Рассказы

Как-то на трамвайной остановке маму Аню окликнул какой-то мужик:

- Аня! Помнишь меня, детдом?

И как она рванула от него, волоча маленького Антона за руку. Не захотела вспоминать.

Она в конце шестидесятых, по-тихому крестила Антона с братом. Маленький подвиг это был по тем временам, ибо комсомолкам сие не разрешалось. Оба раза в обед убегала с завода и крестила. Видимо заранее договаривалась с батюшкой. И молчала мышкой. Но Антон знал где у неё их крестильные крестики лежали. Простые такие, алюминиевые, на синей тесёмке.

Мама Аня всех своих любила, но что такое хорошо, а что такое плохо, она знала по-своему. А на чужое мнение по этому поводу ей было наплевать. Запросто могла пройти по карманам насчет денежной неучтёнки и сигарет. Могла без спроса сдать в комиссионку отцовский выпрямитель и т.д. Но все её тоже любили.

Мама Аня на четыре года моложе бати. Антон и Женя у них поздние дети. Еще был первый, Павлик, но в пять лет он умер от неизлечимой болезни. Как родители это пережили и остались вместе, Антон не представлял! Видимо просто любили друг друга, вот и остались.

Бабушка Дуся

Батина мама - Евдокия Матвеевна, Дуся. Она умерла, когда Антону уже было семь лет и он собирался в первый класс! Поэтому он помнил её достаточно хорошо.

Дуся не вынесла смерти первого внука - пятилетнего Павлика, и что-то в ней после этого сломалось. Она сильно похудела, начала заговариваться, перестала узнавать окружающих, бросалась на них и признавала только батю - своего сына. Пальцы на её руках скрючились и стали сильно дрожать.

Кормил её батя с ложечки. Сама Дуся удержать её уже не могла и ела мало, без аппетита. Но в больницу её не отдавали, своя же, родная, и Дусина железная кровать до конца её жизни стояла в кухне их первой однокомнатной квартиры.

Эту квартиру батя получил, работая на стройке. Тогда так можно было получить квартиру, и очень даже просто и быстро. Завод строил много жилья для своих рабочих, и если было нужно получить квартиру побыстрее, люди на год отрывались от станков, где очень прилично зарабатывали на сдельной, и шли работать разнорабочими на стройку.

И вот как такое бывает?! Дуся же столько вынесла...

Голод в деревне, после которого её муж Гриша, отличный штукатур, бросил хозяйство и двинул с семьёй в город, спасаться. Здесь они и встретили воскресенье 22 июня 1941 года. Гришу забрали на войну мгновенно и Дуся с двумя детьми-подростками - батей и его сестрицей Машей, без каких-либо средств к существованию зимовали в землянке. И не одни они. А морозы той зимой стояли под сорок. И только когда весной 1942-го на Гришу пришло извещение-«похоронка», Советская власть выделила вдове погибшего воина каморку в заводском женском общежитии и устроила её туда работать вахтёром и уборщицей. И это было огромное облегчение!

***

Война закончилась. Семья переехала в большой барак, построенный пленными немцами, и заняла там целых две комнаты. Такие бараки немцы строили быстро, засыпая дощатые стены угольным шлаком из заводских печей для разогрева чугунных слябов. Вода из колонки, туалет и дровяная сарайка во дворе. Красота!

Дети выросли. Маша вышла замуж за капитана-фронтовика Николая Николаевича, намного её старше. Он увёз молодую жену на край света, на только что отвоёванные у японцев Курилы. А батя после окончания семилетки пошёл работать учеником слесаря, и в 1949-м году его призвали на флот.

Когда он приехал домой в отпуск, честно выиграв его у замполита «Флотского экипажа» в шахматы, вот тогда-то и присмотрела ему Дуся невесту - фрезеровщицу Аню, девушку красивую, серьёзную и не подверженную разгульным общагинским нравам.

- Анечка, - улыбаясь, Дуся позвала к себе на вахту девушку, только что вернувшуюся со смены, - А к тебе пришли!

Аня удивлённо вскинула брови, она никого не ждала. И вдруг...

За вахтой поднялся во весь свой богатырский рост и пошёл к ней навстречу, протягивая руку с букетиком ромашек, стройный темноволосый красавец в ошеломительной морской форме: в белой фланелевой рубахе с полосатым «рябчиком» на груди и синим воротником-гюйсом с тремя пенистыми волнами по краю; с погонами старшины первой статьи на плечах - по три золотых полоски на белых квадратах; в широченных клешах, перехваченных на бёдрах чёрным кожаным ремнём с сияющим якорем на массивной бронзовой бляхе: в белой бескозырке с красной звездою и золотыми якорями на двух чёрных ленточках с надписью золотом «Тихоокеанский флот»!

«Ассоль зажмурилась; затем, быстро открыв глаза, смело улыбнулась его сияющему лицу и, запыхавшись, сказала: — Совершенно такой.» (А.С.Грин. Алые паруса)

Так и Аня. Только в отличии от Ассоль, она молчала, замерев от такой красоты.

- А это мой сын! - сказала Дуся. - В отпуск приехал. Пойдёшь с ним в кино?

Аня молча кивнула, приняла букетик, и они с батей пошли в клуб, где в тот день крутили «Секретную миссию». Так и началась их история любви. Через две недели батя уехал дослуживать в Совгавань, а Аня, собрав свой невеликий чемодан, переехала из общежития к Дусе в барак. Вдвоём ждать любимого веселее!

Так они много лет вместе смеялись и варили варенье.

***

Родители боялись оставлять маленького Антона с больной бабушкой, мало ли что, и поэтому с утра водили его в детский сад, забор которого выходил прямо во двор их дома.

В садике было хорошо. Там детей вкусно и сытно кормили, играли с ними, но дома было лучше! И как-то по зиме, Антон, в цигейковой шубе на крючках вместо пуговиц и в валенках, на прогулке мгновенно протиснулся между прутьев забора и задал стрекоча в направлении родного подъезда. Бедная воспитательница, на глазах которой и совершился дерзкий побег, покричала ему вслед, пометалась вдоль забора, до этого считавшегося непреодолимым, и подняла тревогу. И правильно сделала, все знали, что сейчас у Антона дома только больная бабушка.

Антон же, поднявшись на свой шестой этаж, попинал валенками в дверь квартиры и громко прокричал:

- Эй, Дуся, открывай, это я пришёл, Антон!

Дверь открылась, он вошёл, дверь закрылась и больше не открывалась, несмотря на мольбы трёх преследователей шустрого беглеца - воспитательницы, заведующей детсадом и вызванного ими милиционера.

Через час, когда с работы по звонку приехал встревоженный батя и открыл двери в квартиру своими ключами, его глазам предстала такая картина...

На кухонной табуретке стоял Антон, распевая какую-то весёлую песню. Его валенки и не до конца расстёгнутая шуба, видимо попросту стянутая через голову, валялись на полу. А вокруг него металась озабоченная бабушка Дуся, пытаясь с ложечки (!) покормить его кашей.

Дед Гриша

Деда Гришу Антон нашел совсем недавно. По извещению-«похоронке». Осталась она, проклятая желтая бумажка. После бабушки Дуси так и лежала в её старых бумагах.

Погиб Гриша в феврале 1942 года «...в районе села Спасская Полисть Чудовского р-на Ленинградской области». Рядом с печально известным Мясным бором. Это там, где Вторая ударная армия полностью легла в болотах.

Поехал Антон туда на машине деда Гришу искать. Нормально доехал до тех мест. Сначала по обелискам смотрел. Аккурат, в начале мая это было. А обелисков там… И везде их мыли и красили. Машины стояли рядами. Со всей России, из Украины, из Казахстана. Везде люди, люди. Своих приехали навестить перед Праздником.

В общем, по обелискам он Гришу не нашёл. Аж в глазах замельтешило, сколько там фамилий на пилонах. И так еще, таблички на газонах.

Поехал он тогда в Трегубовскую сельскую Администрацию, где ему сказали, все тамошние воинские захоронения стояли на балансе. Встретился с председателем. Вернее, он сам к нему на «Ниве» приехал по звонку. Мол стойте, где стоите, я сейчас к вам подъеду.

Ну что сказать… Антон и не видел таких чиновников больше нигде. Все в этой Трегубовской сельской Администрации... такие. Всё аккуратненько у них, каждый человек на учете. Два часа они искали Гришу по своим спискам. Не нашли! Все расстроились конечно.

- А не расстраивайтесь, - говорят ему, - Пишите заявление, прикладывайте к нему копию похоронки, мы пошлем это всё в военкомат на проверку и увековечим вашего Гришу. Наши поисковики до сих пор по сто пятьдесят - двести человек каждый год с болот поднимают. Это уже считайте две полных дивизии подняли. А сколько там ещё лежит…

Так он и сделал, написал заявление и уехал домой! Через месяц ему пришло официальное письмо с фото.

Ну и вот он теперь, их родной Григорий Степанович, «уроженец села Прокофьевского, Казанского р-на, Омской обл.». Золотыми буквами прописан на белом мраморе красивейшего мемориала «Любино Поле» в Новгородской обл. На новых плитах, рядом с такими же красноармейцами, недавно найденными поисковиками или установленными по похоронкам. Уже и не по алфавиту.

И теперь Антону есть куда приехать - помянуть деда Гришу.

Отец Модест

Сам Антон человек верующий, но воцерковлён относительно недавно, семья не была религиозной. За пять минут его воцерковили.

Когда батя ушёл из жизни, Антон переживал страшно. В общем, запил он с горя, чего уж там трезвенника из себя корчить.

Как-то ехал он в город с дачи, после трехдневной встречи с алкоголем. Дела уже не ждали. Увидел, на трассе стрелка самодельная - направо, «Храм».

«Надо же, тысячу раз здесь ездил, а стрелки не видел» - пронеслось в голове.

Дальше, всё на автомате, как кто-то другой руль крутил. Повернул Антон в небольшой поселок, а там на площади деревянный Храм. Зашёл внутрь. Пусто, служба уже закончилась. За прилавком со свечками стояла женщина:

- Чего вам?

Но приветливо спросила, без агрессии.

- Да я и сам не знаю. Вот отец умер, может панихиду заказать?

- Подождите, сейчас отца Модеста позову, он еще не ушел, по-моему, - вышла из-за прилавка женщина.

Она вернулась и через минуту из алтаря вышел старенький благообразный священник. Он взял Антона за руку, подвёл к поминальному столику и сказал:

- А давай за твоего папу помолимся. Как его звали?

- Да я не умею...

- А ты просто стой, да подпевай, там несложно.

Отец Модест зажёг свечи. Размахал кадило. Еще служка подошел. Он при Храме жил, шибко верующий. Про него говорили, что у него свой личный Иисус Христос, индивидуальный. И они втроем отслужили самый настоящий заупокойный молебен по бате.

И что-то в Антоне тогда щёлкнуло. И потом пять лет как заведенный ездил к отцу Модесту - и на службы, и домой. Ясное дело, не с пустыми руками. Ограду новую, кованную, вокруг Храма поставил, аналойчики новые дубовые справил под иконы, и много ещё чего нужного в Храме сделал.

А потом отец Модест умер и из епархии прислали молодого, но о-очень активного настоятеля с четырьмя детьми. А когда у тебя четверо детей, ни до кого тебе дела больше нет, чтобы ты не говорил. Проверено! Деньги, деньги и только деньги!

И на том походы Антона за благодатью закончились, и этому были причины. Теперь только так - захотел помолиться, сходи помолись, на службе постой, свечки поставь, записки напиши, в кружку положи. И всё, никаких близких отношений с клиром. Целее будешь… и богаче.

Дед Сима

Сима - родной дед супруги Антона, но давно уже их общий. Семён Иванович. Настоящий герой, вся грудь в орденах и медалях! Артиллерист, зенитчик, защищал ленинградское небо в Пулково, а потом ещё и московское - в Тушино. С двумя тяжелейшими контузиями, но выжил.

И он как-то под рюмочку рассказал Антону вот такую историю про жизнь и смерть на войне, и которую вряд ли где опубликуют.

В сентябре 1941-го года, Симу, молодого лейтенанта и коммуниста, послали с секретным пакетом из его части в Пулково, в Главный штаб, что был на Дворцовой площади. Ещё трамваи ходили.

Приехал ранним утром Сима на трамвае на Невский проспект, народу - тьма тьмущая. Хотя фрицы уже и Бадаевские склады разбомбили, да и так постреливали, но кабаки ещё работали. Ну и зашёл Сима в какой-то подвальчик, время было. Взял сто граммов водочки, закусить, то-сё. Видит девушка симпатичная, заметила его, улыбнулась, подсела.

- Давай, - говорит девушка, - солдатик, за Победу!

Ну и дали они с ней. Чего уж там она ему подлила... В общем очнулся Сима вечером в какой-то грязной ленинградской подворотне. Без сапог, без пистолета, без документов… и без секретного пакета из части.

Босиком пришел он на Дворцовую площадь, коммунист же. Мол так и так. Умирать пришёл, ясное дело, виноват, а время военное. Его сразу в конвойную, мол сиди тут и жди расстрела. А по тем временам расстреливали ещё не сразу, а проводили дознание и бумаги оформляли.

Пришёл дознаватель, пожилой майор, и начал писать бумагу:

- Фамилия? Имя? Отчество? Где родился? СТОП! - Так ты что, Ивана сын?! – закричал дознаватель, - Да мы же с твоим отцом всю Гражданскую прошли. Я же дядя Николай! Он же тебе про меня рассказывать должен был?!

– Рассказывал, товарищ майор, много рассказывал, - проблеял Сима. - И как вы потом вместе в уезде учительствовали.

- Да как же ты так умудрился, Семён?!

Короче, отмазал Симу дядя Николай. Сапоги ему принёс ношеные, бумагу какую-то с печатью дал, и пинком в часть, дальше воевать.

Судьба!

Тот дядя Николай был одиноким, умер в семидесятых, и вся семья с тех пор ходила к нему на могилку как к своему, он же деда Симу спас. Прибирали, красили, молились за него. Да, да, и Сима тоже молился Богу, причём всю жизнь. Антон его спрашивал, как так, офицер, коммунист? А он на Антона посмотрел, как на недоумка: