Призрак долины Бакота

Конечно, Викентий Вячеславович был потрясён. До конца понять агронома может только агроном. Для селекционера все его саженцы, все ростки — как дети, как для животновода — телята, как для птицевода — цыплята. Можно сколько угодно смеяться над этим, но любой труд уважаем только теми людьми, кто привык трудиться и знает цену каждому плоду своего труда.

Хвойка молча взирал на обугленный сарай и ещё не понимал, как будет жить дальше. Ведь в эту, пусть и неказистую, лабораторию было вложено столько сил физических и душевных, столько средств… как вдруг, лопата рабочего, разгребавшего пепелище старого сарая-лаборатории, громко звякнула, наткнувшись на какой-то камень…

— Барин, гляди!

В руках крестьянина сверкал браслет из какого-то ценного материала…

Это было невероятно! На совещании экспертов лучшие специалисты в области истории и археологии, ещё раз вглядывались через пенсне в принесённые Хвойкой очищенные и отмытые от земли предметы старины. Обломки розовых, зелёных, синих стеклянных колец разной величины. Нет, ошибки быть не могло — это были браслеты, которые в качестве украшений носили женщины Киевской Руси. Коллекционеры сразу же купили их за эти шестьдесят рублей. Для сравнения — фунт4 свежеиспечённого хлеба в те времена стоил одну копейку, а за рубль можно было купить мешок картошки или двенадцать бутылок молока5 В душе Викентия бурлили страсти двадцатилетней давности, когда он, ещё совсем молодым, исходил пешком всю Европу, с головой погрузившись в историю и археологию, в душе завидуя тем, кто нашёл древние сокровища в земле и явил их миру. Теперь же, поле стольких лет уныния, все эти чувства вернулись. Хвойка загорелся желанием археологических исследований. Он вновь засел за литературу, и, переворачивая «тысячи тон словесной руды», оживил в памяти то, что знал ранее и, уже с позиции взрослого мужчины, научившегося анализировать материал, стал изучать теорию более углублённо.

Уже в 1893-м году, пусть и в сорокатрёхлетнем возрасте, его ждал первый настоящий успех — там, между Сырцом и Подолом, на Кирилловской улице, в угодьях господина Зиваля, были найдены артефакты сразу нескольких исторических эпох, включая ту, которой даже ещё не было названия.

А потом было Триполье — то самое село чуть южнее Киева, в честь которого и была названа новая древняя культура, и нашёл её именно Викентий Вячеславович.

Как же был удивлён Киевский археолог-любитель, когда в одном сельском доме, под Обуховым, где он был в очередном своём путешествии, ему принесли кашу-лемишку, в глиняной тарелке… с неизвестным доселе орнаментом.6

— Откуда у вас эта тарелка? — спросил учёный у хозяина жилища.

— Я не крал, барин, — испуганно ответил мужик, отводя глаза куда-то в сторону.

— Да я знаю, что не крал, — примирительно ответил Викентий, располагая к себе селянина.

— Ну, с посудой у нас… не очень… То, когда пахал… Нашёл…

— Что!? — в чрезвычайной заинтересованности воскликнул археолог.

— Но я помыл… Я знаешь, как мыл? — оправдывался все ещё напуганный бедняк, — Да, я сам с этой тарелки ем! Она у нас самая целая, барин!

— Да ты не боись, — совсем по-крестьянски сказал Викентий, улыбнувшись, — Покажешь, где нашёл, три рубля дам!

С этого незатейливого ужина начался ряд новых открытий в области археологии. Организовав раскопки и начав исследования, Викентий Хвойка обнаружил сразу несколько поселений донеолитового периода — когда о существовании железа ещё никто и не догадывался. Глиняные черепки и целые расписные предметы домашней утвари, глина, солома и остатки свай… Все это сохранилось в земле с тех времён, когда где-то, за тридевять земель, свои первые пирамиды строили древние египтяне, а римляне разговаривали на том языке, который сейчас принято называть латинским, а до рождения Иисуса Христа оставалось времени больше, чем на данный момент существует христианство. И вот когда приходит осознание всего этого, у археолога начинают дрожать руки…

Единственное, перед чем человек бессилен — перед мощью времени. Пройдут, года, века и даже тысячелетия, эпохи… Поменяется власть, люди. Человечество вообще изменит формы существования. Сойдутся или разойдутся материки. Поднимется или наоборот, обмелеет, мировой океан, оставив потомкам пустыню.

Всё это — ничто по сравнению с маленьким и слабым человеком, раскопавшим историю — опровергнувшим все научные доводы. В том и есть величие — постигать заново. Потому и дрожат руки археолога. Потому и дрожат…

Растерянно переглядывались учёные умы в экспертных комиссиях, подтверждая новое научное открытие простым дилетантом, который оказался более профессиональным, чем десятки заносчивых обладателей дипломов и победителей дутых конкурсов.

Завистливо скрипели зубами конкуренты-богатеи, вложившие десятки тысяч рублей в свои раскопки, но потерпевшие фиаско потому, что искали не там.

Хвойка победил! Теперь древняя культура, открытая им, имела собственное имя — Трипольская.

…Бакотская долина, окутанная утренним туманом, просыпалась медленно, нехотя. Живописные места, обрывистые берега, вечно холодные пещеры, и даль, что не окинешь взглядом — мечта художника в любую пору.

Здесь, на левом берегу Днестра, все казалось нетронутым ещё с тех незапамятных времён, когда язык этой местности был совершенно другим, а люди ещё не знали запаха железа.

Волшебные места. За тридцать лет Ченек Хвойка по-настоящему прикипел к своей второй родине. Все его лучшие годы — годы первой и последней настоящей любви, разочарования, падения и возрождения заново, годы первых научных открытий, которые подарили миру удивительные артефакты — всё это было связано с Югом Российской империи.

Киев, Черкассы… теперь вот Бакота, почти на самой границе с Румынией. Но все это принадлежало его родине, а, стало быть, и ему. Уже позади обнаружение первобытнообщинных стоянок в черте Киева, открытие Трипольской культуры в Киевской области, ставшее известным на весь мир, найдены и идентифицированы экспертами поля погребений в Скифском Приднепровье… Но сейчас его ждало что-то ещё более важное. Раскопки, которые когда-то так и не закончил Член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, профессор Университета Святого Владимира в Киеве Владимир Бонифатьевич Антонович, привели Викентия Вячеславовича Хвойку к захоронениям трипольского привилегированного класса. По крайней мере, на это указывали находки из лабрадорита — самого ценного, что могло быть у этой древней цивилизации. Осталось раскопать считанные кубометры породы.

На волне возросшего спроса на артефакты, в этой части страны развелось немало черных копателей, работа которых была не санкционирована властями. Их стоило не только остерегаться, но и бояться.

Это были настоящие бандиты, которые, ради лёгкой поживы могли позволить себе все, вплоть до убийства. Больше частью, они и не вели раскопок, а выслеживали, вынюхивали, подслушивали и даже засылали разведчиков в общества знатоков истории и археологии с целью разузнать, где и чем можно поживиться. Нередко они просто нападали на целые экспедиции, грабя их, а при оказании сопротивления могли и убить любого, ставшего у них на пути. Они, отнюдь не дилетанты и разбирались в артефактах ненамного хуже, чем лучшие знатоки археологии, только вот использовали они эти знания не для науки, а в своих хищнических интересах, продавая старину заграничным коллекционерам за огромные деньги.

Викентий Хвойка, который, фактически, стоял у истоков южнорусской археологии, не мог себе позволить так просто отдать для разбазаривания ярчайшие исторические ценности. Он уже вторую неделю запутывал следы своего маршрута, то и дело, обнаруживая за собой слежку. То это были люди на лодке, тщательно маскирующихся под рыбаков, то внезапно возникшие отдыхающие на берегу Днестра, хотя погоды стояли промозглые — явно не для пикников. А вчера какой-то подозрительный крестьянин долгое время копался в прибрежных зарослях и даже озвучил, что собирает валерьяновый корень.

— Барин, могу тебе насобирать, если нужно? — крикнул мужик, показывая Хвойке полные руки осоки.

Викентий Вячеславович, который прекрасно знал, как собирается, как и где сушится валериановый корень и мог прочитать хитрому соглядатаю на эту тему целую лекцию, молча прошел мимо.

И вот сегодня, наконец, от него отстали. Убедившись в этом, он, наконец, достал заветную карту, которую прорисовывал собственной рукой. Это было произведение искусства, где, для конспирации, все нужные секреты были прописаны особой кодировкой на санскрите. Издавна ходили слухи, что в этой части долины, где-то на дне залива, есть огромный отпечаток ступни Будды. Никто его конечно, пока не нашел, но сам предлог зашифровать карту на одном из древних языков был налицо. Надо сказать, даже если бы эта карта попала в руки злоумышленников, даже обладая знаниями по археологии, они вряд ли смогли бы расшифровать её… А вдруг смогли бы? Хвйока ещё раз осмотрелся вокруг. Долина была безлюдна.

Да, конечно… Викентий ещё раз внимательно сверился со своими заметками, сделанными в течение нескольких поездок сюда.

Ещё двести саженей влево. Там был тайник со взрывчаткой и необходимыми инструментами для вскрытия одной из пещер.

Тяжело кашляя, он принялся разгребать схрон короткой немецкой лопатой, которую всегда носил в своём рюкзаке. Сил не хватало, к тому же… этот проклятый кашель… Неужели опять ненавистный приступ чахотки? Как некстати. Викентий вдруг понял, что не закончит своё дело до конца. Потерявши силы, он просто останется здесь, и враги найдут его вместе с тайником и картой — придя на всё готовое. Стиснув зубы, он пополз обратно, как можно дальше от схрона, чтобы в очередной раз запутать следы…

Проползя добрых триста метров сквозь дикие заросли, наконец, он выкарабкался на более или менее открытую местность и, обхватив руками какую-то корягу, впал в беспамятство. Кровавая пена выступила на губах и тяжёлое прерывистое дыхание вскоре затихло…

* * *

Викентий Хвойка все стоял и стоял у окна, снедаемый воспоминаниями. Тогда, в начале века, в безлюдной Бакотской долине, его спас, случайно проходивший мимо, монах скального монастыря, который, несмотря на свой аскетичный образ жизни, не потерял ничего человеческого и буквально на горбу принёс археолога в келью и две недели отпаивал отваром трав, пока тот не стал на ноги. Теперь же, в большом городе спасти известного учёного, директора городского археологического музея на Александровской, было некому. Парадоксы, парадоксы…

Он был одинок и неизлечимо болен. Иногда к больному археологу приходила его ученица, выпускница высших женских курсов Валерия Козловская. Ей он и завещал все своё богатство — рукописный и иллюстративный архивы, библиотеку… Да, для любого учёного, влюблённого в археологию, это было богатством. Сам же Викентий Вячеславович не нажил никакого состояния. Просто тихо жил в своей квартирке на Ново-Кирилловской улице, совсем неподалёку от того места, где совершил своё первое археологическое открытие.

Эта осень была последней. Он знал, он чувствовал это. О нем совершенно забыли. Никому не было дела до науки. С начала века Европу лихорадило — то тут, то там вспыхивали восстания, навеянные «призраками коммунизма», а в этом страшном 1914 году началась война, которую спустя годы историки назовут Первой Мировой. И началась она на его родине, в Австро-Венгрии.

— Все рушится. Человечество ждёт крах, — бормотал Викентий Вячеславович, в очередной раз, теряя силы от своего недуга.

Острый приступ тяжёлого кашля настиг его в полуобороте к старинному венскому шкафу, где хранилась часть реликвий. Шифоньер почему-то был открыт.

— Марьяна! — негромко позвал он горничную, но никто не ответил.

Учёный сделал несколько шагов в сторону канапе, едва держа равновесие, пытаясь расстегнуть ворот своей безупречно накрахмаленной рубашки. Халат очень сильно давил подмышки.

— Марьяна, я задыхаюсь…, — последнее, что он смог произнести и рухнул на паркет в своей гостиной замертво.

Где-то в парадном слышался быстрый топот ног. Это, с сундучком, спрятанным в мешковину, убегала из дому, проворная горничная Марьяна.

Глава 3

Где же было вспомнить историю, как не здесь, в учебной студии факультета журналистики? Гелий Ефимович Колено, человек, скажем так, гроссмейстерского возраста, прочёл удивительную лекцию по истории, то и дело, смачивая пересохшее горло, наливая себе из кулера, который по счастью, стоял неподалёку от стола. Андрей Петрович, Геля и Екатерина Терновая были просто загипнотизированы этим повествованием. С чувством, в лицах, со всем своим старческим обаянием, пожилой историк рассказывал о Древнерусском городе Киеве конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Конечно, он не был посвящён во всех тонкости жизни Викентия Вячеславовича Хвойки, но даже то, что он знал, позволяло проникнуться судьбой этого удивительного человека и сопереживать.

— Какая дрянь — эта горничная, — не скрывая эмоций, воскликнула Екатерина.

Андрей незаметно взял её за руку, будто хотел сказать: «Помолчи. Не торопись…»

Старик же в очередной раз отхлебнул воды из стакана и согласившись с майором полиции, кивнул головой.

— Да, я бы тоже так сказал, если бы горничная Марьяна, не была моей бабушкой.

У внучка Гели, которая глубоко переживала рассказанное дедом, округлились глаза:

— Да. Ты что такое говоришь, дед?

Девушка переглянулась с присутствующими, как бы извиняясь за сумасшедшего родственника. Однако Рогов, только прищурил глаза и слегка покачал головой, давая студентке понять, что не стоит мешать пожилому родственнику.

За долгие годы работы в журналистике Андрей научился терпеливо выслушивать рассказчика, так как прекрасно знал, что, перебивая собеседника, можно упустить в разговоре главное. И сейчас он держал на контроле сразу трех человек — Гелия Ефимовича, Екатерину Терновую и студентку Гелю.

— Не перебивай меня! — прикрикнул на внучку историк.

Он подошёл к своему сундучку, который так и стоял не раскрытым на столе у Рогова:

— Я тебе никогда не рассказывал, как я стал историком?

Гелий Ефимович достал из нагрудного кармана очки и вынул откуда-то спичечный коробок, в котором лежала обычная канцелярская скрепка. Разогнув её дрожащими пальцами, он всунул эту железку в маленькую замочную скважину сундучка. Выглядело это забавно. «Так кто ж ты, дед? Вор-медвежатник или учёный?» — иронично подумал Андрей и тут же сам себя одёрнул, — «Прекрати, Рогов. Веди себя согласно статусу, препод.»

— …Я не отдал его никому при Брежневе… при Горбачёве, когда начался бардак, а уж в «девяностые» и подавно. Но вот, видимо, настало время. —

Дедушка, с ловкостью криминального эксперта вскрыл сундучок и вынул оттуда старый, пожелтевший от времени, лист бумаги.

— Андрей Петрович, вверяю вам сей документ! — торжественно сказал старик, — больше — некому!

С этими словами он протянул бумагу Рогову.

На листе формата А-4, если так можно было назвать манускрипт более, чем столетней давности, раскинулась прекрасно прорисованная карта какой-то местности, со всем обозначениями и пояснениями каллиграфическим почерком в самом низу… на непонятном языке.

Девушки буквально облепили Рогова, заглядывая в бумагу через его широкие плечи.

— Ну, что скажешь, Катюша? — совсем по-свойски спросил девушку в полицейской форме Андрей, будто она уже работала с ним много лет.

— Санскрит? — угадала Терновая.

— Санскрит, — утвердительно кивнул головой Рогов и, глянув на Гелия Ефимовича, увидел, что тот смотрит на него с хитрецой.

— Это древнеиндийский язык, что ли? — растерянно спросила студентка Геля

— Угу. Скажу больше, — продолжил журналист, — это не просто санскрит. Это письмена, зашифрованные на санскрите. Мы не расшифруем их, не зная ключевого слова.

Андрей опять посмотрел на старика, своим подарком задавший ему такую сложную задачу. Гелий Ефимович только пожал плечами, давая понять, что ничем не может помочь.

— А что же делать? — не выдержала Екатерина.

— Я не о.…поздал, — сбивчиво промямлил Лева Тарнопольский, принёсший откуда-то из коридора два бумажных стаканчика давно остывшего кофе.

— Ты как раз вовремя! — радостно ответил Рогов, — поставь кофе и берись за работу!

Он протянул студенту драгоценную бумагу.

— Но-о-о…, — протянул старик, глядя на юношу с недоверием.

— Не переживайте, Гелий Ефимович, — успокоил деда Андрей, — у этого мальчика голова-компьютер.

Лев тем временем внимательно смотрел на текст. Он, словно утонул в нем, не обращая внимания ни на кого.

— Мне кажется, что этот молодой человек ещё слишком…, — попытался выразить протест историк, но Андрей не дал ему закончить мысль.

— … Этот молодой человек знает несколько языков, о которых мы с вами, Гелий Ефимович, только слышали. Например, язык майя.

Старик в растерянности посмотрел на окружающих, будто его разыгрывают, и он это понимает.

— А санскрит для Лёвушки — вообще не проблема, — для утверждения добавил Рогов. — как и «Контрал Страйк».

Андрей не удержался, чтобы не пошутить, от чего девушки засмеялись.

— Андрей Петрович, — вышел из своих изучений Тарнопольский, — в тексте встречается сорок восемь букв, девять из них повторяются сто тридцать четыре раза, у одиннадцати — больше пятидесяти повторений, гласные и согласные расставлены в хаотичном порядке. Необходимо ключевое слово, фраза, или число.

— Ну, это мы и без тебя знаем, — недовольно сказал Андрей, какое это слово?

Я… я не знаю, — стушевался парень и опять посмотрел в документ.

— Думаем! Все думаем! — приказал Андрей всем, кто находился в помещении и тут понял, что по отношению к пожилому учёному несколько некорректно, — Гелий Ефимович!

Но старик настолько включился в эту игру, что зажмурился и даже закусил костяшку указательного пальца на правой руке, левым же указательным пальцем потряс в сторону Рогова, словно хотел сказать: «Не мешайте мне!»

— Андрей Петрович! — вдруг объявил Лёвушка, — Судя по системе шифровки, в этом слове должно быть пять гласных и четыре согласных буквы. Вариантом может быть несколько сотен, а может и тысяч.

— Подожди, подожди, — перебил бойкого дешифровщика Рогов, — у него тоже родилась какая-то мысль.

Минут через десять после такого мозгового штурма, старик опять подошёл к кулеру и накачал себе водички.

— Стар я для таких игрушек. Голова совсем не варит, — пожаловался он, утоляя жажду в очередной раз.

— А вы, девчонки, что скажете? — спросил Андрей Гелю и Катю.

— Может быть, слово археология? — предложила Гелия.

— Слишком просто, — не согласился Андрей, — любой конкурент догадается.

В подтверждение этому, Лев, глядя в документ и навскидку прикидывая ключевое слово, мотая головой, выразил своё отрицание.

— Хвойка! — нашлась Екатерина, — Викентий Хвойка!

— Катенька, это же не пароль в фейсбуке, — засмеялся Андрей.

Судя по мимике Лёвушки, это слово тоже не подходило.

— Думаю, мы все должны быть благодарны Гелию Ефимовичу за его чудесный рассказ, — неожиданно сказал журналист, просветлев, и тут же громко добавил. — Слово Елизавета. Пробуй, Лев.

Неожиданное имя, возникшее, казалось бы, ниоткуда, удивило присутствующих девушек, а пожилой учёный опять лукаво улыбнулся.

— Оно! Андрей Петрович, оно! — радостно воскликнул Тарнопольский.

— Ну, так вперёд, расшифровывать! — приказал Рогов и студент, с заветным документом в руке быстро вышел в какую-то боковую дверь.

Это произошло так быстро, что дедушка не успел возмутиться. Он только молча указал пальцем, вслед уходящему парню.

— Не переживайте, Гелий Ефимович, дальше подсобки не уйдёт. Там тупик, — уверил Андрей старика, — вы лучше расскажите нам, пожалуйста, как попал к вам этот заветный сундук?

* * *

В окошко избы, которую трудно было назвать частным домом, забрезжил рассвет. Здесь, в низине он наступал на два часа позже, чем во всем городе — мешали Сырецкие «горы» и нависающие отовсюду громадные киевские клёны. Они даже ранней весной, ещё без листвы, умели создать такую темень, что можно было потеряться во времени. Тусклый свет в горнице и часы с кукушкой на стенке навевали паническое воспоминание о детской сказке — Баба Яга, костяная нога, сидит в углу, нос землю врос. Если бы только не образа в Красном, восточном углу маленькой коморки — Святой Серафим, а с левого боку триптих, а с правого распятье… Горящая лампада и аромат ладана, доводящий мозг до исступления.

— Ой, грех, грех мой тяжкий…

На узкой панцирной кровати неходячая больная старуха, дожидаясь своего последнего часа. У кровати стоял её тридцатилетний внук, которого срочно позвали соседи. До прихода батюшки из Кирилловской церкви, старенькая бабушка хотела поговорить с ним, и это был их последний разговор в жизни.

Утро 13 марта 1961 года началось для молодого мужчины с беды. Получив свой законный отгул, он, электрик трамвайного парка на Фрунзе, решил посвятить этот вторник полноценному отдыху и, для начала, — выспаться. Но около девяти утра его разбудил жуткий вопль где-то на улице и страшный треск во дворе. Открыв глаза, он поднялся с кровати и глянул в окно. О, ужас! Что это? Откуда? Весь его двор, вплоть до окон поглотила светло-коричневая жижа, нет — гуща. Нет, непонятно, какая грязь. Откуда же было знать простому парню, что такое пульпа кирпичного завода? Выработка похоронила под собой курятник, клетки с десятком кроликов и собачью будку вместе с Полканом. Бедная собака даже не успела взвизгнуть… Но сейчас было не до четвероного друга. В сенях он почувствовал какой-то особый, доселе неведанный земляной холод и поёжился. Вдруг он услышал

тихий треск — это перекосило дверную коробку. Верхняя часть двери медленно начала крениться внутрь. Времени на раздумья не было. Мужчина бросился к лестнице на чердак. Мгновенье, и он уже карабкался под своды крыши, а где-то с прихожей вырвало дверь, и вязкая тягучая смесь хлынула внутрь дома, заполняя собой все пространство, утопив стулья, стол, кровать и телевизор «Рекорд».

Неимоверными усилиями, разбив стык черепицы ногами, он вылез на крышу своего жилища и осмотрелся вокруг. Холодный мартовский день и переменная облачность, на деревьях только-только начали просыпаться почки.

Но сейчас мужчине было совсем не до природоведения. Весь его двор был занесён какой-то грязью, и она продолжала прибывать.

«Мать!» — вдруг словно ударило в мозг, — «Где мать?»

В доме её не было. «В сарае? Господи!» — убеждённый атеист с самого своего октябрятского детства вдруг вспомнил о Боге.

Действительно, как это было ужасно! Сарай был залит, засыпан, буквально замурован всей этой… жижей.

— Ма-а-ать! — испуганно заорал мужчина! — Мамк-а-а-а—а!

Но ответа не последовало.

Он сидел на крыше дома в обнимку с трубой и смотрел на сарай, как заворожённый. Он представил себе, как там, за дверью сарая, не может вырваться из земляного плена его единственный самый дорогой человек в жизни — мама. И он ничем не мог ей помочь! Но почему она молчит!

— Ма-а-а-а-а! — орал взрослый мужчина, словно напуганный кот, забравшийся на дерево и понявший, что не может спуститься.

Сильный толчок заставил его встрепенуться. Это пошатнулся, казалось бы, крепкий, остов дома. Затем ещё толчок, и ещё. Коробка строения, воздвигнутая ещё погибшим на фронте отцом, ходила ходуном. Заискрил электрический провод, подведённый от линии электропередач нелегально. Взгляд мужчины упал на высокий раскидистый орех, стоящий в пяти метрах от дома. Тот самый орех, который мать просила спилить уже третий год, но всё было лень и лень… Сразу за орехом начинался пологий склон горы, куда эта «грязевая цунами» была добраться не в состоянии. В голове скользнула мысль. Да! Он задумал то, на что не решился бы даже в своём отвязанном босоногом Куренёвском детстве.

Мужчина встал, и больше не раздумывая, разогнавшись по шатающейся крыше, прыгнул в сторону дерева. Бог знает, как ему удалось сохранить равновесие при разбеге, но полет получился. Однако, он явно почувствовал, как пролетает мимо той ветки, за которую рассчитывал зацепиться…

Невероятно изогнувшись в полете, он смог ухватиться за более тонкую ветвь, и чуть было не ухнул в грязевую бездну внизу. Спас лёгкий вес — ветвь спружинила и счастливчик, подлетев кверху, принялся быстро перехватывать её руками, однако после второго движения вниз, он все же оборвался и полетел в эту пропасть, хватаясь за все ветки подряд. Эти попытки не остались тщетными. Мужчина сильно замедлил скорость падения и, ударившись рёбрами об одну из толстых веток, повис на другой, более низкой… В горячке борьбы парень сумел вскарабкаться и прижаться к стволу дерева оглянувшись. В туже секунду, крыша, с которой он прыгнул, рухнула вместе с окончательно раздавленными селевым потоком стенами жилища. Мужчина с шумом выдохнул и в первый раз в жизни перекрестился… Пронесло.