Та, что вернулась

Шесть жетонов у порога закрытой башни. Значит, сюда ходила не только я. Сюда ходили и другие, и оставляли их здесь, у двери, под знаком, нарочно, один за другим. Какой-то обычай. Чей-то.

А мой жетон, седьмой, почему-то остался у меня в кармане.

Глава 6. Засада

В понедельник у доски рейтинга в Трапезной стояла толпа, и я протолкалась к ней не потому, что мне было интересно, а потому, что в толпе меня меньше разглядывали. Ноябрь закончился, вывесили новый лист, исписанный аккуратным почерком секретаря учебной части, с вензелями на заглавных буквах. Первой стояла «Левина К.». Второй какая-то Мещерская. «Гречко С.» поднялась на четвёртое место. Свою фамилию я нашла на двенадцатом, между Ивашкиным, который на практикуме ронял огонь на счёт пять, и девочкой из Лодейска, которая, по слухам, плакала на каждой лекции.

— Вернулась, а толку, — сказала Кира, проходя у меня за спиной, громко, чтобы слышали. Кто-то засмеялся.

Я не обернулась. Я подумала, что так ей, наверное, легче: раз она теперь мне должна, надо показать всем, и себе в первую очередь, что ничего не изменилось. Я бы на её месте сделала так же. Я уже начала замечать, что на месте других людей я делала бы совсем не то, что, судя по дневнику, делала девушка, которой я была три месяца.

Соня, стоявшая в другом конце толпы, увидела меня и ушла, не дождавшись своей очереди к доске.

* * *

Библиотека Северной академии занимала весь третий этаж западного крыла и пахла пылью, мышиным помётом и тем особенным сладковатым клеем, которым в старину переплетали книги. Под потолком висели светцы, тусклые, потому что библиотекарша экономила, и между стеллажами было темно, как в лесу. Я пришла туда искать хоть что-нибудь про знак с глазом в круге и третий час листала «Геральдику северных родов», «Историю Северной академии с приложением гербов и печатей» и толстенный том «Символы и знаки в магической практике», в котором было всё, от петушиного пера до трёхголовой змеи, и ни одного глаза в круге.

Он сел напротив, когда я закрывала «Символы». Тихо, без стука стула, будто боялся спугнуть.

— Я тебя искал, — сказал Максим.

— Нашёл.

Он помолчал, глядя на стопку книг между нами. Взял верхнюю, «Историю Северной академии», повертел и положил обратно.

— Слушай, — сказал он. — Я хотел... про тот вечер. Про то, из-за чего мы...

Он не договорил. Он начал тереть большим пальцем свой ожог, и я уже знала, что это значит: сейчас он скажет что-нибудь, а потом передумает.

— Ну? — сказала я.

— Ты тогда пришла ко мне и попросила одну вещь. А я отказал. Сказал, что это глупость. Ты обиделась и ушла.

— Какую вещь?

Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что сейчас скажет. Лицо у него было такое, как у человека, который стоит на краю проруби и уже решился, уже вдохнул. Потом он выдохнул.

— Неважно, — сказал он. — Правда. Это уже неважно.

— Тебе неважно. А мне важно. Это последнее, что я делала перед тем, как умереть.

Он вздрогнул от слова «умереть», как будто я его ударила. Мы сидели друг напротив друга за широким дубовым столом, в полутьме, между стеллажами, и было тихо так, что я слышала, как в дальнем углу библиотекарша переворачивает страницу. И вот тут, совершенно некстати, мне захотелось протянуть руку и убрать у него со лба прядь, которая падала ему на глаза и явно мешала. Просто убрать. Пальцы даже дёрнулись на столе.

Я сжала их в кулак и разозлилась. На него, потому что он врал и смотрел на меня так, что у меня что-то сводило под рёбрами. На себя, потому что я не знала, кто он, и не должна была ничего хотеть убирать у него со лба. А больше всего на ту девушку из дневника, которая рисовала кривые сердечки на его фотографии, потому что, кажется, это её руки сейчас дёргались на столе, а не мои.

— Ладно, — сказала я. — Тогда другой вопрос. Ты знаешь, что такое чёрные жетоны? Маленькие, металлические, со знаком. Глаз в круге.

— Нет, — сказал он.

Он сказал это слишком быстро. Раньше, чем я договорила «в круге». Как отбивают мяч, который ждали.

Я кивнула, будто поверила.

— А ректора ты хорошо знаешь? — спросила я, собирая книги. — Он же меня нашёл. Какой он?

— Знаю, — сказал Максим. — Как все. Строгий. Справедливый. Его все боятся и все уважают.

Он смотрел на свои руки, и палец снова тёр костяшку.

* * *

Сарай стоял шагах в сорока от башни, на склоне, полуразвалившийся, с провалившейся крышей, и в нём когда-то, судя по запаху, держали лодки и смолу. Между стеной сарая и большим камнем была щель, в которую можно было протиснуться и сидеть, видя дверь башни, а самой оставаясь в тени. Я нашла её в понедельник днём и в понедельник ночью села туда в первый раз.

Шесть жетонов у порога означали, что кто-то сюда ходит. Ходит не каждую ночь, иначе их было бы больше, но и не раз в десять лет, иначе они не были бы такие новые. Значит, если сидеть и ждать, кто-нибудь придёт.

В первую ночь не пришёл никто. Я просидела до трёх, пока не перестала чувствовать пальцы на ногах, и только озеро стонало подо льдом, и один раз над башней пролетела сова, низко и бесшумно, как брошенная тряпка. Когда я возвращалась, Декан сидел у чёрного хода Соснового корпуса на крыльце, хотя ночью его обычно запирали на кухне, и смотрел на меня с таким видом, будто я задолжала ему котлету. Я прошла мимо. Он посторонился.

Во вторую ночь тоже никто не пришёл. Я принесла с собой бабушкино одеяло и флягу с чаем, но чай остыл, пока я шла от корпуса до сарая, а к полуночи во фляге стукался лёд. Я пила его, ледяной, и почему-то мне не было от него холоднее. Над озером висело северное сияние, бледное, зеленоватое, как свет в оранжерее, и дрожало, и я смотрела на него и думала, что это красиво и что мне от этой красоты страшно, а почему, сказать не могла.

На третью ночь, в среду, в половине двенадцатого, на тропе захрустел снег.

Я перестала дышать. Шаги были осторожные, неровные, кто-то шёл и останавливался, шёл и останавливался, будто прислушиваясь. Потом из-за валунов появилась фигура. Невысокая, в длинном плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно совсем. Фигура шла к башне медленно, оглядываясь, и у самой ступени остановилась, долго стояла, глядя на дверь, на замок, на знак. Потом присела, что-то положила у порога, у самого основания, прижала ладонью. Выпрямилась.

И побежала. Не пошла, а побежала, почти бегом, вверх по тропе, мимо моего сарая, так близко, что я услышала, как она дышит, часто и со всхлипом, как дышат, когда очень страшно и очень стыдно бояться.

Я досчитала до десяти и пошла следом.

* * *

Фигура не пошла в общежитие. Она обогнула оранжерею, пересекла пустой двор, где днём играли в снежки, и нырнула под арку, ведущую к западному крылу Главного корпуса. Старое крыло, как его называли в дневнике: «Там пусто и страшно, туда никто не ходит, говорят, там раньше были аудитории, а потом что-то случилось, и их закрыли». Я шла за ней, держась у стены, и старалась ступать в её следы, чтобы снег не скрипел.

Внутри было темно и холодно, холоднее, чем на улице, потому что крыло не топили. Пахло мышами, сыростью и старым деревом. Фигура шла уверенно, не зажигая огня, будто знала дорогу на ощупь, по длинному коридору мимо закрытых дверей с облупившимися номерами, вверх по узкой лестнице, по ещё одному коридору, и остановилась в самом конце у двери, из-под которой пробивалась полоска света.

Она постучала: три раза, пауза, два. Дверь открылась, впустила её и закрылась.

Я подкралась. Дверь была дубовая, тяжёлая, старая, и над ней, на притолоке, было вырезано то, что я уже видела дважды: круг, а в круге открытый глаз.

Я приложила ухо к двери. Голоса доносились глухо, как из-под воды. Кто-то говорил, другой отвечал, третий засмеялся, высоко и коротко. Слов было не разобрать, только интонации: один голос, ленивый, тягучий, звучал чаще остальных, и остальные затихали, когда он говорил. Потом стало тихо. Потом снова голоса.

Я стояла и понимала, что ничего не узнаю. Что можно простоять здесь до утра и услышать только, как они смеются и стучат кружками. Что за дверью, возможно, сидят люди, которые знают, почему мой жетон оказался у меня в кармане, а не у порога башни, и что я никак не могу у них это спросить, не показав, что я знаю, что они существуют. Мне стало страшно, по-настоящему, первый раз с тех пор, как я выбралась из ледника. Я одна, ночью, в пустом нетопленном крыле, у двери, за которой неизвестно кто, и никто в академии не знает, где я.

Я отступила от двери на шаг, собираясь уходить.

И тогда за дверью ленивый тягучий голос сказал, очень отчётливо, будто нарочно повысив голос:

— ...Воронова.

Я замерла.

На плечо мне легла рука.

Тяжёлая, тёплая, в шерстяной перчатке. Я не услышала шагов, совсем, ни скрипа, ни шороха, хотя пол в этом коридоре скрипел под каждым шагом, я это слышала, когда шла сюда. Рука просто легла мне на плечо и сжала его, не сильно, но так, что дёрнуться было бы глупо.

Дверь передо мной открылась изнутри. В проёме стоял высокий светловолосый парень в бордовом шарфе, небрежно намотанном на шею, и за его спиной горели свечи, много свечей, и сидели люди в креслах, и все они смотрели на меня.

— Ну здравствуй, Воронова, — сказал он лениво и тягуче, тем самым голосом. — А мы тебя ждали.

Глава 7. Общество

Рука на моём плече принадлежала парню размером с печку, у которого была бритая голова и сломанный когда-то нос, и он аккуратно, почти бережно, как вносят в дом мешок с мукой, задвинул меня в комнату и закрыл за мной дверь. Потом прислонился к ней спиной. Я поняла, что выйти мне отсюда можно будет только тогда, когда мне разрешат.

Комната была большая, бывшая аудитория, с высокими окнами, заколоченными изнутри досками, и в ней было тепло, потому что в углу кто-то растопил старую изразцовую печь, синюю с белым, в трещинах. Светцов не было, только свечи, десятка три, на подоконниках, на полу, на выступе печи, в жестяных подсвечниках и просто в бутылках. Вдоль стен стояли кресла, разномастные, продавленные, явно стащенные сюда из всех нежилых комнат академии, а в креслах сидели человек десять и смотрели на меня, и у всех в руках были кружки. Пахло воском, дымом и горячим вином с гвоздикой.