Призрак долины Бакота

Андрей Мартынов

Призрак долины Бакота

Пролог

…В дорогу к Белой горе их провожал перламутрово-серый рассвет.

…День обещал быть погожим — на небе не было ни облачка, и взгляд проваливался куда-то за горизонт. И только блики редких сторожевых костров вдали не давали глазам утонуть в этой сизой предрассветной дымке.

Тропы были пусты, а, мокрые от утренней росы, сады и дубравы, очерчивала многоцветием пышная пена осеннего прибоя глянцевитые, жёлтые, красные…любые… волны опавшей листвы, как предвестники долгого зимнего сна…

Где-то по колено в золотистой траве бродили стада, а у берегов в камышах плескался хозяин этих мест — сом-атаман. Долина Днестра простиралась на тысячи стадий вдоль вольных поселений тех, кого спустя много лет потомки назовут первыми обитателями бескрайних просторов — кукутин-трипольцами.

Изредка встречались березняки с белёсыми шелушащимися стволами и однотонными ярко-жёлтыми кронами. А вдоль утоптанного тракта, почти на каждом высоком дереве, красовались уже опустевшие, похожие на кучи хвороста, гнезда аистов.

В стороне от дороги небольшие опрятные кусты орешника манили плодами в тени огромных скальных дубов. Толстые стволы этих могучих исполинов, сплошь покрытые мясистыми наростами-капами, вселяли благоговение перед незыблемыми силами природы. Переворачивая трёхсотую страницу своего долголетия, они ещё не скинули свою тяжёлую, посеребрённую осенью, листву, будто ожидая, когда все деревья округи разденутся и уснут. Кто знает, может грядущая зима будет для великанов этих гор последней?

— Все когда-то заканчивается, — обречённо выдохнул немолодой мужчина в длинной домотканой рубахе и накидке из козьих шкур. По его волевому скуластому лицу, несмотря на прохладу наступающего утра, катился пот… а может вовсе и не пот, а слёзы…

…На крепких деревянных дрогах, запряжённых двумя громадными рябыми волами, стоял тяжёлый каменный саркофаг на колёсах. В нем лежала та, ради которой и был этот мир вокруг старого мастера — его юношеская мечта, надежда. Та, с которой было пройдено столько дорог, каждый вздох которой наполнял его жизнь смыслом, а сердце упоением. И вот её не стало. Инанна ушла вчера на рассвете, забрав с собой уют и тепло в доме, унеся яркое, незабываемое прошлое, оставив горестное настоящее и тоску на все оставшиеся годы.

«…Сколько их тут осталось?» — произнёс старый мастер, сглатывая ком в горле.

— …Одиннадцать! — отрапортовал его молодой помощник, разгребая с напарником вход в пещеру от камней.

— …Что? — вышел из своих мыслей мастер.

— Одиннадцать камней осталось, мастер Тэо, — ответил парень.

(Вход в грот был подготовлен заранее и завален камнями, чтобы здесь не обосновались дикие звери.)

Помощник продолжал разбирать этот завал. Беспечный, крепкий, рыжий «живчик» с глуповатым лицом. У него ещё вся жизнь впереди. А тут…

Совершенно «выбитый из седла» мастер-гончар Тэо взялся за борт саркофага и ещё раз взглянул на своё детище — усыпальницу на колёсах из тщательно выпиленного камня, завезённого в эти края менялами откуда-то с Востока. Колеса переливались ярко-голубыми и зелёными тонами и, даже на деревянной оси, смотрелись богато, удачно дополняли цвет самой каменной гробницы. Он делал её для себя — на будущее, но…так случилось, Инанна, вопреки обычаю предков, ушла раньше…Хотелось выть…

Трое мужчин — уже немолодой Тэо и его помощники Оста и Пана с чудовищными усилиями скатили неподъёмный саркофаг по обтёсанным брёвнам вниз, к округлому, тёмному, точно нора, входу в грот.

В маленькой пещере было сухо и темно. Оста зажёг светильник на козьем жире в маленькой чаше, игравшей роль подсвечника, и фитиль из туго сплетённой верёвки противно зачадил черной копотью. Крышка саркофага, снятая сильными руками гончаров, открыла образ уходящей к праотцам жены мастера. Светлая, как всегда прекрасная, будто спящая, обворожительная Инанна, даже в свои пятьдесят была предметом зависти многих молоденьких поселянок. Но вот уже завидовать нечему и некому…

— … А теперь уходите. Мне надо проститься с ней, — скомандовал Тэо и молодые помощники, поклонившись учителю, вышли из пещеры.

Мастер стоял в головах у покойницы. Он видел свою Инанну в последний раз. Вспомнилось всё… Первые свидания под абрикосом, когда молодой рыбак и весёлая дочка мастерицы гончарных дел, украдкой от родителей сбегали из дому для романтических встреч. Вспомнил, как отец, когда узнал, что сын, уйдя к молодой жене, выбирает женское ремесло, бросив рыбалку, отказался от него… А каким счастьем для молодых мужа и жены было рождение первенца — пухлого и розовощёкого Энсукешданна! Спустя много лет, Эну съели степные волки, две младшие дочери Геда и Реда умерли от голода в неурожайный год… И вот теперь он один и на его взгляд, полный скорби и любви уже никто не ответит. Перед ним тонкие ровные брови и опущенные, будто недовольные, уголки губ… Красота, уходящая в вечность… В руке Тэо дрожало ожерелье — роскошное украшение из касситерита и гранулированного олова. Его подарок, которым Инанна так дорожила и берегла.

— Покойся с миром, милая…, — только и сумел произнести мастер и положил ожерелье на грудь усопшей.

Неожиданно в пещеру ворвался младший из подмастерьев — крепыш Пана. Черный, как смоль с бронзовым отливом кожи он явно был потомком каких-то переселенцев из азиатских степей, но тогда ещё никто не знал слова Азия.

— Мастер Тэо, — громко затараторил парень, — сюда скачут. За нами погоня, я говорил, что нас могут выследить и это случилось. Их трое или четверо, они нас не помилуют, мастер Тэо.

— Тс-с-с-с, — приставил палец к губам гончар, не сводя глаз с возлюбленной, будто боялся разбудить её.

Он медленно, словно ничего не случилось, обернулся и направился к выходу:

— Пойдём, сынок. Не шуми…

Снаружи, у входа в грот, как волк, попавший в капкан, на одном месте кружился рыжий Оста. Он то и дело оглядывался и смотрел вдаль, откуда два часа назад волы привезли свой скорбный груз.

Тэо поднялся на возвышенность, заслоняясь от встающего солнца, и устремил взор туда, где в первых играющих лучах светила сверкало родное поселение. Четверо всадников были уже близко — не дальше трех стадий.1

Мастер обернулся к помощникам:

— Плохи дела…, — обыденно сказал он, будто не было в жизни больше ничего плохого.

Парни посмотрели друг на друга, как бы все для себя решив, и достали откуда-то из похоронной поклажи два длинных копья-рогатины, с которыми обычно ходят на дикого зверя. Такой двузубец несмотря на то, что из дерева, способен был пробить шкуру быка, и проломив ребра, достать до сердца.

— Мастер Тэо, они нас не пощадят! — воскликнул Оста.

— И мы их, — добавил Пана.

На самом деле, это были два крепких молодых мужчины, которые могли выиграть любую рукопашную схватку, но, на этот раз, бой мог быть неравным. Те, кто скакал сюда на лошадях, были настоящими охотниками, а не гончарами и схватка с ними означала неминуемую гибель.

Мастер отрицательно покачал головой. Его осунувшееся серое лицо, казалось, не выражало ничего. На самом же деле — это была глубокая скорбь. И всё же он нашёл в себе силы подумать о своих учениках.

— Зайдите в грот. Спрячьтесь, — приказал он.

— Но мастер…, — начал было Оста, но осёкся, посмотрев в глаза старому гончару.

Парни знали, что спорить с учителем бесполезно и последовали его наставлению, войдя в грот с покойницей. Едва они успели исчезнуть в темноте под сводами пещеры, откуда-то из-за деревьев, на поляну перед округлым входом, выехали четверо всадников.

Кони, приручённые всего два поколения назад, ещё не имели той сноровки и навыков, передающихся с генами через множество веков. А упряжь была плетёная из грубых волокон, произведённых первыми мастерами молодой цивилизации, и, как сказали бы потомки, ненадёжная и несуразная. Всадники, взрослые мужчины, в одеждах из шкур оленя, чувствовали себя хозяевами этих мест, и их голос был решающим в любых спорах — у кого оружие, то и прав. Вот и сейчас их лидер, широкоплечий воин с волевым подбородком и надменным выражением лица осмотрел поляну, волов у повозки и уставился на Тэо. Гончарных дел мастер, как ни в чем не бывало, заслонив могучей спиной вход в пещеру, и закинув руку за руку на груди, бесстрашно смотрел на наглого зверобоя.

— Что ты тут делаешь, старик? — без всякого приветствия произнёс охотник.

Да, мужчина, чуть старше пятидесяти, в те времена считался стариком. Кроме того, большинство представителей сильного пола до этих лет не доживали, а Тэо дожил, никого об этом не спрашивая. Поэтому он явно раздражал многих мужчин своего поселения. Ни о каком уважении не могло быть и речи, ведь он был гончаром. Лепка посуды считалась женским ремеслом. Даром, что Тэо одним из первых догадался, что вытесанный круг из камня может катить положенный сверху груз. Никого не волновало, что, оказывается, горшки становятся лучше и легче, если кусок глины вертеть на колесе, обрабатывая изделие руками. Это касалось только Тэо и его жены Инанны, ведь именно она предложила облегчить их тяжкий труд таким образом. Но Инанны уже нет, а он, Тэо, живой и злит молодых охотников, рыбаков и скотоводов просто потому, что он есть. Их раздражает, когда он, высокий и статный, идёт за водой в реке и возвращается с огромным кувшином собственного изготовления на плече. Злит, когда со стариком здороваются все женщины поселения. Он выводит из себя, когда в любое время года, даже зимой, выходит во двор и обливается ледяной водой. Старый негодяй. И никак его не зацепить, и ничем не поддеть… А тут такая возможность, ведь Тэо решил похоронить жену не по обычаю предков.

— Почему ты не хочешь избавиться от мёртвой, как все, — вызывающе спросил все тот же охотник, — сжечь на священном костре?

— Я не буду жечь её тело, — спокойно ответил Тэо, хотя желваки его играли.

— Ну, значит, это сделаем мы! — объявил собеседник и, словно по уговорённому заранее плану, кивнул двоим мужчинам.

Те спешились и подошли к мастеру.

— Уйди с дороги, старик! — злобно гаркнул один из вояк.

— Уйдите вы, а то худо будет, — не повышая голоса, отозвался Тэо. Он был на голову выше из обоих и смотрел сверху вниз.

Отважные охотники ухватили старого гончара за руки… Но не тут-то было. «Старик» Тэо ловким движением, в сторону больших пальцев, вырвал кисти рук из захвата, схватил парней за одежды из шкуры, и, с сумасшедшей силой, ударил их друг о друга. Зверобои, лишившись чувств, грянули оземь, будто два мешка. В ту же секунду, в двух вершках от уха гончара прозвенела стрела, костяной наконечник которой ударился о камни грота. Это стрелял четвёртый «боец», а старший из охотников, как был, на коне, ринулся к неуступчивому старику. Тэо не терял времени. Сделав два шага навстречу коню, он отступил в сторону, и, демонстрируя удивительную для своих лет прыть, подпрыгнул, ухватив всадника за шею. Чопорный предводитель шайки не удержался и соскользнул вниз. Мгновенье и мастер, сидя сверху на обидчике, яростно душил его. Охотник, обладавший большой мощью, пытался вырваться из этих цепких объятий, но тщетно. Представитель, как ему казалось, совсем не мужского дела — гончар, да ещё и старый, мало того, что не уступал ему в физической силе, он ещё и одолевал его.

Четвёртый молодчик вместо того, чтобы помочь своему товарищу, давно развернул коня и скрылся.

Задыхаясь от бессилия и ненависти, тридцатипятилетний Черный Аист — гроза этих мест, добрался до костяного кинжала, что висел у него на боку, вырвал его из плетёных ножен и воткнул в ногу мастера Тэо. Резкий крик боли окатил вершину небольшого нагорья, и с громадного раскидистого дуба сорвалась стая напуганных воронов.

— А-а-а-а…

Старый гончар почувствовал, что теряет силы и, что есть мочи, надавил на шею врага. Глаза Черного Аиста закатились, а язык, высунулся и безвольно повис в обветренном степными ветрами уголке рта.

… Взор затянулся кровавой пеленой. Тэо упал на грудь поверженного грозного соперника и провалился в темноту…

Глава 1

Помещение учебной телестудии журфака университета было заставлено тяжёлыми армейскими ящиками. Некоторые крышки были откинуты и взору наблюдателя открывались артефакты всех эпох и народов, покоящиеся в длинных спиралях дубовой стружки.

Откуда-то из глубины комнаты раздавался юношеский голос:

— Вали! Вали его! И беги ко мне! Меня маги окружают!

Молодой человек в наушниках с гарнитурой, со смартфоном в руках, взволнованно ходил у окна из угла в угол.

— Сюрикен используй! Меч не поможет! — громко кричал он в микрофон.

Запал онлайн игрушки, совершенно поглотил заядлого «геймера», и он не заметил, как в большую комнату вошла женщина в полицейском мундире. Молодая, красивая… Идеально подогнанная форма не просто не портила её, а даже наоборот, подчёркивала прекрасную фигуру спортсменки. Лёгкий косметический перманент от хорошего мастера подтверждал, что ничто человеческое не чуждо и блюстителям закона.

Студент со смартфоном обернулся и, увидев полицейские погоны, от неожиданности сел прямо на подоконник:

— А я… тут… сторожу…, — промямлил он.

Его рубашка от пота прилипла к спине, а кремовый галстук, ослабленной плетью висел где-то на боку.

— Сторожу…, — с лёгким смешком пробормотала красавица в полицейской форме.

Когда слышишь слово «сторож», сразу вспоминается дед с берданкой, в шапке из чебурашки с лихо вздёрнутыми ушами. Поэтому глагол «сторожу» слышался из уст парня в рубашке и галстуке несколько комично.

— А-а-а…, — пытался продолжить студент.

— Здравствуйте, — строго сказала нежданная гостья.

— Здра…, — кивнул головой молодой человек, постепенно приходя в себя.

— Мне нужен Андрей Петрович Рогов.

Парень, наконец, поднялся с подоконника и, спрятав смартфон в карман, поправил галстук и брякнул невпопад:

— Очень приятно! Лев Тарнопольский!

Полицейская готова была прыснуть от смеха, уж больно этот мальчуган был непохожим на льва. Но что сделаешь — назвали родители Львом, хорошо, не зайцем.

— Очень хорошо, Лев! — не теряя серьёзного тона, продолжила полицейская и посмотрела студенту прямо в глаза, — Я майор Терновая, хочу видеть Рогова Андрея Петровича.

— У него л-лекция, — ответил юноша, находясь под «гипнозом» её выразительных, глаз.

Пауза затянулась, и её нужно было как-то разбавить.

— Может быть, к-кофе? — сбивчиво нашёлся юноша.

— С удовольствием, — улыбнулась Терновая.

— У нас на первом этаже замечательный автомат! — объявил Лев, но вдруг понял, что проявил бестактность и тут же предложил, — Я сбегаю! Ага? Какой вам?

— Капучино.

— Но-о-о-о, — парень виновато огляделся вокруг, будто намекая на то, что не может бросить кабинет.

— Я… посторожу. — специально, через паузу, пообещала полицейская, для пущей убедительности кивнув головой и моргнув глазами. Юноша сорвался с места и был таков…

* * *

— …Ой, да я вас умоляю! — по-одесски возразила молоденькая студентка с коротенькой стрижкой «под мальчика». Даже этот стиль не скрывал огненно-рыжих волос, а огромные, будто постоянно удивлённые, глаза, искрились от эмоций, — вы хотите мне сказать, что здесь кого-то надо бояться?

Да, девочка была из Одессы, города платанов и акаций, с удивительными жителями и доверчивыми гостями. Это чувствовалось без дополнительных расспросов — только посмотри и послушай.

«Одесса уже не та.» — сокрушённо скажут её жители, имея в виду, что от колорита южного города не осталось и следа. И тут же, сами того не замечая, это опровергнут: «Это таки да, шоб ви даже не сомневались!» В этом городе украинцы, евреи, русские, молдаване, гагаузы и ещё сто тридцать три национальности разговаривают на одном диалекте — наречии одессита. Шоб вы мне были живы-здоровы, дорогие читатели!

…Возможно, если бы Андрей не знал одесситов, с их говором, который не спутаешь ни с каким другим, то он счёл бы реплику девушки за хамство, однако, Рогов любил Одессу, понимал её и ему доставляло удовольствие такое общение.

— Что вы имеете мне сказать, Настя? — иронично переспросил преподаватель в духе собеседницы.

Студенческий поток с интересом следил за этим диалогом прямо на лекции.

— В нашей стране эксклюзив снять невозможно. Всем давно всё известно и совершенно не страшно, — выпалила рыжая Настя.

Бойкая и заводная и, пожалуй, самая энергичная в потоке, Настя Мороз, кроме обучения на «стационаре» в университете, успевала быть внештатным репортёром нескольких печатных изданий одновременно, вести личныее блоги в Instagram, на You Tube, да ещё засветиться и на телевидении. Вот уже два года она активно работала над раскруткой своего имени, взяв псевдоним Анастейша Фрост — звучно и со вкусом.

— Вы считаете, что если эксклюзив, то обязательно должно быть страшно? — с улыбкой спросил Андрей Настю.

— Нет, ну-у-у…, — протянула девушка, — я имела в виду совсем другое. Я понимаю, горячая точка — проникновение в банду, интервью с лидером террористической группировки… А у нас что? Хорёк из соседского леса повадился на ферму в Андреевке воровать цыплят? Или наши убитые дороги самые убитые в мире?

— Подождите, Настя, или, как говорят у вас в городе, не приделывайте мне мозги, — разбавил эмоциональную речь студентки Рогов, — Можно ехать к террористу через полмира, добраться до него, потратив кучу казённых денег на информацию о нём, прийти и ваш разговор не сложится. Он пошлёт вас куда подальше и всё.

— Как это? — удивилась рыжая бестия.

— Вот так. Лично смотрел один документальный фильм о Сомалийских пиратах. Отличный материал, прекрасные этюды с разбитыми танками и бегущими рядом с машиной верблюдами… Путешествие с эмоциональными закадровыми комментариями журналиста. И в конце — вишенка на торте! Беседа с лидером сомалийских пиратов — долларовым миллионером.

«Скажите, а вы, действительно пират?» «А вам нравится убивать людей?» «А что вы чувствуете при этом?» Пират посмотрел, посмотрел. Затем буркнул: «Идиот». И скрылся в своём особняке. Вот тебе и эксклюзив.

— А-а-а…, — пыталась что-то ответить Настя, сквозь смех сверстников, а Андрей продолжил речь:

— … А можно дома, на родине, получив задание редакции, отправиться на фабрику, где хорёк ворует цыплят, и провести журналистское расследование. Осмотреть предприятие и его окрестности, задать вопросы нужным людям, а спустя какое-то время, сделав выводы, врубить, что называется «в самую десятку» завхозу: «Скажите, пожалуйста, а вот хорёк, который ворует у вас цыплят… В каком году вы его покупали? Сколько он потребляет бензина на сто километров? И почему он, ваш хорёк, так свободно выезжает из ворот фабрики, в аккурат два раза в неделю, в половине пятого утра?»… Вот вам и эксклюзив… На родине…

— Там можно ж и это… в бубен получить…, — пробормотал какой-то щупленький парень из первого ряда, совершенно забыв, что он находится на лекции.

— Можно, — согласился Андрей, — только в Уголовном Кодексе Российской Федерации есть статья сто сорок четыре, — воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналиста.

— Так они не спрашивают, а бьют сразу, — промямлил тот же юноша.

— Ну, тогда вам не в журналисты, а в художники. Тихо, сосредоточенно, и вполне безопасно… — мягко сказал Рогов, — хотя… нарисуешь кого-нибудь не так, нос большой, или глаза слишком широко… в общем, по морде можно получить везде… так что выбор безопасного места невелик.

— Да? А что же делать? — искренне удивился студент.

— Я думаю, — после паузы делово выдохнул Андрей, — это судьба. Боитесь получить по физиономии — обязательно получите.

Андрей вот уже третий год преподавал журналистику в одном из столичных ВУЗов. Не то, чтобы он пришёл передать свой богатый опыт подрастающему поколению… Кстати, он терпеть не мог эту формулировку, от неё попахивало «ударником коммунистического труда» и полукладбищенским: «мы провожаем нашего дорогого юбиляра на заслуженный отдых» Просто Андрею надоело смотреть, как телевизионное репортёрство, да и сама журналистика превращаются в глупую блогерскую болтовню. Он, понятное дело, не хотел, чтобы профессия изжила себя, и решил приложить все силы, чтобы хоть как-то замедлить деградацию средств массовой информации. И ему это удавалось. Он, авторитетный специалист, медийная личность, пример для многих мальчишек и девчонок, помимо учебного курса, старался дать молодёжи то, чему не научат ни в одной книге — умение анализировать и правильно излагать свои мысли. Профессионал экстракласса, практик, побывавший во всех горячих точках и почти во всех странах мира — предмет вожделения любой кафедры журналистики в мире и то, что он делал для поднятия престижа университета, как говорится, переоценить было трудно. И всё же, не далее, как на прошлой неделе Андрея Рогова вызвал к себе проректор. «Обласкав» его эпитетами (что тоже не нравилось журналисту), «человек в кресле» приступил к разговору по существу.

— Андрей Петрович, нам бы кандидатскую защитить. Как вы на это смотрите?

— Нам? — удивился Андрей, привыкший говорить начистоту.

— Ну, в смысле — вам, — поправил сам себя начальник, — не скрою, вы у нас один из флагманов…

«Вот ещё, дурь какая» — возмущённо подумал Рогов, и чуть не расхохотался в голос. И был абсолютно прав. Флагман бывает один-единственный. Как у этих чиновников получается создавать глупые штампы? Один из флагманов — всё равно, что первый дебют или рыночный маркет, или…

— Андрей Петрович, вы меня слушаете? — настойчиво спросил начальник.

— Да-да, — откликнулся журналист, — я просто пытаюсь понять, чего вы от меня хотите.

— Учёную степень! — коротко отрезал проректор.

«Хорошо рассуждать об учёной степени, когда она у тебя уже есть, ты, продав партию «ножек Буша», купил её в лихие девяностые, сидишь в кабинете и — трава не расти.» — думал Андрей после разговора с начальником. Конечно, он понимал, что для кафедры его регалии просто необходимы. Да и самому Андрею было бы приятно услышать: «Кандидат каких-нибудь наук Андрей Петрович Рогов!» А что? Неплохо звучит! Кандидат каких-нибудь наук.

И сейчас, в лекционной аудитории Андрей общался со своими студентами, а у самого в мозгу ещё крутились остатки разговора с проректором.

— На кандидатскую диссертацию нужно время. А у меня, кроме преподавания, есть ещё договор с издательством на серию книг, консультирование на нескольких телеканалах, подготовка очередной фотовыставки…

— Андрей Петрович, — смеялся проректор в ответ, — вас же никто не заставляет заниматься вашей научной работой лично. А студенты для чего? Выберите себе самых достойных, озадачьте — пусть работают. Мне ли вам рассказывать, как пишутся научные работы? Сами же понимаете, главное — организовать и возглавить…

«Организовать и возглавить…» — повторил про себя Андрей. Все это время он, с указкой в руке, ходил вдоль первых рядов студентов, туда и обратно, будто так и нужно. Затем вдруг подошёл к двери и резко открыл её. В ту же секунду в аудиторию ввалился Лев Тарнопольский, очевидно он подслушивал, облокотившись на дверь и не удержался, чем вызвал хохот всего потока.

— В чем дело, Лев? — под всеобщий «балаган» спросил Андрей Петрович, — почему вы бросили мою подсобку?

Тарнопольский выглядел совершенно растерянным, и Андрей вышел с ним из аудитории:

— Что случилось, Лёва?

— У нас полиция, Андрей Петрович, — почти шёпотом доложил парень.

— …? — преподаватель вопросительно посмотрел на студента.

— Андрей Петрович. Это ещё и женщина.

— Да что ты! — притворно удивился Рогов, — Какой ужас!

— Она — майор! — не обращая внимания на иронию наставника, жаловался Лев.

— И что? Если бы была генералом, было бы ещё страшнее?

Парень замолчал, понимая, что попал в глупое положение.

— Лёва, ты знаешь, чем отличается настоящий мужчина от не настоящего? — вдруг выдал Андрей и тут же ответил, — настоящий мужчина боится, а не настоящий — ссыт.

Тарнапольский сконфуженно посмотрел на шефа, подумав, не ослышался ли…

— …Так вот. Будь настоящим. Пойди и принеси даме кофе.

— Так я и шёл. Просто забежал вас предупредить!

— За это хвалю! И переставай бояться людей, будущий журналист.

— Есть! — вытянулся во фрунт воспрянувший духом Лев.

— Всё, марш за кофе! — скомандовал Андрей и вернулся в аудиторию.

* * *

…Странное изделие… Удивительное. Ваза. Нет, не ваза. Чаша! Чаша переливалась всеми оттенками зелёного — из лёгкого воздушного перетекала в нежно-салатовый и дальше, дальше… Был фисташковый, после чего струился жасминово-зеленый и оливковый, а переходя в колер попугая Крамера, вдруг темнел и становился чистым зелёным и рос, рос, рос, прорастал… вплоть до глубокого малахитового и густых насыщенных тонов хвойного леса.