Хеллоуин. Американские страшилки

— Простите меня, — сказала Джоанна. Горло перехватило. — Простите, что не открыла. Он сказал подождать. Я ждала. Я думала, он знает. Я думала... я думала, он врач.

Фрэнк шагнул вперёд. Он протянул руку и положил ладонь ей на плечо. Ладонь была ледяной и тяжёлой, как мокрый камень.

— Ты слышала нас, — сказал он тихо. — Мы знаем. Мы слышали, как ты плакала по ту сторону.

— Я должна была...

— Ты была ребёнком, Джоанна. Он был твоим богом. Бог не ошибается, правда?

Она кивнула, не в силах говорить.

— Откроешь теперь дверь? — спросила Альварес. Её голос шелестел, как листва.

— Какую? Она открыта.

— Не эту, — сказала женщина. — Главную.

Джоанна не сразу поняла. Потом поняла: входная дверь. Та самая, парадная, с выбитой надписью. С тех пор как здание закрылось, она была заперта изнутри. Ключ от неё был у Кроуэлла. Он не терял его, он просто не давал им выйти. Он смотрел, как они стоят в холле и бьются о стекло, и записывал.

— Вы можете пройти сквозь стены, — сказала Джоанна.

— Нет, — ответил Мэтьюз. — Пока здание охраняется, мы не можем. Мы пациенты. Мы под присмотром. Нужно, чтобы кто-то отменил приказ.

— Кто?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Тот, кто подписывал их.

В дверях отделения, медленно, как в замедленной съёмке, появился мистер Холлис.

Он стоял, опираясь на трость с серебряным набалдашником, которой у него раньше не было, и в чёрном пальто его угадывались другие очертания. Плечи стали уже, спина прямее, лицо резче. Вместо безликого вежливого Холлиса перед ними стоял высокий, сухой человек лет пятидесяти с залысинами и серьёзными, внимательными глазами. Точь-в-точь как на фотографии в кабинете.

— Мисс Рейес, — сказал доктор Кроуэлл с огорчением, мягко, почти с нежностью. — Вы всё-таки нарушили правила.

— Вы убили их, — сказала она.

— Я их исследовал. — Он шагнул вперёд. Тонкие губы дрогнули. — Вы не представляете, как близко я подошёл. Тридцать лет наблюдений, Джоанна. Тридцать лет, и ни одного сбоя. Они здесь, они сохраняют сознание. Это величайшее открытие в истории медицины. Вы разрушаете его из-за сентиментальности.

— Я отменяю ваш приказ, — произнесла она. Голос не дрожал. — Как ваша старшая медсестра. Все пациенты переводятся из-под наблюдения. Дежурство закончено. Здание закрывается.

Кроуэлл замер.

— Вы не имеете права.

— Вы сами дали мне ключи, — сказала Джоанна и подняла связку над головой. — Пять лет вы твердили, что у старшей сестры всегда есть право снять пациента с учёта. Вы забыли, что научили меня этому сами.

Она бросила кольцо ему под ноги.

Тишина длилась ровно секунду. Потом всё здание вздрогнуло, как от удара под дых. Стены задрожали. С потолка посыпалась штукатурка. Одиннадцать теней двинулись разом, без слов, и Кроуэлл, всё ещё сжимающий серебряный набалдашник, попытался отступить. Не смог. Ноги его по щиколотку ушли в чёрную воду, которая каким-то образом разлилась по полу, и по ней, как по льду, двигались мёртвые. Они не нападали. Они просто шли мимо него. Один за другим, молча, спокойно, как люди, наконец отпущенные домой.

Когда последний из них, Фрэнк, поравнялся с доктором, он остановился, наклонился к самому его лицу и тихо сказал:

— Холодно, правда?

Потом все они прошли к парадной двери, и она сама открылась навстречу рассвету.

Глава 11. Конец смены

Утро застало Джоанну на ступенях крыльца. Серое, пронзительно чистое, пахнущее мокрой землёй и дымом. Небо на востоке светлело, окрашиваясь розовым. Ни одной птицы. Ни звука.

Одиннадцать фигур стояли на лужайке перед зданием, в лёгком тумане, и по мере того как свет сгущался, становились всё прозрачнее. Фрэнк поднял руку. Альварес улыбнулась. Мэтьюз кивнул ей, как кивают человеку, с которым долго и непросто работали рядом. Потом они растворились.

Не было ни вспышки, ни звука. Просто на траве, где секунду назад стояли люди, лежал лёгкий иней, который на глазах таял под солнцем.

Джоанна осталась одна.

Она сидела, обхватив колени, и чувствовала странное: облегчение, нежность, пустоту. Внутри больше не было ни страха, ни вины. Была усталость, огромная, как океан. Она вдруг ясно поняла, что ей самой не уйти. Не потому, что её держит дом. Потому что она осталась тем, кем была, старшей сестрой, ночным дежурным, и её смена не закончилась. Она слишком хорошо знала эту работу. Нельзя просто бросить пост, когда понимаешь, что за стеной кто-то ещё остаётся в беде.

За спиной раздался шорох. Она оглянулась. В дверях стоял Кроуэлл. Бледный, ссутулившийся, постаревший сразу на сорок лет. В руках у него не было трости. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, который выиграл партию, но потерял доску.

— Вы разрушили всё, — сказал он беззвучно.

— Я закончила смену, — ответила Джоанна.

Он медленно опустился на колени. Потом лёг. Его очертания расплылись, как расплывается чернильное пятно на мокрой бумаге, и спустя минуту на пороге не осталось ничего, кроме пустой серебряной трости.

Джоанна подняла её. Повертела в руках. Потом аккуратно прислонила к дверному косяку.

Наступил день. Блэкмур просыпался. Где-то далеко проехала машина.