Познакомимся?

Дарина Грот

Познакомимся?

Выражаю искреннюю благодарность автору Иньшэнь за неоценимую литературную поддержку и творческий вклад в создание романа «Познакомимся?»

1

Было около 12 ночи, когда Оля закрыла учебник по физике. Закрыла, вздохнула и посмотрела опустошённым взглядом на стену. Там застыл жирный круг искусственного света, окружённый расползающейся темнотой. Не любила Селивёрстова физику, но, будучи студенткой первого курса педагогического института, без этого предмета не обойтись, да и зачёт по нему не за горами. Сложный предмет, сложный преподаватель, да и вообще, вся её жизнь Оле казалось сложной, и усложнялась она с каждой минутой.

«Жаль, папа уехал, он бы помог мне сейчас», — с сожалением подумала Оля и закрыла глаза, сидя за столом. Её отец работал вахтовым методом и месяц был дома, а месяц отсутствовал. Идти к маме за помощью по физике — это, наверное, самая глупая затея. С физикой к домохозяйке со стажем? Вот если к ней прийти с вопросом о кулинарии или как вывести пятна с одежды, цветы вырастить — мама без проблем бы помогла и показала. Но физика — это только к папе. Папа — инженер по образованию, работает в научном центре на севере страны, и все точные науки ни грамма сложностей у него не вызывали, в отличие от мамы.

Оля уже пыталась просить маму о помощи, но ещё в четвёртом классе получила отказ. Тогда мама прочитала недолгую нотацию, что, мол, с этого момента рассчитывай только на себя, родители не вечные: завтра можешь проснуться, а нас нет — к кому ты пойдёшь? Никто не будет решать твои проблемы, кроме тебя. Они никому не интересны, поэтому давай как-нибудь сама.

— Чёртова физика! — буркнула Оля и всё же встала из-за стола.

Как ни крути, время позднее, пора бы и спать: перед смертью всё равно не надышишься, а контрольную по физике завтра сможет отменить только невообразимое стечение обстоятельств. Смерть преподавателя? Маловероятно. Иван Васильевич был в расцвете сил: ему было около сорока лет, и он явно умирать не собирался. Несчастный случай? Да тоже вряд ли: человек, который знает физику как свои пять пальцев, скорее всего, каждый свой шаг рассчитывает этими адскими формулами, от которых Ольгу тошнить начало ещё в седьмом классе, когда эта проклятущая физика только началась.

Надо было на филфак идти: ни физики, ни математики. На кой чёрт послушала маму и пошла туда, что сама мама не закончила. Из-за этой же физики, кстати. Предметная тупость, похоже, тоже передавалась по наследству, и мама в этом вопросе явно постаралась.

Оля выключила свет и рухнула в кровать, практически мгновенно уснув.

2

Снег толстыми снежинками заполнял собой улицу, укрывал машины и деревья. Люди неспешно двигались в сторону автобусной остановки. Тротуары занесло: вокруг не было видно ни одного дворника. Время — около семи утра. Ничего не очищено, ни одной снегоуборочной машины в поле зрения. Только бредущие люди, головы которых медленно и мягко покрывают хлопья снега, остающиеся на сумках и рюкзаках. Тишина. Утренняя, зимняя. На дворе шикарный декабрь: зима расширяла свои королевские границы.

Оля брела на остановку. Медленно и нехотя: первая пара и контрольная по физике. Спешить явно не хотелось, так как Оля всё ещё лелеяла надежду, что Иван Васильевич если и не умрёт (тем более желать человеку смерти только из-за контрольной — весьма дурная прихоть), то хотя бы ногу сломает... Да кого она обманывает? Девушка лучше всех понимала, что, сломай Иван Васильевич ногу, он бы всё равно приполз в институт, заставил-таки группу писать контрольную, а потом поехал бы в травмпункт. Так что здесь сработала бы только случайная смерть.

Оля залезла в автобус и уселась у окна. На удивление, народу было немного. Хотя тоже ничего удивительного — в декабре многие люди исчезают с утренних рейсов: кто-то в отпусках, кто-то болеет; так или иначе, народ действительно исчезает и даёт возможность работягам и учащимся почти в тишине и покое добраться до своих мест каторги. Оля достала учебник по физике и, с грустью на лице, в глазах, в душе, уставилась на проклятущие формулы, ни черта не смысля ни в них, ни в их применении.

В кармане то и дело вибрировал телефон: институтский чат уже проснулся. Оля старалась не обращать на него внимания, не отвлекаясь от попытки понять и запомнить белиберду в учебнике, хотя ей чертовски было интересно узнать, что за активность в группе с утра пораньше. Почувствовав очередное уведомление, девушка не выдержала, захлопнула учебник и вытащила телефон. Да, она оказалась права: однокурсники не спали, активно обсуждали предстоящую контрольную — кто и как готов, как готовились, сколько шпаргалок написали, с какими формулами. В чате разрабатывались стратегии и планы: кто, с кем и какими шпаргалками будет делиться, в какой момент, по каким сигналам. Оля с улыбкой на губах читала, как мальчишки — то небольшое количество, умудрившееся попасть на педфак, — задорно и непринуждённо решали, как лучше действовать. Пятеро. Всего пятеро мальчишек и двадцать пять девчонок.

Оля была уверена: за перепиской мальчишек с улыбкой на губах следила не только она, но и остальные барышни группы. Оно и не удивительно. Пять на двадцать пять — это брошенная пачка денег в снующую туда-сюда толпу: хотят все, но урвут самые ловкие и быстрые. Оля знала, что ни к ловким, ни к быстрым отнести её нельзя, и харизматичный Колька Аксёнов будет забран не ею.

На Кольку засматривалась добрая половина группы, ещё и девчонки с параллельных потоков. Парень, конечно же, красавец, ничего не скажешь: высокий, статный, черноглазый, с густой тёмно-коричневой шевелюрой. На лице всегда добродушная и весёлая улыбка, озорство в глазах, ребячество в движениях. Он умел напустить на себя серьёзный вид во время ответов на лекциях, толку от которого было мало. Тройки ловил только так, но радовался и им, будто «отлично» получил.

Мальчишки! Что с них взять. Они всегда более рационально и скептически относятся к оценкам: не «параша» — и чудно, всё остальное проходное, а значит, и диплом придёт, а потом и работа. Всё нормально, гребём и плывём дальше, ведь 99% работодателей в принципе не интересует, пять или три у тебя по физике, если ты, конечно, не физик-ядерщик. Их больше интересует, что там с твоим опытом. Есть ли он? Да и как подвешен язык.

Девчонки же в большинстве своём паниковали из-за отсутствия хороших, скажем, положительных оценок, воспринимая их как некую панацею, которая непременно устроит их жизнь лучше, чем жизнь троечников. Это только с опытом понимаешь, что в кресле генерального директора огромной компании, рост которой превышает все допустимые планы, сидит Вовчик, которого всю школу гоняли с уроков с позором как самого никудышного ученика, «из которого ничего хорошего не вырастет», а ты со своим красным дипломом носишь ему утренний кофе и придумываешь, как получше обозвать свою должность секретутки, чтобы потом твоя же трудовая не сыграла против твоей же карьеры.

По большей части здесь проявляется влияние социума, под гнёт которого незаметно и бесповоротно попадает большинство родителей, начинающих требовать от своих чад учиться на одни пятёрки. А задавался ли кто вопросом: для чего? Светануть на работе умным ребёнком, учащимся на отлично? Забавные правила игры, ничего не поделать.

Родители Ольги давали ей больше свободы. Они как раз относились к той немногочисленной категории, считающей, что главное — получить чёртову корочку о наличии высшего образования. В трудовом обществе нужна бумажка, подтверждающая, что неким волшебным образом ты всё же справился с этим квестом, окончил финальную ступень обучения и теперь пригоден к работе. Оля это знала. Её родители это знали. Их цели совпадали.

Но не очень-то Оле хотелось учить физику, о которой она и вовсе позабыла, зачитываясь смешными сообщениями Николая. Вот человек, полный уверенности: ничего не знаю, но спишу и получу свою четвёрку, а может, даже и пятёрку — наравне с теми, кто весь семестр рвал свои пятые точки, не поднимая головы, уча эти мрачные формулы, пока он тусовался, развлекался и наслаждался молодостью.

Оле нравился его оптимизм и умение не унывать. Да чего уж там! Стоило признаться хотя бы самой себе в некой симпатии к этому юноше. Но Оля своё пристальное внимание к Кольке называла как угодно, но только не симпатией. Ей абсолютно точно нравилась его харизма, лёгкость и общительность и куча других эпитетов и описательных существительных, которыми девушка оправдывала себя и свой взгляд на парня.

Ещё в сентябре, когда Оля впервые пришла в институт на первую лекцию, она сразу же обратила внимание на шебутного парня, который на первой же перемене протягивал всем руку, здоровался, представлялся Николаем и говорил много позитивных, воодушевляющих слов. Колька всегда улыбался: даже в моменты, когда он старался сохранять серьёзность на лице, его глаза всё равно продолжали лучиться теплом. Его позитив казался Оле явным знаком того, что Колька — просто хороший друг. Мог бы быть хорошим другом, но девушка не спешила сближаться.

Да и парень не особо проявлял себя по отношению к Оле. Он больше кружился около Лены Ковалёвой и её своры подружек. Оно и понятно. Ленка — эффектная шатенка с выразительными глазами, а на её губах всегда сияла ярко-красная помада. Порой Оле казалось, что даже преподаватели мужского пола нет-нет, да и бросали тайные взгляды на сочную молодую девушку, сидящую на предпоследней парте.

Оля реалистично оценивала себя и понимала, что она не то что не может тягаться с Леной. Про таких, как Оля, чаще всего говорят «серая мышь». Но «серая мышь» была довольно общительной — просто она либо ещё не умела, либо природа обделила её женским умением одним взмахом ресниц соблазнять толпы мужчин. Да и вообще, не нужен был ей этот Колька. Только как друг. Был бы как друг...

Так ничего не успев повторить и выучить, Оля сменила автобус на метро. Вагоны прибывали забитые людьми, и там уже не было так свободно, как в автобусе. Оля втиснулась в вагон, даже не пытаясь вытащить из висящего в руках рюкзака физику...

«А вот Ленка всегда с изящными сумочками ходит... Как она только умещает все учебники?..» — Оля вздохнула.

Лёгкий толчок локтем в бок. Кто-то наступил на ногу. Поезд вырвался из туннеля, тормозя. Оля закатила глаза. Она ненавидела час пик и дни, когда была вынуждена ехать к первой паре, прорываться сквозь толпу «счастливых» людей, где всем плевать друг на друга, где можно толкнуть кого-то, да ещё и на три буквы послать. Столько утренней агрессии проходило сквозь тело, пока доберёшься до института! Но то утро было одним из тех самых редких исключений, когда часть души разогревал позитив чата: народ неугомонно строчил сообщения, читая которые невозможно было не улыбнуться.

3

— У вас есть час, — сообщил Иван Васильевич, усевшись за стол и внимательно окинув студентов зорким взглядом. — Я слежу за каждым из вас. Замечу за списыванием — считайте, что работу вы закончили, и оценка — «неуд». «Неуд» — это недопуск к сессии. Понятно?

Студенты, сглотнув комки нервозности и переглянувшись, кивнули. Вряд ли этот массовый кивок можно было бы назвать кивком понимания — скорее, кивком принятия вызова.

Ольга с грустью смотрела на листок А4, лежащий перед ней на столе. Это жесть. Ничего из того, что было в заданиях, она почему-то не успела прочитать, и дальнейшая работа предвещала катастрофу. Фееричную и эпичную, плавно перетекающую в провал на первой же сессии.

— Сели... — едва слышный шёпот, заглушённый шуршанием бумаги, донесся до уха Ольги. Звук был такой, что девушка даже не особо поняла, кажется ли ей или она действительно что-то слышит.

— Селивёрстова! — вновь шёпот, но уже чуть-чуть громче. Звук шуршащей бумаги тоже усилился, но не смог заглушить звучание фамилии. Всем известно, что слух студента острее, чем слух дикой кошки в саванне.

Оля, не двигая головой, лишь скосила глаза в сторону звука и едва заметно кивнула.

— Вариант? — тот же шёпот.

Оля подпёрла голову рукой, вытянув указательный и средний пальцы, остальные сжала в кулак.

— Селивёрстова! — уже довольно громко раздался голос Миши с соседней парты.

— И что у вас там? — тут же всполошился Иван Васильевич.

— Ничего, — Миша перевёл взгляд на преподавателя. — Оля карандаш попросила. Можно поделиться запасным?

Преподаватель внимательным взглядом буравил студентов, затем медленно кивнул в знак согласия, и Миша протянул Ольге карандаш, сжимая между пальцами крохотную бумажку с ответами по второму варианту. Изящно, словно кобра в танце, Ольга забрала и бумажку, и ненужный карандаш.

Именно эта акция бурно обсуждалась в сообщениях между ребятами утром, разрабатывались планы, как и кто будет узнавать и передавать ответы. Миша Рогачёв, хитрый лаборант по всем предметам, где только можно было быть лаборантом, регулярно и очень даже успешно таскал решения по контрольным и тестам для всей группы. Ему это ничего не стоило, а добро другим делалось.

— Оль! — позвала Соня подругу на перемене, заметив, как та вздохнула с облегчением и принялась упаковывать вещи в рюкзак, едва прозвенел звонок.

— А? — откликнулась Оля.

— У тебя какой вариант был?

— Второй.

— Мишка правильный передал?

— А я почём знаю? Они для меня все на одно лицо, что второй, что первый.

— У меня первый был. Я проверила те задания, что знаю, — вроде сходилось с тем, что было в ответах.

— Ну и чудно, — Оля улыбнулась и накинула рюкзак на плечо. — Пошли?

— Ага! — едва Сонька развернулась к дверям, как аудиторию наполнил заливистый смех Кольки. Он был в компании ребят и... Лены.

Обе девушки остановились и посмотрели на смеющегося: Соня с интересом, а Оля с наслаждением.

— Когда же ты сознаешься в том, что тебе нравится Аксёнов? — Ольга услышала вопрос сквозь поток мыслей, щедро разбавленный картинками с изображением парня.

— Что? — Оля взглянула на подругу.

— Нравится ведь он тебе! — Соня утвердительно кивнула в сторону хохочущих.

— Кто?

— Аксёнов! Кто ж ещё! — Соня хихикнула и с подозрительным прищуром посмотрела на подругу.

— Да ну! — отмахнулась Оля. — Брось. Просто забавный парень, как и другие. Что, по-твоему, они все мне нравятся, получается?

— Не знаю насчёт всех, а Аксёнов — точно!

— Пошли, хватит уже глупости болтать! — Оля прошла вперёд, а Соня продолжила хихикать, направившись за подругой.

Проходя мимо веселящегося Коли, Оля не смогла не взглянуть на него. В этот момент их взгляды встретились, и Оля наконец осознала: да, он нравится ей. Ей нравилось в нём всё: его игривые глаза, озорная, такая ещё мальчишеская улыбка. Очень нравился его рост — прямо мурашки бежали по спине, когда парень глядел на неё этим особым взглядом сверху вниз. Нравился его голос, не так давно сломавшийся, превратившийся в грубый, низкий мужской баритон, обёрнутый царским бархатом. Очень нравилась его речь, нравилось, как замирало её сердце, когда она слушала этот льющийся шёлк, облачённый в слова. Не резкие и не грубые. Аксёнов почти не ругался матом — уж точно не в общении с девчонками (с ребятами мог позволить себе пропустить пару-тройку колких словечек).

Ольге нравились в нём джентльменство и вежливость. К каждой девочке в группе — и не только в группе — Колька относился как к юной нежной фиалке, к чему Оля, полгода назад окончившая школу, абсолютно не привыкла. Она часто вспоминала своих одноклассников и задавалась только одним вопросом: ну почему в её классе были такие придурки? Почему не было ни одного Аксёнова? В параллельных классах то же самое: придурки. Или ботаники, которые в целом были индифферентны к окружающему миру и происходящим в нём событиям и проявляли хоть какие-то признаки жизни только когда в классе появлялся педагог.

Познакомившись с одногруппниками, Ольга не узнала тех придурков, с которыми привыкла общаться, которые то за волосы дёрнут, то сопрут что-нибудь, сопровождая любую активность отборным матом, от которого уши вянут. А ведь эти пятеро тоже только вышли со школьной скамьи. Но именно Аксёнов незаметно завораживал Ольгу. Вот что-то такое выражали глаза девушки, смотрящие в бездну глаз парня. Его же взгляд выражал совсем иные мысли: «Оля! Ты такая милая девчонка, давай я дверь тебе открою!» И всё. Всё! Ничего больше Оля не смогла разглядеть в его глазах. Зато она явно видела бушующий пожар влечения и страсти, когда он смотрел на Ковалёву.

Оля усмехнулась про себя над своей наивностью и прошла мимо.

— Вот дура! — едва слышно прошептала она, не удержавшись, оскорблённая собственной простодушнотью и детскими мечтами. Как вообще могла подумать, понадеяться на взаимную симпатию от такого парня? Ну дура! Что с дураков взять — понять и простить. Хорошо хоть ни с кем не поделилась чувствами. Вот смеху было бы.

— И не говори мне больше про Аксёнова! — шикнула Оля на идущую рядом Соню.

Девушка скривила лицо в недоумении.

— Я разве что-то говорила?

— Вот и не говори! — Ольга ускорила шаг.

Соня пожала плечами и, ничего не понимая, пошла вслед за подругой.

В этот день Оля хотела, чтобы лекции скорее закончились и позволили ей сбежать из стен института с горящими от стыда щеками. Именно о вспыхнувшем чувстве стыда Оля и не хотела, чтобы кто-то узнал. Ей казалось, что любой, кто на неё посмотрит, сможет в одно мгновение понять всю картину полноценно и безошибочно. А ей зачем это? Это же позор, который разойдётся мерзкими, обросшими ложными подробностями слухами. Как работают слухи, Ольга знала не понаслышке. Школа не прошла бесследно, и, помимо базовых знаний по общеобразовательным предметам, Оля вынесла много других уроков, никак не связанных с учёбой.

Она сама становилась жертвой слухов. Как правило, хороших слухов не бывает: они все смешаны с грязью, насмешками, порицанием и высмеиванием. По крайней мере, Ольга в школе не видела позитивных слухов. Не было такого ни разу, чтобы разукрашенные, как индейцы перед войной, одноклассницы в курилках перед началом урока с воодушевлением обсуждали очередной отличный ответ или успехи сокурсниц. Никогда они не говорили, что девочка — молодец, с таким усердием и рвением обязательно поступит на бюджет в вуз, в который захочет, сможет обеспечить свою жизнь и бла-бла-бла. Обычно говорили, что пятёрку поставили только потому, что препод — мужик, у девки самые большие сиськи или же дорогу в жизнь она будет прокладывать через постель и всё в том же духе. Олю же слухи обвиняли в том, что она больна синдромом Дауна, у неё аутизм или ещё что-то такое — в общем, явно она не здорова. Так было до девятого класса, пока за Олей не начал ухаживать парень из параллельного класса, и «аутизм» тут же превратился в «шлюху», «подстилку» и иже с ними.

Оля даже не пыталась опровергнуть то, что о ней говорили. Зачем? Толпу переубедить сложно, надо обладать экстраординарным талантом оратора и психолога в совокупности, и то не с первого раза. А уж толпу школьников, в чьих головах бушует буран гормонов вместо мозгов, переубедить вряд ли под силу даже суперспособному говоруну.

Но как назло, день тянулся крайне медленно. Пары превращали полтора часа в целые жизни, объятые бесконечностью. Оля старалась не смотреть в сторону Кольки, но чётко чувствовала на себе взгляд. Не его. Краем глаза она заметила, что её буравит взглядом Лена. Буквально испепеляет — тяжёлым, злым огоньком желчи. Значит, даже Ковалёва заметила, что именно проскочило во взгляде Ольги в момент, когда они с Колей встретились глазами. Это совсем не понравилось Ковалёвой. То, что Лена положила глаз на Аксёнова, знала вся группа, а те, кто не знал, очень явно догадывались. А Оля раньше и не задумывалась об этом. Она просто знала, что Аксёнов вечно тёрся около Ленки — ему там словно мёдом было намазано.

Ну тёрся и тёрся. Это ещё ни о чём не говорит, а если и говорит, то точно не о большой любви.

— Чёрт! — тихо выругалась она и потёрла лицо.

— Ты чего? — прошептала рядом сидящая Сонька.

— Ничего, — Оля тут же покачала головой и улыбнулась. — Всё нормально.

— Точно?

— Угу, — Оля взялась за ручку и снова попыталась конспектировать лекцию по литературе.

— Чего ты там пишешь? — хихикнув, спросила Соня.

— Какую-то фигню. Вообще не знаю, зачем и что пишу, — Оля положила ручку.

— Вот так-то лучше. Ишь чего удумала! Литру писать!

Оля вздохнула. Что ж, она со всех сторон выставляет себя в совершенно идиотском свете. Ладно, перед Соней. Соня — подруга и видела Олю в ещё более идиотском свете, когда у той на пятой точке разошлись физкультурные штаны по шву. Хорошо, что дальше раздевалки Оля не успела выйти. Но вот Аксёнов и Ковалёва! Не настолько близко Оля с ними общалась, чтобы быть идиоткой ещё и в их глазах.

Просто странный день. Неудачный. Такое бывает. Бывает у каждого, когда выходишь на улицу и уже понимаешь, что сегодня что-то не то. Жаль, что Оля поняла это только по окончании первой пары — можно было бы по-другому переиграть минувшие события. Но у любого прошлого есть наипоганейшая черта — ничего нельзя исправить. Ничего. Действие состоялось. Слова сказаны. Всё. Дальше только жить с хорошим или плохим опытом.

На столе загорелся экран телефона Ольги. У соседки тоже. Обе девушки, как хамелеоны, одним глазом продолжали смотреть на распинающегося у доски преподавателя литературы, а другим — уставились в свои телефоны. Опять Аксёнов.

— Пойдём? — спросила Соня, заёрзав на месте.

— Да ну-у, — протянула Оля и заблокировала телефон.

— Что значит «да ну»? Пошли! Пару часиков посидим с ними и по домам.

— А домашка?

— К чёрту домашку! — фыркнула Соня. — Не успеешь, что ли?

— Вообще-то нет.

— Вообще-то забей на неё. Пошли. Не так часто собираемся группой. Аксёнов наверняка из параллели выдернет кого-то.

Оля вздохнула. Пойти в паб со всеми — неплохая идея. Но забудут ли они об утреннем инциденте или весь вечер она будет вынуждена ловить на себе насмешливые взгляды и безмолвные укоры Ковалёвой?

— Тем более это недалеко отсюда: закончим пары и сразу туда. Весело же будет.

— Откуда ты знаешь?

— А как ещё может быть? Все наши ребята собираются.

— Чёрт с тобой, пошли, — отмахнулась Оля и поставила в мессенджере галочку напротив варианта «да, я приду».

К удивлению, опрос в чате имел сто процентов положительных ответов. Никто из группы не собирался пройти мимо намечающегося огонька.

На переменах Оля видела, как Колька и Миша общались с ребятами с параллельного потока и со старшекурсниками. Нетрудно было догадаться, какова была тема разговора. Значит, Аксёнов решил подбить пол-университета на пьянку посреди недели. Завтра добрая половина тех, кто после пар окажется в пабе, не окажется в институте. Счастливые люди! С мамой-домохозяйкой прогулять учёбу невозможно. Даже лишней минуточки поспать не удастся, потому что под монотонное «Оля, вставай, опоздаешь» спать просто нереально. Хочется поскорее уйти из дома, чтобы не слушать маму и её специфический чек-лист того, что сделано или не сделано. Так как папа на вахте, маме некому грузить мозги или «заботиться», как она сама это называла. Оля идеально подходила на эту роль. Самое страшное, что маме нельзя было возразить: это обижало её, и в ответ начинал звучать стандартный манипулятивный набор фраз, взывающий к совести неблагодарного ребёнка. Поэтому в пабе не стоило усердствовать со спиртным: чтобы утром быть просто не выспавшейся, а не ещё и с бодуна вдобавок...

— Соня! — заплетающимся языком позвала Оля подругу, дёргая её за рукав, пока та, полуобнимаясь, общалась с каким-то второкурсником.

— А? — Соня повернулась к Ольге. — Чего?

— Пойдём?

— Куда? — удивилась девушка. — Самый разгар вечеринки, а ты — «пойдём»! Совсем, что ли?

Оля отпустила рукав подруги, и та продолжила строить глазки собеседнику. Ольга вздохнула и встала из-за стола, чувствуя, как выпитое давит на мочевой пузырь. Тело немного затекло, мышцы так сильно расслабились, что Ольге пришлось приложить усилия, чтобы заставить их слушаться и направить стопы в сторону туалета.

В дверях женского туалета Оля буквально столкнулась нос к носу с Колей, больно ударившись пальцем о его грудь.

— О чёрт! — проскулила она, схватившись за палец.

— Ой! — брякнул парень и отступил назад. — Прости.

— Ты чего здесь делаешь? — возмутилась Оля. — Мужской справа от входа!

— Извини! — ещё раз извинился парень и с довольной улыбкой побежал дальше.

Ольга посмотрела ему вслед и зашла в туалет.

— М-м-м! — довольно промычала Ковалёва, увидев зашедшую в туалет Ольгу. — И ты здесь!

Ольга с испугом уставилась на Лену, поправлявшую у зеркала чуть размазанную красную помаду. Ковалёва стёрла салфеткой помаду с кожи под нижней губой и, уперев одну руку в бок, а второй облокотившись на раковину, уставилась на ничего не понимающую Олю.