Призрак долины Бакота

Изумрудная Чаша Патриарха. Ходили слухи, что именно так и выглядел тот самый Священный Грааль, за которым охотились все спецслужбы и «дикие археологи» мира. Врут, конечно. Сказки. А, может и не сказки…?

Девушка всегда думала, что это миф, выдумка, легенда. Не верила фотографиям из Интернета и коллажам на выставках. И вот Чаша у неё в руках.

Екатерина Терновая, майор полиции, заканчивала исторический факультет университета более десяти лет назад. Судьба сложилась так, что потом была Академия МВД, служба в кавалерийском подразделении конной полиции. На этом и закончилась вся романтика ростовчанки Кати, а дальние страны, путешествия, артефакты так и остались для неё доброй детской мечтой. И всё же её страсть к старине не остыла, и превратилась в изысканное хобби. Екатерина была завсегдатаем антикварных салонов, выставок, почти наизусть знала наиболее значимые лоты аукциона «Сотбис» последнего десятилетия и конечно могла составить конкуренцию многим экспертам в области исторических ценностей и произведений искусства. И сейчас она, заворожённая красотой Изумрудной Чаши Патриарха, не могла отвести глаз от этого чуда.

— Не может быть, — едва слышно пробормотала Екатерина, — подделка…

— …Не подделка, а копия, — раздался мужской голос за спиной.

Терновая оглянулась. В дверях стоял Андрей Петрович Рогов, который, несмотря на дорогой костюм от «Brioni», по своей структуре тела больше напоминал викинга, чем преподавателя университета. Высокий, светло-русый сероглазый воин с крепкой шеей и широкой грудной клеткой пришёл сюда почему-то без топора и шлема с рогами.

Его совершенно не пугали полицейские погоны. Он, с долей иронии смотрел на неожиданную гостью, будто у себя дома, вышел на веранду покормить собаку, а тут явилась какая-то незнакомая женщина, нарушив идиллию.

— …Не подделка, а копия, — отчётливо повторил он, — подделка — это когда с целью продажи, чаще всего нелегальной. А у нас — музейный экспонат.

— Да-да, — немного растерялась Екатерина, — Здравствуйте.

— Добрый день. Чем обязан такой прекрасной представительнице власти? — ровно, безо всяких заигрываний, спросил журналист.

— Капита… Майор Терновая, — преставилась девушка.

«Угу, значит звание получила недавно. Ещё не успела привыкнуть…» — прикинул про себя Рогов.

— … назначена к вам начальником охраны музея.

— Вот как? Замечательно. То-то я смотрю, у вас интерес к артефактам.

— Извините, — стушевалась Катя, только сейчас заметив, что держит Чашу в руках. Она тут же стала укладывать экспонат обратно в тяжёлый армейский ящик.

— Ничего, я понимаю. У того, кто знает толк в этих вещах, руки сами тянутся и невозможно пройти мимо, — согласился Рогов.

— Хорошая копия, — вздохнула девушка, укладывая чашу туда, откуда взяла.

— Да, сделана с оригинала… По фотографиям.

— А фотогра…?

— …А фотографии делал я сам, а Пещере Римпоче, монастыря Гнездо Белой Летающей Тигрицы на Тибете, десять лет назад…

— С оригинала? — недоверчиво посмотрела Терновая на Андрея, — но учёные всего мира утверждают, что её не существует…

— …Андрей Петрович Рогов! — представился журналист вместо ответа, давая понять, что своим глазам верит больше, чем кабинетным знатокам.

— …Да, я знаю, — улыбнулась Терновая, — вы — известный журналист.

— Да? — нарочито удивлённо спросил Андрей, — и вправду, кто же не знает старика Крупского?

Терновая хихикнула. Этот мужчина нравился ей всё больше и больше. В нем было что-то настоящее, без наносного лоска. Такие мужчины, надевая дорогую одежду и обувь, остаются самими собой. Большая редкость, когда человек, которого видишь по телевизору, «соответствует оригиналу». Катя почему-то сразу почувствовала такую лёгкость, будто пришла на новое место работы, где порой нужно с боями завоёвывать авторитет и расположение начальства, а попала в свою среду, где её поймут и всегда пойдут навстречу. Словно не она пришла начальником охраны музея, а наоборот, попала под защиту этого надёжного и уверенного в себе мужчины.

— Кофе… пили? — спросил Андрей, параллельно заглядывая в какой-то формуляр.

— Вот… Жду уже пятнадцать минут, — посмотрела на часы Терновая.

— Это ничего. У нас люди ещё больше ждут. Если Тарнапольский ушёл, то обязательно вернётся. Правда не факт, что не забудет, зачем ходил…

— Зачем же вы его держите тогда? — удивилась Терновая.

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами Рогов, — он пришёл сюда раньше меня…

Повисла пауза, в которой Екатерина, онемев, долго смотрела на Андрея, который виновато смотрел на неё.

— Да шучу я, шучу…, — разрядил обстановку Андрей, — у парня великолепные способности к декодированию, и он расшифровывает мне древние документы.

— Никогда бы не подумала…, — хмыкнула Катя.

— А вы знаете язык кельтов?

Терновая в растерянности захлопала глазами.

— А письмена майя расшифровывать не пробовали? — продолжал Андрей с улыбкой.

— Ну-у-у, не-е-т.

— А Лёва изучил работы доктора Норозова за два месяца, и справляется с этим легко.

Журналист приподнял стопку стандартных листов, лежащих на столе в полиэтиленовых файлах. Там, на первом же листе красовались какие-то странные каракули. Человеку непосвящённому, по крайней мере, показалось бы именно так. Но на Терновую, которая все-таки имела высшее историческое образование, это произвело неизгладимое впечатление.

— Никогда бы не подумала, — повторила она, но уже с уважением.

— Да. Вот так-то. Быть администраторами могут четверо студентов из пяти, а вот учёным… наверно, один студент из пяти тысяч. Так что простим Лёвушке этот невинный грех отсутствия кофе, правда?

Андрей так простецки подмигнул Кате, что она нисколько не обиделась его речи, не почувствовала себя неловко, а наоборот. Ей хотелось работать с этим человеком всё больше и больше.

— У нас тут пока творческий беспорядок, как ни в чем не, бывало, продолжил журналист. — Нам выделили новый зал для музея, пришлось добавить экспонатов из своих запасов.

Андрей посмотрел вокруг, давая понять, что всё добро в этих ящиках — плоды его долгой и плодотворной работы.

— Так что работы всем предстоит непочатый край. Нам — инвентаризация, наведение порядка, а вам…, — Рогов достал из какого-то ящика реестр, всмотрелся в него и стегнул по нему костяшками пальцев, — …всё это охранять.

Андрей вдруг углубился в чтение этого самого реестра, замолчав, что-то прикидывая в уме. Читать приходилось, отнеся бумагу от глаз на добрый метр. Начала развиваться дальнозоркость, но времени заказать себе очки, всё не было. Но даже такая неестественная поза ничуть не портила этого мужчину. Во всяком случае, так думала Катя. Черт возьми! Это был какая-то магия. Терновая не могла оторвать взгляд от своего нового начальника. Сама энергетика его была настолько лёгкой и какой-то своей, что ли? Казалось, он был всегда рядом, даже когда Екатерина его не знала. Если бы она была любительницей женских сериалов и её сентиментальность зашкаливала за отметку «Очень глупо», она, конечно, подумала бы, что это мужчина её мечты. Но сухая прагматичность представительницы власти вывела жёсткое: «Терновая, возьми себя в руки! Ты что, втюхалась в него? Ещё чего не хватало! Мужик, как мужик… Ничего в нем особенного. Блин… Терновая! Тернова-а-а-а-ая!…»

…Ситуацию спас звук шагов в коридоре.

— О! Кажется, наш Лёвушка несёт кофе! — смеясь, выдала Екатерина, чтобы хоть как-то отвлечься от своей заинтересованности Роговым.

— Нет, нет. Это не Лёвушка, — обыденно ответил Андрей, не открываясь от чтения, — идут две пары ног. Одна — девушка, хоть и широкими шагами топает, вторая пара — скорее всего, пожилой мужчина… шаркает сильно…

Катя даже не успел удивиться, когда в кабинет вошли двое — молоденькая белокурая студентка и старик в серой жилетке с карманами аля-«милитари».

— Андрей Петрович, можно? — спросила блондинка.

— … если осторожно! — кивнул головой преподаватель, и, увидев, пожилого человека, встал.

— Андрей Петрович, у нас к вам дело!

— Да, Геля, я весь внимание, — то ли серьёзно, то ли нарочито делово ответил Рогов.

— Я привела к вам дедушку…

— Не привела, а сам пришёл! — недовольно вставил дед.

«Вот началось!» — подумал Андрей. Он уже сталкивался, когда к нему, будто к учительнице в школе, приходили родственники студентов, чтобы узнать, как у их чада дела.

— Гелий Ефимович Колено — представился дедушка.

— Меня в честь дедушки назвали, — влезла со своими комментариями студентка, — я вообще не Ангелина, а Гелия… Просто…

— Геля! Помалкивай, когда старшие говорят, — строго оборвал внучку дед.

— …Очень приятно! — ответил рукопожатием журналист, — Андрей Петрович Рогов. У вашей внучки всё замечательно!

Андрей, как можно тактичнее хотел дать понять, что у него не так много времени на эти все семейные заботы о подрастающем поколении. В конце концов, студент не школьник, и должен сам обладать какой-то мерой ответственности и самодисциплины. Тем более, когда этот студент — девушка.

— Да я не по этому вопросу, — заискивающе, отводя глаза в сторону, ответил Гелий Ефимович.

Только тут Андрей заметил подмышкой у дедушки какой-то свёрток в белой плотной мешковине, с какими старушки ходят в магазины за мукой или сахаром. Рогов насторожился, уж не взятку ли в виде подарка принёс старик?

— Я, между прочим, родился и вырос в Киеве, на Сырце! — с достоинством изрёк Гелий Ефимович. Это было сказано настолько проникновенно, что будь сейчас дед в рыцарских доспехах, можно было бы поверить, что Сырец — это какая-то неизвестная ветка Тевтонского Ордена.2

— Очень хорошо. А я — на Черёмушках! — с не меньшим пиететом к своему детству и юности, сообщил Андрей.

— Так вы что, ничего не знаете!? — удивился старик, с укором посмотрев на внучку.

Геля пожала плечами и отвела взгляд куда-то в сторону. Казалось, ей было стыдно не за то, что она ничего не рассказала преподавателю, а за то, что привела к нему своего «динозавра».

— Так вот же! — решительно сказал дед, поставил свёрток на стол Рогова и снял мешок. Взору присутствующих предстал небольшой сундучок, по всей видимости, работы древних мастеров — на боковинах и фасаде изделия остались следы от инкрустации каким-то поделочным, а может и драгоценным, камнем, а кованые петли и чеканка XIX века явно скрывали какую-то тайну…

Глава 2

— Барин, возьми на работу!

Неподалёку от бровки, оставленной нетронутой специально для изучения профиля раскопа, стоял крестьянин средних лет, в длинной холщовой рубахе и онучах.

Под самой горой вёл раскопки известный археолог Викентий Вячеславович Хвойка. Глазомерная съёмка местности позволила учёному определить, что именно здесь, на Северо-Западной оконечности Киева, чуть левее Подола, напротив городских сенокосов, найти артефакты, рождение которых случилось в доисторические времена, весьма вероятно. И не ошибся. В первый же день работ им был обнаружен бивень мамонта. Подлинность находки подтвердил профессор Киевского университета Владимир Антонович, и теперь археологу Хвойке была просто открыта зелёная улица — состоятельные русские дворяне, друзья Викентия Вячеславовича, щедро финансировали исследования.

Раскопки уже начались, но простой люд города и его окрестностей продолжал прибывать, в надежде наняться хоть на какую-то подённую работу. Расценки по Киеву разнились от сорока до восьмидесяти копеек до в день, и для крестьянина это были немалые деньги — пуд муки стоил 1 рубль и 40 копеек.

— Барин, за тридцать копеек согласен. Возьми на работу, — умолял простолюдин.

От глаз наблюдательного археолога не скрылось, что мужчина прятал левую руку за кушаком, которым была подпоясана его рубаха.

— Как тебя зовут? — спросил Викентий, подойдя ближе.

— Остап, — был ответ.

Археолог специально обошёл мужчину справа и заглянул ему за спину. Так и есть. На руке крестьянина не было двух пальцев — среднего и безымянного. Остап понял, что прокололся.

— Кожевник я… Бывший… Пальцы на войне с турками потерял…

Теперь было понятно, почему он просился на работу всего за тридцать копеек, ведь его больше не брали никуда.

— Детки… Четверо у меня, барин… — добавил несчастный мужик.

Сердце Викентия Вячеславовича сжалось.

— В сторожа пойдёшь? — спросил он, понимая, что от инвалида, взявшего лопату в руки особого толку не будет.

Тот в ответ только радостно кивнул.

— Ладно, — с неохотой выдохнул Хвойка, — иди к управляющему. Скажи, я разрешил…

Знал ли археолог, что вскоре, именно пятидесятилетний Остап, по сути, спасёт раскопки от массового разграбления и тем самым сохранит стоянку первобытных охотников, найденную в черте города? Стоянку эту, впоследствии, окрестят Кирилловской, по названию улицы, где она была найдена.

Буквально через несколько дней после того, как Хвойка взял на подённую работу сторожа-инвалида, что был из поселений кожевников на Подоле, раскопки ждала новая находка.

Прокопав около двадцати метров глиняной породы у подножия горы, рабочие наткнулись на открытую стоянку первобытного племени. Остатки золы, которой, может быть, было несколько тысяч лет, будоражили воображение археолога-любителя Викентия Хвойки. Он принялся активно разгребать глиняные пласты вместе с рабочими и… О чудо! Он не ошибся. Его интуиция и глубокие знания истории, археологии, палеонтологии, геологии, географии не подвели его. Ещё кострище, и ещё… Через считанные часы группа копателей, во главе со своим нанимателем, отрыла пространство не менее тысячи квадратных метров. Здесь были кости мамонтов, носорогов, резцы для костей и даже клыки пещерного медведя и львов, которые много тысяч лет назад населяли эти края.

— О, jemine! — воскликнул Викентий!3

Да, он не верил своим глазам. Сын обедневшего чешского аристократа, скиталец, бывший преподаватель, полиглот, уже в зрелом возрасте почувствовал, что наконец-то его труд не пропадёт даром, и он прославится.

Это было настоящее научное открытие, которому могли позавидовать ведущие археологи Европы. Впоследствии окажется, что земля сохранила для нас останки не менее шестидесяти мамонтов и целые россыпи артефактов, принадлежавших древнейшим людям, которым от роду двадцать тысяч лет, а может быть и больше… А пока Викентий молча рассматривал испещрённый трещинами, темно-коричневый бивень мамонта с тоненьким отверстием у основания, куда когда-то уходил зубной нерв исторического гиганта.

Комок подкатывал к горлу. Сколько же сил было вложено, чтобы хотя бы начать эти исследования! Сколько препон пришлось преодолеть. Его всегда обвиняли в непрофессионализме, ведь он не имел археологического образования. Тот же председатель Императорской Археологической комиссии граф Алексей Бобринский говорил, что Викентий Хвойка — «дилетант без диплома», «любитель-археолог без всякой научной подготовки». Но разве нужен диплом человеку пытливому и умному? Разве бумага с печатью помогала Леонардо да Винчи или братьям Черепановым? А сколько специалистов с дипломами и даже с научными степенями не только ничего не открыли, но и принесли вред науке своими глупыми измышлениями и псевдонаучными выкладками? Викентий Вячеславович терпеливо молчал и делал своё дело — изучал теорию, проводил многомесячную предварительную работу по окрестным деревням, где жили крестьяне, находившие остатки старины на окраинах Киева и прилежащих территориях. Он часто ходил по рынку на Подоле, выискивая продавцов «старья», сувениров из земли. Среди них можно было найти и первые украшения древнего человека, и керамику, которой не одна сотня и даже тысяча лет. Скольких трудов стоило уговорить меценатов выделить деньги на раскопки, ведь у самого «непрофессионального учёного» не было средств. И вот, наконец, он все-таки нашёл то, что искал, через все страдания, издевательства бывалых знатоков, чопорных учёных, заумных теоретиков. Эта земля не пустовала. Значит, первыми жителями этих мест были не Кий, Щек, и Хорив, а человек в львиной шкуре, с копьём, наконечник которого был сделан задолго до неолита из кости древнего животного.

… Каким же счастливым для Викентия Вячеславовича был тот августовский вечер 1893-го года…

…Ночью в окно постучали. Викентий Вячеславович открыл глаза. Настойчивый стук повторился.

— Барин, вставай! Беда. Люди с ума сошли.

Археолог подхватился. У окна стоял сторож Остап в изорванной рубахе.

— Что случилось? — спросонья ничего не понимал Хвойка.

— Народ кости ворует! Мне не справиться с ними. Всю свитку изорвали, — крестьянин уныло посмотрел на живот, выглядывающий из кусков рваной материи.

В полутора вёрстах отсюда, за Кирилловским Богоугодным заведением, на раскопках орудовали воры. Вернее, набожные киевляне, поневоле ставшие ворами. Молва донесла до жителей окрестных домов и деревень, что археолог из Киева нашёл под горой мощи древних, священных животных. Эти мощи исцеляют, оберегают, мироточат… Чем ещё только не обрастают слухи!? Вот уж действительно, язык до Киева доведёт. И довёл!

Толпа собралась у ветхого заграждения раскопок в надежде увидеть мамонта, но, понятное дело, его там не оказалось. Тогда разгорячённый народ, подстрекаемый самыми активными горожанами, с криками «ура» кинулся напролом. Крепкие мужики, праздные зеваки, набожные старушки и было их столько, что даже Беспалый Остап, как прозвали его рабочие, обладающий недюжинной силой потомственного кожевника, не смог справиться этим наплывом мародёров и побежал за подмогой.

— В полиции был? — быстро одеваясь, спросил Викентий Вячеславович охранника.

— Да! Городовому сказал и сразу к вам, — отрапортовал преданный Остап.

Оба отправились к месту событий бегом, насколько позволял возраст.

…От полного разграбления раскоп спасло только то, что на звук свистка дежурного полицейского, стихийно собрались его коллеги со всех окрестных постов, не прекращая подавать сигналы на бегу. Вскоре, место археологических исследований было оцеплено городовыми, взявшимися за руки, и на помощь к ним спешило несколько представителей власти в двуколках. Их догоняли отдельные конные жандармы.

Увидев такой наплыв стражей порядка, толпа «любителей старины» из окрестных кварталов и пригородных сел, сразу же стала редеть и к приходу господина Хвойки, ловить уже было почти некого. Сумели задержать только пару крестьян, чьи трофеи с раскопок не представляли особой ценности — черепок от горшка, разбитого кем-то в прошлом году и ржавое лезвие от старой кирки (очевидно, кто-то все-таки пытался копать под горой, но уже довольно давно).

С того достопамятного дня Викентий Вячеславович Хвойка больше не относился к раскопкам, как увлечённый археолог-любитель. Потратив изрядную сумму из своих годовых, причитавшихся ему в качестве заработка, двух тысяч целковых, он заказал крепкое ограждение. Затем выставил надёжную охрану и теперь любую свою находку скрупулёзно вносил в специальный реестр, отправляя исторические ценности в хранилище. И эти меры, вне всякого сомнения, принесли свои плоды.

Раскопки велись продолжительное время и в течение полутора лет здесь, на улице Кирилловской, в усадьбе господина Зиваля, были обнаружены артефакты нескольких эпох сразу — начиная со стоянок первобытнообщинных людей до глиняных черепков с удивительными орнаментами — первыми пробами древних художников. Здесь же были найдены около пятидесяти остатков жилищ-землянок, где были первые гончарные печи. При тщательном и очень аккуратном раскопе, удалось найти целые глиняные изделия в виде посуды, статуэток людей и животных, а древние орудия труда и оружие из камня и рога — вообще стояли особняком.

Сорокатрёхлетний учёный радовался, как ребёнок. Его теоретические знания теперь подкрепились солидной практикой, да ещё какой! Настоящим открытием! Найти поселения древних людей, старше неолита (Железного века) и где? В черте Киева, в XIX веке!

Тогда Викентий Хвойка ещё не осознавал, что, на зависть всем конкурентам, считавшим его дилетантом, он явился первооткрывателем культуры, ещё более древней, чем Египетская и Римская. Позднее, её назовут Трипольской…

* * *

…Да, это было, было. Воспоминания теснили грудь, тщедушную впалую грудь туберкулёзника. Пожилой учёный, надрывно кашляя, сплёвывал кровавую слюну в стеклянную ёмкость, стоя у окна. На дворе буйствовала осень 1914 года. Его горячо-любимый Сырец, район, с которым он сроднился, где пришёл первый успех, догорал остатками багряно-жёлтой листвы клёнов и тополей, доживал последние деньки перед тем, как погрузиться в сон. Старик чувствовал приближение вечного холода и то, что его сон будет спасительным и спокойным вне времени. С ними уйдёт неимоверная боль в груди и кроваво-красные пятна перед глазами в моменты, когда терпеть, просто уже нет сил.

Одинокий и бездетный, никому не нужный, даже самому себе, он жил теми воспоминаниями, которых кому-то хватило бы не на одну жизнь…

…Помнилось, как ещё совсем молодым, зелёным мальчишкой, едва ему исполнилось восемнадцать, тогда ещё не Викентий, а Ченек Хвойка, покинул отчий дом и отправился путешествовать по Европе. Исходив пешком Австрию и Германию, изучая колорит, самобытность и языки народов, населявших эти края, он не гнушался никакой работы, чтобы не умереть с голоду.

Что же заставило сына интеллигентных родителей, получившего неплохое образование (окончившего коммерческое училище в Хрудиме) искать счастья вне родного дома? Сейчас этого уже не скажет никто, хотя ходили слухи, что парень просто сбежал от нежеланного брака. Жениться на нелюбимой девушке, пусть и из богатой семьи, было выше его сил. Он все-таки был мужчиной, а не домашним мопсом и пожелал распоряжаться своей жизнью самостоятельно. И поскольку деньги были для него не целью, а всего лишь средством к существованию, романтический юноша не зацикливался только на своих случайных заработках. Историко-археологические музеи в Нюрнберге и Майнце, древнеримские земляные укрепления вдоль Рейна и Дуная, многочисленные средневековые замки… Все это молодой человек исходил пешком, не переставая самообразовываться и восхищаться увиденным. Уделяя каждую свободную минуту чтению нужных и полезных книг, Викентий-Ченек побеждал в борьбе с лишениями, нуждой, запасаясь новыми знаниями, пусть это и была работа на перспективу. Такой образ жизни, пускай аскетичный и непонятный многим, сделал из молодого человека бойца, поле битвы которого — наука, стремление к познанию мира и самоотверженная борьба за свои открытия.

…Но природу не обманешь. Была в его жизни и любовь — киевлянка Елизавета. С семьёй Александровских Викентий познакомился ещё в Праге, когда репетиторствовал, преподавая свои превосходные немецкий, венгерский и русский языки дворянским детям. Кроткая и прекрасная Лиза с пшеничными волосами, с небесно-голубой глубиной глаз, поразила молодого преподавателя в самое сердце. Но в те времена скоротечные романы считались верхом легкомыслия и только спустя много месяцев после своих долгих путешествий по Европе, молодой преподаватель Викентий Хвойка, вместе с семьёй Александровских приехал в Киев. Что говорить о дальнейших планах Ченека и Лизы, если им не суждено было сбыться? Беда, пришедшая ниоткуда, перечеркнула все мечты, чаяния и вожделения. Вскоре Елизавета Александровская заболела душевной болезнью и, понятное дело, ни о каких семейных узах уже речи быть не могло. Викентий долго страдал от поразившего его горя. Из семьи Александровских пришлось уйти, чтобы не напоминать несчастным родителям неизлечимой Лизы о том, каким могло быть её счастье, и не причинять им ещё большие страдания. Впечатлительный и преданный первой своей любви парень, в последствии так и не нашёл своего личного счастья.

Но любая потеря, даже самая страшная, лечится временем и трудовыми буднями. Викентий остался в Киеве, как считал он, самом красивом городе Европы и с головой погрузился в работу. Нужно было продолжать жить, трудиться, чтобы обеспечивать себя. Долгое время Хвойка преподавал — немецкий язык, фехтование, рисование. Это позволяло сводить концы с концами, но неуёмней характер и неистощимая энергия исследователя била в нем ключом. Каждодневная учительская рутина угнетала его. Хотелось чего-то большего — освоения новых наук, полёта мысли, глубокого анализа, …

Неожиданно он увлёкся сельским хозяйством, причём хотел не просто работать на земле, а заняться агрономическими исследованиями. Викентий привык подходить к любому делу серьёзно и вдумчиво, и через несколько лет упорного труда уже имел первые успехи. Его труды требовали расширенной индивидуальной площади и вот, однажды, он уговорил своих друзей, чешскую семью Дефорен оборудовать у них на даче, в селе Петрушки агрономическую лабораторию. Ему выделили роскошный сарай и работа по выведению новых культур… не успев начаться, сразу закончилась…

По чьей-то халатности, ночью сарай сгорел, а вместе с ним погибли и наработки агронома-любителя по разведению хмеля и проса-росянки. Также были безвозвратно утеряны награды с нескольких сельскохозяйственных выставок и серебряная медаль Парижской выставки 1889года, а ещё — сгорел диплом члена французской Аграрно-промышленно-технической академии.