доктор. Я протягивала руку, и он объявлял, что сейчас придёт доктор. Кровь пустит. Тогда у меня разом переставало чесаться.

— Меня Гриша первый из всех людей умел не трогать, когда чешусь. Вот это напишите ему на памятнике.

От этих слов Рита не застыла с вилкой в руке и не стала оглядываться на прихожую; время для таких разоблачений пришло в обеих настолько естественно, как если бы печаль давно ждала, чтобы их накормили и дали ей внятно выговориться. За окном небо не светлело. Нина вынула из своего шкафа самую праздничную чистую простыню с салатово-зелёным краем и бросила её на раскладушку.

— Выбирай. Лечь дома или у меня. Только скажи, зачем возвращаешься, если пойдёшь.

— Проверить одну туфлю хочу.

— У твоего мужа столько женщин мимо прошли, что принесённая обувка о человеке тебе больше ничего не расскажет.

— Она мужская и правая. Пойди ложись.

***

Заднее стекло у Паши утром было опущено на палец. В машине сидел человек и спал с раскрытым ртом. Голова у него откинулась так, что виднелось нёбо и маленький блестящий отросток. Рита присела. Снизу через стекло человек был мало похож на её мужа, но это был Паша. У виска прилипли надломленные табачные листики. На шее, где кожа мягче, парикмахер оставил ему косую полоску коротких жёстких волос. Он не успел её сбрить.

Рита вставила в дверь свой ключ. Паша проснулся раньше, чем она успела провернуть.

— Ну чего? — выдавил он. Весь затылок кроме полоски от подголовника у него был красный.

— Домой доехал. Как трамвай. Чего же не вылез?

— Стерегу. Ходуном у нас двор по ночам ходит.

— У Нинки во дворе чего сторожил?

Он сел ровнее. Две руки его жили каждая в свою сторону — левая тёрла лицо, разгоняя по нему кровь и остатки сна, а правая полезла к рычагу под сиденьем, дёрнула его и подвинула всё сиденье назад. Паша спал, не откинув спинки, вытянув ноги под самые педали. Рита различила на подошве одного ботинка засохлую белую жвачку, и в голове успело родиться домашнее замечание, чтобы он посмотрел, какая дрянь у него на ноге. Она промолчала. Обычные слова так и лезли на защиту людей.

— Это вроде не у Нинки вы были, — произнёс он.

— Верно. Значит, видел.

— Вчера у магазина Семён показался. Говорит, за Гришей приехал, а машину не взял. Вот и думаю, как бы тебя туда не занесло. Я в том дворе Гришу с Семёном подбирал раньше. Ещё давненько.

— Почему ты возле мастерской не сказал мне, что там был Семён?

— Мало ли кто заходит в «Поворот»? Он же там был случайно. Сегодня суббота, загляни к нему сама. Мне бы с Валерой договориться про похороны.

— Я тебя спрашиваю, Паш. Зачем ты к дому ездил?

— У Семёна спроси, раз он сегодня работает. Только ты на часы свои погляди. Мы всю ночь не спали, у тебя глаза красные. У меня из них песок сыплется.

Он взял её кисть снизу, осторожно освободил ручку и открыл дверцу. Рита отступила. Паша выбрался наружу, оставив на обивке две мелкие табачные крошки.

— Дай сзади. Туфлю вчера положил куда?

— Отвёз.

— Мне нужен был образец.

— Вы теперь по нашей туфле образцы снимаете?

Он смешно посмотрел на неё при слове «нашей». За чужое добро он отвечал по-хозяйски, зато собственного мог не хватиться. Рита распахнула заднюю дверь. На полке, где стояла собачка и где ещё вчера ехала правая мужская туфля, остались две белёсые песчинки. Она провела по ним пальцем. Мелкие, тяжёлые. От строительного раствора.

— Обошёл ты дом с парадного, — сказала она. — И кого надеялся там увидать? Паш, двенадцать лет из-за тебя мне никого не надо было бояться. Даже если сам ни черта не мог сделать, хоть было у кого спросить, как дальше поступим.

Он потрогал средним пальцем табак, прилипший к виску. Потряс кистью, от прилепившегося листика не отделался. Поднёс руку Рите. Она автоматически сняла листик и растёрла между пальцами. Сколько лет она будет совершать всякие такие телодвижения, даже если больше не закроет за ним ни одной двери.

— Давай сядем оба, — попросил он. — Замок щёлкнет, никто к нам не подойдёт.

— Мне надо стоя послушать.

— Нина за убыток с тебя спросила?

— Нет. Нина мне сказала, что вы ей дали точно такие деньги, какие Гриша дал ей ещё до работы.

Паша никак не выказал удивления. Тронул замки, прошёл вокруг машины и вернулся с того же места, будто прятался за её узким кузовом и подглядывал оттуда за Ритой.

— Мои пересчитали? Или я цифру тебе уже называл?

— Посмотри на меня. Не маленький. Тут у нас двое, я пойму, кому ты говоришь.

Паша поднял глаза.

— Раз отнесла, Нина их и получит. Говорю тебе: столько, сколько я через тебя прислал. Это её.

— Там в обоих по миллиону восемьсот сорок три. Просто так, с неба две одинаковые суммы свалились. Ты это тоже знал?

— Не знал, что Гриша свои дома оставил. Думал, распорядился ими по-другому. Больше с меня нечего брать, Рит. Всё, что привёз, тебе отдал.

Сошёл бы хоть один человек с лестницы. Столкнулся бы с ними, сказал что-нибудь. Сколько времени они уже разговаривают на самом ходу во дворе под окнами? Дворник веником не прошуршит, соседский пёс не выскочит. Было совершенно пусто.

— Ты его видел мёртвым?

Вот чего Рита не спросила вечером. Он ответил не сразу, и Рита успела с невозможной, вырвавшейся из старого кино надеждой представить, как ещё там что-то можно было изменить.

— Да. Видел. Кровь на рубашке. Сидел, будто ждёт, пока к нему подойдут, а там уже нет никого, голову у него держать некому. Ходил я в одну сторону, а после всю остальную жизнь буду в другую ходить. Не ездил он в больницу.

— Кто подтвердил?

— Скорая приехала. Я из переулка видел, как снимали пустые носилки. Кто сообщил Нинке, знаешь?

— Нет.

— Тимофей. Попросился к жильцам в магазинном доме позвонить. Им там всем этот Плоткин свой. Половине города помог с мотором, половину на вокзал подвозил. Они его не выставят. И мне тоже следовало к ней сходить, а я решил тебя послать. Не жалею. Ты лучше меня у людей в счёт идёшь.

— Не у всех.

Рита сунула руку под переднее сиденье справа. Паша откинул дверь шире, потому что видел, как у неё пальто попало под нижнюю кромку. Под сиденьем нашлись пластмассовый стакан, заводская бумажка с перечнем запчастей и собака с оторванной шеей. Пружина, на которой она кивала, высунулась острым клювом. Рита забрала игрушку. Эту собаку они нашли семь лет тому в только что купленной машине, из прошлой жизни белых «Жигулей» она переехала в их собственную. С первого же дня Денис, тогда ещё грудной и весь состоявший из ладошек, хватал её за нос, и от кивка у ребёнка лились по щекам слёзы восторга.

— Я починю.

— У меня она хоть в машине сломалась, а у тебя опять будет в серванте в целости стоять.

— Дай хоть зверю шею поправить. Ты же её так и оставишь свёрнутой, пока я не возьмусь.

Зря сказала. У него отец повесился, когда Паше было семнадцать, и выражения про шею в доме они употребляли с осторожностью, даже когда спорили про куриный суп. Она сама испугалась своего голоса. Паша сунул под капот руку, будто собрался проверять масло, и закрыл крышку, так ничего и не сделав.

— Ты домой-то зайдёшь?

— Воду выпью. Переоденусь. Пойду в работу. Там мне тоже должны.

— Я тебя довезу.

— Если не уснёшь, как в первый раз за рулём.

Это уже была домашняя шутка, лёгкая, как щелчок по лбу. Паша улыбнулся. Рита рассердилась, сама на себя, потому что всё-таки умела его пожалеть, и очень хотела опередить это дело своим упрёком, чтобы под ним не краснеть.

Над ними наконец открыли окно. Пожилая женщина в синих заколках высунула руку с надтреснутым зеркальцем и водила им над двором: так она каждый день искала своего выгулянного старика, потому что не могла перегнуться через подоконник. В зеркале зажглось небо; женщина приблизила его к собственным глазам и увидела Риту.

— Риточка! Мой не проходил?

— Михал Михалыч ещё кофе дома пьёт. Вы бы его сперва на кухне поискали!

— Да. Он это может.

Рука скрылась в окне, через мгновение оттуда донеслась громкая перебранка двух совсем ещё живых людей. Паша тряхнул головой. Рита забрала домой собаку, а за чистой курткой пошла одна.

Глава 4. Деревянные ноги

В субботу к Ритиному окошку всегда хватало желающих. За неделю у людей собирались оторванные подошвы, незамеченные в спешке, и нужда выходить куда-нибудь нарядными. В это утро у дверей мастерской их ждала целая семья из троих. Отец с матерью стояли, переминаясь, а мальчик по их команде поднимал то одну ногу, то другую. Мать ловила его за щиколотку и выворачивала подошвой к окошку. Стекло над окошком запотело от дыхания.

— Это деревянную ногу можно крутить как угодно, — сказала Рита. — Садись, мальчик. Маме с папой вон скамейка.

Пока усаживались, отец так ни разу и не заговорил. У него губы посерели от холода и подёргивались. Родителям на двоих едва ли было сорок пять. Мальчик был похож на них обоих сразу и слушал всякое слово, даже если взрослые его не слышали. Рита поставила у него перед носом коробку с колодками. Когда он рассмотрел их, она вынула первую, деревянную, безобразную на вид, с откидным носком.

— Твоей ноге сестра. Надо оставить обе на денёк. Заботиться об их судьбе будешь сам или мама выдаст тебе доверенность?

— У нас других нет, — сказала женщина.

— Так сразу и говорите. Час у тебя? Ставь обе ноги на газету, а я буду делать по одной. Маме, если есть другие хлопоты, придётся расходиться по ним.

— Тут и будем, — сказал отец.

Через полчаса ребёнок стоял раскрасневшийся у верстака в одном носке и в одном почти совершенно исправном башмаке. Рита успела зачистить края, подмазать и прикатать на втором подмётку — не бог весть какая вечная починка, зато парень свободно дошлёпает до дома. Его мать копалась в кошельке. Кошелёк был круглый, в виде собачьей головы с глазами из белых заклёпок. Рита засмотрелась на собачьи уши и пропустила вопрос.

— Мы спросили, сколько. А за оба башмака сколько будет?

Рита записала плату мелом на доске, вычла за материал, который остался у неё со старого заказа. Мать мальчика протянула деньги. Рита уже потянулась за тетрадью, когда за спиной у неё впервые с самого утра звякнул боковой засов. Пришёл Семён.

Семёну Костину недавно исполнилось шестьдесят, а с виду он был тот же, что двадцать лет назад, когда Рита впервые увидела его за этим верстаком. Длинный верх губы, пустые виски при курчавом затылке, уши небольшие, очень чистые, будто мама хозяина каждое утро принимала по ним работу у него самого. Снизу на левом ухе сидел лишний катышек мяса. Первое, чему обучилась в этой мастерской Рита ещё девчонкой, это глядеть куда угодно кроме того уха, пока человек разговаривает. Он сам про своё ухо ничего не хотел знать, и другие не должны были ему о нём напоминать.

— Не спеши ты их обувать, — сказал Семён. — Ты стельку вынула? Вынь, покажи меньшому. Скажу, чем он дома может заниматься вечерами.

Снял с полки другую колодку. На эту натянули кожу и по краям выбили столько мелких гвоздей, что она казалась одета в мурашки.

— У тебя, малой, дома бумага есть? Чиркать разрешают? Вот посмотри, если следующим летом эту пару носить нельзя будет, ты на бумаге две свои ноги нарисуй, мать у тебя подмётки подпишет, год и месяц. Должен же человек собрать всё своё хозяйство за жизнь. Первый зуб не выбрасываете?

— Куда он его дел, мы так и не знаем! — обрадовалась мать.

— Я его под шкаф мышам кинул, — ответил мальчик.

Семён кивнул, соглашаясь с его условиями, и наклонился. Поднял с пола выпавший за его спиной обрывок шпагата и аккуратно затянул им Ритину рабочую штору до половины окна. Ребёнок встал на две ноги. Обмен денег состоялся. Отец откашлялся, благодаря Риту и дело вообще, и вся семья вышла на улицу, где по-прежнему имело смысл поспорить, пойдёт ли с неба дождь.

— Суббота, — сказал Семён. — Пять минут поправить носок, а ты заводишь армию с колодками. Люди не любят, когда ждут.

— Вот и я не люблю ждать. Продаёшь ты мне место, как мы договаривались?

— А ты почему спрашиваешь в субботу?

— Потому что в апреле говорил мне про август. Потом сказался осенний спрос. Теперь уже вчера соседка по лестнице надела зимнюю шапку, и я тебе в последний раз говорю — либо с тех пор, как уговор был, ты решил оставить меня девочкой у себя, либо обойди все четыре стены, забери своё добро, а я тебе завтра принесу сколько набрала.

— А ты себя тут за эти годы кем считать стала?

— За ту, кто делает твою работу. У кого гвозди с утра звенят, а у кого сердце в полдень не болит.

Семён сел за свой верстак. На столе перед ним висела тяжёлая гибкая лампа, которую он вытирал раз в неделю, а красил ежегодно. Слоёв краски вокруг выключателя набралось столько, что стоило утопить до щелчка указательный палец, и на нём отпечатывалось кольцо. Семён включил лампу и выложил на стол тёмную круглоносую туфлю.

Первым делом она увидела две медные шпильки. Одинаково близко к носку. Между ними шёл рубец от его любимого способа клеить кожу с натяжкой по сырому месту.

— Когда успел взять её у Паши? — спросила Рита.

Он поглядел на неё сквозь часовую лупу, зажатую в глазнице, и глаз у него вдруг сделался огромным.

— Какого Паши?

— Паша тебе её привёз.

— Это ты по двум гвоздям решила?

— Не гримасничай, мы уже видели друг друга в подобном положении. Паша. В белых «Жигулях». И вчера у «Поворота» тоже он тебя видел.

Семён убрал лупу и перевернул туфлю носком к Рите. Возле подъёма разошёлся шов.

— Витька с рынка приносил. Для деда его делаю. Семьдесят два года, на правой ноге три пальца, а на левую опирается ещё хуже. В носок вкладыш ставлю. Не нашёл подходящего, вот и вернул пока одну.

— С Гришей виделись вчера?

— Ты мне деньги считаешь или свидетелей из меня хочешь?

— У него и у Паши вчера оказалось по миллиону восемьсот сорок три тысячи. Заранее сосчитали. Мы с тобой когда свои бумажки считали, помнишь? Мы ещё пятьсот рублей потеряли. Ты уронил их между двух ящиков и не дал мне поднимать, сказал, пусть мастерская сама себе хоть однажды заплатит.

— При чём тут наши бумажки?

За шторкой начинали собираться люди, они увидели только Ритину рыжевато-светлую макушку и жалобно шкрябали в доски окошка. Кто-то принёс башмаки в газете. Сквозь стекло был виден мокрый отпечаток подошвы на бумаге.

— Я у тебя попросила мастерскую, — сказала она. — Думала, твои деньги уйдут на то, что ты себе давно хотел. Сыну квартиру, себе дачу, сотруднице нормальный расчёт. Тогда я понимаю. А если ты даже сейчас договориться не хочешь, возможно, тебе этого места уже и не продать. Из-за него Гришка своей кровью умылся?

Семён слушал, не поднимая головы. Было слышно, как, пока она говорила, он, сначала медленно, потом уверенней орудовал шилом, прокладывая дорогу через надорванную кожу ботинка.

— Какая тебе разница, почему я что делаю, — сказал он. — Если у тебя с утра со мной кончился уговор, это лучше, чем если ты его под вечер расторгнешь. А если надо чужое узнать, спроси прямо. Такой был у меня сын, что я ему квартиры не покупал. На дачу мне за два месяца никто из клиентов не носил картошки. Единственная сотрудница год, как знает, где лежит запасной ключ, и до сих пор сама спустить штору с ровного места не может.

Он оставил шило торчащим в туфле. Свернул газету, которая лежала между ними, в узкую полоску и достал из кармана коробок спичек. Взял спичку, покрутил её в руках. Не закурил, как и всегда. Отвык за пять лет, а добрая привычка занимать пальцы в разговоре осталась.

— Там у магазина была девушка в порванных чулках, — сказал он. — Ты не знаешь, как её зовут?

— Я не знаю, кто где был. Девушка в порванных чулках! Сам ты как туда попал?

— Обыкновенно, через дверь. Да не в магазине я был. Уже по выходе увидел. На коленке у неё вот такой кусок повис. Пока мне наливали воды, она подошла и искала, где телефон у людей попросить. А могла на свою сторону пойти. Как если бы знала, что ей откажут дома. Я ей сказал: тут рядом есть, на углу, а она даже не обернулась. Не услышала. Как про тебя одну говорят, когда не слышишь.

— Я тебя отлично слышу.

Указывая на воображаемое порванное колено, Семён вынул шило и подал Рите туфлю. Она сразу подцепила нитку, как делала с детства, подхватывая его работу на полуслове. За шторой заворочались. Рита наконец открыла окошко. Там уже стояли четверо. Первая женщина держала за голенище снятый полусапожок.

— Здравствуйте. Сегодня ремонтируем хоть что-нибудь?

— Сейчас займусь и вами. Садитесь пока.

***

В обед в мастерскую сунулся молодой парень. Воротник пальто у него был поднят до носа, у горла узкой полоской виднелась ссадина после бритья. Рита открыла окошко. Парень глянул сквозь неё и крикнул в глубь мастерской:

— Семёныч! Тебе велено выйти!

— Не коверкай, у нас Семён Андреевич, — сказала Рита.

— А я тебя не знаю?

— Вот у Семёна Андреевича теперь и спроси.

У входа появилась Нина. В Ритиной чёрной кофте с узкими лацканами, с ровной стрижкой на схематически красивой голове она была похожа на картинку, наклеенную в парикмахерской на зеркало. Она с удовольствием поглядела на двух сильных людей, разговаривавших друг с другом, словно из плохого рупора, и очень спокойно взяла у парня из рук ресторанную салфетку, в которую было завёрнуто что-то небольшое и довольно увесистое.

— Давай, раз пришёл, я передам, — сказала она.

Человек послушно разжал ладонь и двинулся было за ней, прежде чем вспомнил о том, что владеет собственной волей. Нина уже вскинула крышку прохода в окошке и зашла за Ритин верстак. Парень схватил её за лацкан. Кофта хрустнула.

Рита смахнула его пальцы, ударив по ним гибким кожаным ремнём, на котором правили ножи. Ремень щёлкнул, и рука отлетела от Нининой груди. Парень вздыхал, сперва тихо, потом громко, и смотрел на руку, будто её отдали ему дети от другого отца.

— Ты как себя ведёшь, — произнёс он. — Это я ей дал?

— Ты, — кивнула Нина. — Повернись вот сюда, посмотрим воротник. Он у тебя кривит. Ты постыдился бы так к женщине идти.

Семён вышел из подсобки. Увидев его, парень ушёл совершенно бесшумно, что-то сказать хотел уже из самой двери, только жара в него не хватило. Рита положила ремень на гвоздь у верстака. У Нины на кофте выдралась петля, пуговица оставалась пока на месте, но нить из петельной обмётки ползла по всей длине лацкана, как выпущенная из шва рыбья кость.

— Я надеюсь, ты не считаешь, что теперь спасла мне жизнь, — сказала Нина.

— Я отбивала свою выходную вещь. Дальше хоть выброси. Не тебе её вышивать.

Семён развернул салфетку. В ней лежала не запчасть, как ожидала Рита, а коричневая стоптанная кожаная сандалия с застёжкой на пятке. В подошву, застряв между кусков протектора, вошла белая косточка от сливы. С годами она стёрлась вместе с резиной; такой ровной и была дорожка возле большого пальца.

Нина подняла глаза.

— Это же не моя, — сказала она. — Вы её кому-нибудь в спальню поставите, и он страшно, должно быть, обрадуется. Можно я возьму попить?

Сандалию она знала. Рита увидела не по её лицу, а по тому, как Нина подала туфлю не Семёну, протянувшему ладонь, а Рите. Именно такую можно было вспомнить на женщине с ведром, которая приходила вчера к лестнице; не из-за формы и цвета, а из-за короткого, выступающего за пятку ремешка.

— Зачем её тебе принесли? — спросила Рита у Семёна.

— Чтобы починил.

— Одну? Человек с полупарой весь город прошёл. Руки дрались. Я за этот ремешок возьму столько, что от одного угла до другого ты без сдачи не доедешь. Живые люди такого курьера для починки застёжки не ищут.

— Ты небось и по воскресеньям за прилавком стоять станешь, — сказал Семён. — Всё тебе считать.

Он взял сандалию и ушёл с нею в свою кладовую. Коротко треснул шов. Потом Рита услышала шелест бумаги и тихое ругательство.

— Поверим ему? — спросила Нина.

— В одном поверим. Он её ждал.

Глава 5. Чёрный сахар

Мать Нины разговаривала с дочерью при Рите так, как разговаривают в большой примерочной, где занавесок только две, а народу переодевается десятка два. Вполголоса спросила, все ли пуговицы на чёрной кофте на месте, и на всю квартиру зашумела, когда выяснилось, что Нина не привезла с собой тонких тёмных чулок. Из обронённого дочерью «на понедельник» она уже всё поняла. Но хотела, чтобы ей сказали прямо.

— Если уж вы меня к столу сумеете поднять, чего же на кладбище нельзя? — спросила мать.

— Погоди, мам. Про какой стол ты говоришь?

— Люда с Надей всё твердят: «Когда поминать будете, мы тебя к столу посадим». К столу я сама сяду. А с третьего этажа кто снесёт?

— Снесём, — сказала Нина. Сняла с тумбочки коробку и начала выкладывать цветные пластмассовые вешалки. — Ты только скажи, что расслышала меня. Гриша умер вчера вечером.

Мать ещё секунду держала свою улыбку. Рита увидела, как у неё зашёлся правый глаз и стянулась к носу постаревшая коричневая щека. Потом женщину согнуло над одеялом.

— Нин, ногу мне поправь. Опять пятка набок съехала. — Мать подтянула одеяло. — Он в четверг заходил. В коробку загляни, под вешалки.

Вместо платьев на вешалках были мотки пряжи. К каждой вешалке была приколота бирка с образцом пряжи. Это была работа Нининой мамы до болезни, и до сих пор к ней носили распутывать залежавшиеся по шкафам шерстяные клубки; квартиру она занимала угловую, светлую настолько, что даже с малыми глазами осенью тут можно было различать чёрные шерстинки. Рита между розовым и зелёным увидела тёмно-красный моток. В самый раз на шарф мужчине, у которого кожа белая, волосы русые и зимой белеют губы. Она спохватилась и сердито отвернулась. Нельзя с самого утра решать, достаточно ли любишь своего мужа, чтобы не дать ему отправиться другой дорогой, а после обеда уже мысленно завязывать ему шарф.

Нина достала из плоской коробки небольшую жестянку, кое-как завёрнутую в платок. Чёрной икры на старой смятой крышке давным-давно никакой не было, а осталась цена вдоль заводской звёздочки, из такой древней жизни, когда её кто-то за такие деньги ел. Внутри жестянки лежало жидкое и тёмное. Рита принюхалась. Болтушка от кашля? До того не хотелось, чтобы в этой банке опять обнаружилась какая-нибудь тяжёлая память.

— Жжёнка, — сказала мать, вытерла губы уголком одеяла и подняла глаза. — Делал, как отец твой. Брал на ложечку сахар, жёг на газу, лил воду. Я сама не могу стоять. Ты всё бежишь куда-то, потому тебе никогда в жизни ничего не поручали. Так вот, ты оставь себе банку, а жжёнку дай сюда.

— Рита, меня сейчас тошнить будет.

— Потому что вид нехороший, — по-прежнему деловито сказала мать. — А запах? Дух! Я тебе ещё скажу, если надо поплакать, пойди во вторую комнату. Там подушка мягче.

— Меня не от неё тошнит. Где он жёг? Прямо здесь?

— Зубами щёлкать не надо. Он на кухне сидел. Я из этой комнаты всё вижу, если малую створку откроете. Мне положил полотенце на колени, чтобы не холодно было. Хорошо, что ты мне сказала до их прихода, а то из сорочьего базара можно всё узнать, кроме того, что тебе надо.