Полная версия
— Второе. Ровно в три часа ночи включайте музыку в холле. Любую. Громко. Пластинки лежат в шкафу у регистратуры. Проигрыватель работает.
— Третье. — Он помолчал. — Если услышите, что кто-то зовёт вас по имени, отвечайте только на второй раз.
Джоанна нервно усмехнулась.
— А на первый?
Мистер Холлис посмотрел на неё долгим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то, что она не сразу опознала, и когда опознала, ей стало не по себе. Это была жалость. Настоящая, глубокая, как у человека, который отправляет собаку на операцию, зная, что собака не проснётся.
— На первый отвечают те, кому уже не помочь, — сказал он. — Удачной ночи, мисс Рейес.
Он спустился с крыльца, сел в чёрный автомобиль, который она не заметила раньше, и растворился в тумане. Фары не включились. Двигателя она не услышала.
Джоанна осталась одна перед высокой двустворчатой дверью. Ключ подошёл с первой попытки. Замок щёлкнул тихо, почти ласково, будто здание давно привыкло к этому звуку.
Глава 2. Холл
Внутри пахло сыростью, хлоркой и чем-то сладким, медицинским, едва уловимым, как эфир. Свет фонарика выхватывал из тьмы осколки былой жизни: стойку регистрации с облупившейся стеклянной перегородкой, ряды деревянных стульев вдоль стены, стенд с пожелтевшими бланками. На полу блестели лужи, но с потолка ничего не капало.
Холл был огромен: два этажа в высоту, с лестницей, раздваивающейся наверху, и витражным окном, в котором угадывалась фигура святой с опущенной головой. Агнесса. Покровительница девственниц и, как выяснилось много позже, ещё и безумцев.
Джоанна нашла выключатель. Лампы вспыхнули по одной, неохотно, сначала мигая, потом разгораясь жёлтым, как больные зубы. Ей почему-то стало легче. Она прошлась по холлу, сняла пальто, повесила на крючок. Заглянула в регистратуру. На столе, под слоем пыли, лежал журнал посещений, раскрытый на странице за 31 октября 1987 года. Последняя запись обрывалась на середине слова.
За стойкой, в шкафу, действительно обнаружились пластинки. Сотни пластинок в выцветших конвертах: Синатра, Эрнест Тубб, Нэт Кинг Коул, детский хор, колыбельные, марши. Проигрыватель, большой, бакелитовый, стоял на отдельном столике посреди холла.
Она проверила время. Девять пятнадцать вечера.
Джоанна не верила в привидения. Не верила, потому что за пять лет работы в больнице видела слишком много смертей, чтобы приписывать им романтику. Мёртвые не возвращались. Они лежали на столах, и санитары накрывали их простынями, и всё. Это была её профессиональная вера, и она держалась за неё, как за поручень в качающемся вагоне.
Поэтому она не побежала назад к машине, когда наверху хлопнула дверь. Не побежала, когда услышала шаги по коридору второго этажа. Она взяла фонарь и решительно пошла осматривать здание, как её, в общем-то, и наняли.
Коридоры были длинными, выложенными кафелем цвета больничной зелени. На стенах висели таблички: «Мужское отделение», «Женское отделение», «Буйные», «Гидротерапия», «Процедурная». Двери палат стояли распахнутыми, и в каждой одно и то же: железная койка с провисшей сеткой, зарешёченное окно, на стене табличка с фамилией и диагнозом. «Мэтьюз, шизофрения». «Альварес, истерия». «Фрэнк, религиозная мания». «Лунд, меланхолия». Диагнозы старые, из тех лет, когда лечили холодом, током и тишиной.
В каждой палате койка была застелена. Аккуратно, по-военному, до последней складки. Словно кто-то перед уходом убирался, прилежно, чтобы не оставлять следов.
На третьем этаже она наткнулась на дверь с цифрой «9». Обычная, деревянная, окрашенная в тот же казённый серо-зелёный цвет, что и остальные. Но возле порога пол был вытерт добела. Кафель стёрся, как ступени старого собора, как порог в храме, к которому тысячи раз подходили на коленях.
Джоанна замерла перед ней. Из-за двери не доносилось ни звука. Только где-то далеко внизу, в холле, часы пробили десять.
Она повернулась и быстро, не оглядываясь, пошла прочь.
Глава 3. Процессия
К полуночи она устроилась в регистратуре с термосом кофе и детективом, который прихватила из дома. Книгу не читала. Прислушивалась. Здание дышало. Это было единственное слово, подходящее для его звуков: ровное, глубокое дыхание огромного спящего животного, с долгими паузами между вдохами.
В полночь зазвонил телефон.
Он стоял на стойке, старый, чёрный, дисковый, с витым шнуром, который заканчивался... ничем. Шнур был перерезан. Аккуратный срез, давно потемневший. Телефон звонил громко, пронзительно, настойчиво. Джоанна смотрела на него и чувствовала, как по спине ползёт холод.
Третий звонок. Четвёртый. Десятый.
Она не подошла. Телефон умолк на двадцать втором, так резко, будто кто-то прижал ладонью аппарат.
В час ночи по коридору прошла процессия.
Она услышала её раньше, чем увидела: тихий, ритмичный скрип колёс. Из глубины здания, из левого крыла, выкатывались каталки. Первая, вторая, третья. Они двигались сами, без санитаров, медленно, с торжественной, жуткой неспешностью, ряд за рядом, как похоронный кортеж. На каждой лежал силуэт, накрытый простынёй. Простыни были мокрыми. С них капала вода. Тяжёлые, липкие капли шлёпали о кафель, оставляя за процессией длинный блестящий след.
Джоанна вжалась в стену за стойкой, зажав рот ладонью.
Из-под простыней торчали ноги. Босые, посиневшие, с тонкими бирками на больших пальцах. Она сумела прочитать несколько: Мэтьюз. Альварес. Фрэнк. Те самые, с табличек на дверях палат.
Память ударила в висок. Гидротерапия. Она проходила об этом на курсах: в начале века, до открытия нейролептиков, пациентов с психозами лечили холодом. Помещали в ледяные ванны на много часов, фиксировали ремнями, накрывали холщовыми простынями, оставляли только голову. Считалось, что холод успокаивает нервы. На деле люди замерзали, теряли сознание, иногда тонули, когда ремни ослабевали.
Процессия миновала холл, повернула к лестнице и стала подниматься, неестественно, без усилия, каталка за каталкой, словно ступени не существовали. Последняя в ряду на секунду замедлилась. Простыня на ней чуть сдвинулась, и Джоанна увидела бледное, посиневшее, юное лицо молодой женщины с закрытыми глазами и мокрыми чёрными волосами. Лицо показалось ей знакомым. Она не успела понять, чем именно, потому что каталка проскрипела дальше.
Когда всё стихло, Джоанна обнаружила, что стоит на коленях, а по щекам течёт что-то горячее. Она не помнила, как заплакала.
Глава 4. Кабинет доктора Кроуэлла
Она заставила себя встать. Руки тряслись, но разум, привыкший к чрезвычайным ситуациям, работал чётко. Ей нужны были ответы. А ответы, как всегда, хранились в бумагах.
Офис главного врача находился на втором этаже, в конце левого крыла. Дверь не была заперта. Внутри пахло старой кожей, табаком и чем-то металлическим. Письменный стол красного дерева, два кожаных кресла, шкаф с книгами. На стене — диплом в рамке: Доктор Эймос Кроуэлл, главный врач. Под дипломом висела фотография. Мужчина лет пятидесяти, сухой, подтянутый, с залысинами и выразительными, серьёзными глазами. Он стоял в окружении персонала, человек десять в белых халатах, вытянувшихся в ряд, как на параде. Среди них, в первом ряду, с краю, она увидела молодую медсестру с тугим пучком чёрных волос.
Джоанна поднесла фонарь ближе. Медсестра была почти на её возраст. Худая, строгая, с резкими скулами. Она смотрела в камеру без улыбки, и в этом лице, в этом упрямом взгляде что-то дрогнуло в сознании Джоанны. Она знала это лицо. Каждый день по утрам оно смотрело на неё из зеркала.
Ей стало дурно. Она села в кресло, закрыла глаза, глубоко вдохнула.
«Это совпадение, — сказала она себе. — Просто похожая внешность. Таких женщин тысячи».
В ящике стола лежал журнал дежурств. Она открыла его на последней странице. Записи вёл мелкий аккуратный почерк.
«31 октября 1987 г. Отключение электричества в 22:40. Резервный генератор не запустился. Персонал в составе: д-р Кроуэлл, ст. м/с Ходж, м/с Рейес (ночная смена). Пациентов на гидротерапии: 11. Приняты меры...»
Запись обрывалась. Следующая страница была вырвана.
Джоанна читала фамилию снова и снова. Рейес. Рейес. Её фамилия. Её имя, которое она в последний раз видела на бейджике в день увольнения из больницы. Но не той больницы. Не этой.
Под журналом лежала папка с надписью красным карандашом: «31.10.87. Происшествие. Секретно». В ней — несколько машинописных листов, фотографии, мятые бланки. Она открыла первую страницу и успела прочесть только одну фразу:
«...одиннадцать пациентов обнаружены утонувшими в ваннах гидротерапии. Дверь отделения оказалась заперта снаружи. Ключ находился у м/с Рейес, которая в момент происшествия покинула пост...»
В этот миг во всём здании погас свет.
Тьма упала плотная, абсолютная. Тишина стала такой глубокой, что Джоанна услышала стук собственной крови в ушах. Потом где-то внизу, очень далеко, в глубине холла, зазвучала музыка. Тихая, старая, с шипением иглы по винилу.
Это была колыбельная. Та самая, которую пела ей мать, когда она была маленькой.
Только заводить граммофон было некому.
Глава 5. Две ночи
Свет вернулся так же внезапно, как исчез. Лампы вспыхнули разом, залив коридор безжалостной жёлтой белизной. Колыбельная смолкла. В здании установилась тишина, но теперь это была иная тишина, настороженная, внимательная, как у зверя, затаившегося в траве.
Джоанна сидела в кабинете доктора Кроуэлла и смотрела на папку, которую не могла дочитать. Страницы, ещё минуту назад лежавшие на столе, исчезли. Осталась только обложка с красной надписью: Секретно.
Она проверила часы. 01:52.
Нужно было что-то делать. Уйти? Она представила себе пустую дорогу, ржавую «Хонду», стоящую у крыльца, и вдруг ясно поняла, что не может. Не потому, что боится не заработать. А потому, что где-то глубоко внутри ей хочется узнать. Хочется дочитать. Фамилия Рейес не давала покоя, как заноза.
Она спустилась в холл. Проигрыватель стоял на месте, крышка закрыта, игла покоилась на подставке. Никаких следов того, что он только что играл. Джоанна подошла к шкафу с пластинками, потянулась за первой попавшейся, и тут её накрыл ледяной сквозняк.
За спиной, очень тихо, женский голос позвал:
— Джоанна.
Это был голос матери.
Она узнала бы его в любой толпе, в любом шуме, в любом аду. Мягкий, чуть хрипловатый, с певучей южной растяжкой, которой мать так и не смогла избавиться, даже прожив сорок лет на севере. Голос, который читал ей сказки, ругал за двойки, шептал «всё будет хорошо» в больничной палате, когда рак доедал последние лёгкие.
Джоанна зажала рот обеими руками. Всё её существо рвалось обернуться. Закричать: «Мама!» Броситься в темноту коридора, где голос звучал так близко, так живо, так ласково.
Если услышишь, что кто-то зовёт тебя по имени, отвечай только на второй раз.
Она стиснула зубы так, что хрустнуло в висках. Не отвечай. Не отвечай. Не...
— Джоанна, — повторил голос. — Милая, ну отзовись. Мне так холодно. Я так долго тебя ищу.
Она ответила.
Она не хотела. Но слова вырвались сами, как вырывается вздох из лёгких:
— Я здесь.
Тишина. Потом, медленно, словно кто-то поворачивал огромный механизм, в коридоре третьего этажа, над её головой, щёлкнул замок.
Джоанна подняла глаза. По лестнице, по стенам, по перилам тянулся тёмный, влажный след, как будто кто-то протащил по зданию мокрую тряпку. След вёл вверх. К палате девять.
И только тогда до неё дошло, что голос звучал не в холле. Он звучал сверху. Всё это время. Он тянул её, как рыбу на леске, и мистер Холлис знал, что так произойдёт, потому что в его инструкции не было слов «не ходите на голос». Был только порядок, и этот порядок вёл ровно туда, куда нужно было ему.
Глава 6. Дверь
Она поднималась по лестнице, не чувствуя ног. Ступени стонали под подошвами. Влажный след на перилах холодил ладонь. С каждым шагом воздух становился гуще, как в парилке, только пахло не паром, а мокрым деревом и железом.
В коридоре третьего этажа горела единственная лампа. Под ней, посреди пустого пространства, стояло пятно света, а в нём — ничего. Дальше тьма. А в глубине тьмы, на самом конце, белела дверь с цифрой «9».
Она была приоткрыта на ширину ладони.
Из щели лился свет. Неживой, мертвенно-голубой, как от лампы дневного света в морге. И в этом свете, на полу, на выбеленном кафеле, лежал длинный тонкий силуэт: тень человека, стоящего с той стороны.
— Джоанна, — позвал голос. Теперь он был совсем рядом, за дверью. Но это был уже не голос матери. Он стал выше, тоньше, с надрывом. Голос молодой женщины, говорящей с трудом, как человек, который долго молчал.
— Пожалуйста, — прошептали из-за двери. — Мне нужна помощь. Он обманул вас. Он обманывает всех. Откройте.
Джоанна замерла в пяти шагах от порога.
Первое правило: не открывать. Мистер Холлис настаивал, что нужно держаться подальше именно от этой двери. Но тот же Холлис отправил её в здание, где её имя значилось в журнале убийц. Тот же Холлис не сказал, что она тут была.
Любой разумный человек, учуяв ложь, сделал бы одно: развернулся бы и ушёл. Но у Джоанны за плечами была больница. Она знала, что значит слышать мольбу о помощи. Она не могла пройти мимо. Это сидело в ней глубже страха.
Она шагнула вперёд. Положила ладонь на холодное дерево. И толкнула.
Дверь распахнулась без скрипа.
Глава 7. Зеркало
Внутри не было ни кровати, ни окна, ни тумбочки. Комната, голая, квадратная, пустая. Стены обиты серым войлоком, глушащим любой звук. И на дальней стене, от пола до потолка, висело огромное зеркало в тёмной раме.
В зеркале отражалась Джоанна. Но та, которая стояла по ту сторону стекла, была в белом больничном халате до колен. Волосы острижены коротко, неровно. На запястьях широкие кожаные ремни, на лодыжках тоже. Губы потрескались. Под глазами синяки.
Она билась о стекло изнутри. Ладонями, кулаками, лбом. Рот раскрывался в крике, но звука не было, только вибрация, от которой дрожали стёкла в окнах коридора. Она кричала одно слово, и по движению губ можно было прочесть его: беги.
Джоанна рванулась назад, но дверь за спиной захлопнулась. Щёлкнул замок. Она ударила в неё плечом, потом ещё, и ещё. Бесполезно.
— Не бойтесь. — Голос шёл из зеркала.
Она медленно обернулась. Та, что была в зеркале, больше не билась о стекло. Она стояла прямо, подняв руки, как человек, показывающий, что безоружен. И когда она заговорила, голос звучал в самой голове Джоанны, глухо, как через воду.
— Меня зовут Эстер Лунд. Я здесь с 1979 года. Пациентка. Диагноз: меланхолия. На самом деле меня закрыли потому, что я видела, чем занимается доктор Кроуэлл.
Джоанна прижалась спиной к двери.
— Вы... призрак?
— Нет, — сказала Эстер. — Это вы призрак.
Мир качнулся. Джоанна услышала собственный смех, короткий, надтреснутый, отчаянный.
— Я жива. Я приехала на машине. Я...
— Вы приезжаете на машине каждую ночь, — мягко сказала Эстер. — Вот уже тридцать восемь лет. Мистер Холлис выдаёт вам ключи и бумагу с правилами. Вы читаете объявление. Вы забываете. Вы снова читаете. Каждый Хеллоуин, ровно в этот день. Вы думаете, что сегодня первая ночь.
— Это... нет. Это неправда. Я работала в кардиологии. У меня умерла мать. Мой бывший...
— Вспомните, как зовут вашего бывшего.
— Дэвид.
— Фамилия?
Джоанна открыла рот. И не нашла слов. Имя висело в сознании голым, без фамилии, без лица, без единого воспоминания о том, как они познакомились. Только слово: Дэвид. Как заученная реплика.
— Адрес больницы, в которой вы работали?
Пусто.
— Год, в котором умерла ваша мать?
Пусто.
Эстер тихо вздохнула. По её щекам, прозрачным, как стекло, текли беззвучные слёзы.
— Вы не лжёте, Джоанна. Он просто вложил вам в голову набор картинок. Мягкие, удобные, живые воспоминания. Он делает это каждый год. Потому что правда, настоящая правда, вас убьёт. А вы уже мертвы. Так что она вас просто разорвёт.
Глава 8. Ночь 31 октября 1987
Меня привезли сюда в семьдесят девятом, рассказывала Эстер. Двадцать три года, студентка филфака. Родители решили, что я слишком много читаю и слишком мало улыбаюсь. Врач сказал: нервный срыв. Через неделю я перестала понимать, зачем меня держат. Через месяц поняла, что выйти не получится.
Доктор Кроуэлл был блестящим человеком. Это правда. Его лекции печатали в журналах, коллеги ездили к нему за методиками. Но он был ещё и безумцем. Он верил, что души можно измерять. Что в момент, когда человек замерзает насмерть, из тела выходит нечто, что можно сфотографировать и изучить. Холод, понимаете. Только холод открывает дверь. Поэтому «гидротерапия» у него никогда не была лечением. Это был эксперимент.
Вы были его лучшей медсестрой. Тихая, исполнительная, аккуратная. Вы не задавали вопросов. Но вы видели, как каждый месяц одного-двух пациентов уносят из ванных палат с простыней на лице. Диагноз: пневмония. Вы подписывали бумаги.
В ту ночь, 31 октября, он собрал сразу одиннадцать человек. Решил провести «массовое исследование» в канун Дня всех святых, когда, как он говорил, завеса тоньше. Вы были на дежурстве. Он приказал вам закрыть отделение снаружи, чтобы никто не вошёл.
В десять сорок вырубили свет. Генератор не заработал, потому что кто-то подрезал кабель. Один из санитаров, старик Мёрфи, на следующий день клялся, что это был сам Кроуэлл, ему нужна была темнота. Одиннадцать человек в ледяной воде, без света, без нянек. И вы с ключом.
Вы стояли под дверью. Слышали крики. Они кричали ваше имя, Джоанна. Каждый. «Рейес! Рейес, откройте! Сестра, ради Бога!» Вы стояли, прижавшись лбом к железной двери, и трясли ключ в руках. Кроуэлл сказал: «Откроете — потеряете работу. Откроете — потеряете всё. Подождите. Через двадцать минут они придут в норму».
Вы ждали двадцать минут.
Когда вы открыли дверь, ванны были полны, а вода — гладкой, как зеркало. Одиннадцать лиц смотрели из-под воды в потолок. Мэтьюз. Альварес. Фрэнк. Хэмлин. Грант. Остальные. Одна молодая женщина, почти девочка, с тёмными волосами, была ещё тёплой.
Вы побежали. Забежали в кладовую на втором этаже, где держали лекарства. Нашли бутылёк. И выпили всё, что в нём было.
Джоанна стояла, прижимаясь спиной к стене, и не дышала. Каждое слово падало на неё, как камень в колодец. Она слышала, как они плюхаются о дно, и вместе с ними с дна поднимались, как пузыри, настоящие воспоминания. Ключ в руке. Железная дверь. Крики. Тёмные волосы под водой.
— Это не может быть, — прошептала она.
— Вы видели её, — тихо сказала Эстер. — Минуту назад, на каталке. Последнюю в ряду. Вы узнали её лицо.
— Это была...
— Это были вы. Вы лежите в ванне вместе с ними, Джоанна. Вы тоже умерли той ночью. Просто чуть позже, и по-другому. Но дом принял вас как свою. Кроуэлл, а он тоже здесь, тоже мёртв, давно, он умер в девяносто четвёртом в соседней лечебнице, и вернулся сюда, потому что ему некуда больше возвращаться, использует вас. Он заставляет вас каждую ночь «охранять» здание. Потому что пока здание охраняется, считается, что оно в рабочем состоянии. Пока оно «в работе», пациенты остаются пациентами. И не могут уйти.
— Зачем ему это?
— Потому что он до сих пор ведёт исследование. Только теперь субъекты — они. Мёртвые. Он хочет понять, что будет, если держать душу в заточении тридцать лет, потом сорок, пятьдесят. Что она станет делать. Как изменится. Кроуэлл не остановится. Он не может.
Джоанна опустилась на колени. В груди горело. Слёзы текли обильно, по-детски, и она не вытирала их.
— Что мне делать?
Эстер подняла ладонь и прижала её к стеклу изнутри. Джоанна, не раздумывая, приложила свою с другой стороны. Стекло было ледяным. Но пальцы, подушечка к подушечке, на мгновение совпали.
— То, что вы должны были сделать в ту ночь, — сказала Эстер. — Откройте дверь.
Глава 9. Связка ключей
Дверь девятой палаты не открылась, когда она толкнула её изнутри. Но Эстер сказала: «Ключ у вас». И Джоанна опустила глаза на связку, которую всё это время сжимала в левой руке, не замечая, что пальцы свело судорогой.
На тяжёлом железном кольце висело шесть ключей. Пять из них были обычными, тусклыми, с потёртыми бородками. Шестой, самый маленький, почернел от времени, и на головке его была выдавлена цифра Г.
— Гидротерапия, — сказала Эстер. — Тот самый ключ. Вы нашли его в кармане халата, когда очнулись в первый раз. Он не дал вам забыть его, потому что Кроуэлл не может отнять у вас вину. Вина принадлежит вам. А ключ — это вина в металле.
Джоанна вставила ключ в замок девятой палаты. Он подошёл. Дверь отворилась.
Она выскочила в коридор, прислонилась к стене, хватая ртом воздух. Позади, в комнате без окон, зеркало медленно затуманивалось. Эстер за стеклом поднимала руку, прощаясь. На прощание она беззвучно сказала что-то, что Джоанна поняла по губам: До рассвета.
В холле далеко внизу часы пробили два сорок пять.
Она спускалась по лестнице медленно, придерживаясь за перила. Всё тело гудело. Она шла и впервые за много часов чувствовала не страх, а нечто иное: тяжёлое, усталое, будто с плеч наконец сняли груз, который она носила так долго, что перестала замечать.
Теперь она вспоминала всё. Не картинки, подсунутые Холлисом, а настоящее. Запах хлорки на руках. Звук ключа в замке. Лица. Улыбку матери, которая не умирала от рака в хосписе, а умерла давно, когда Джоанне было девять, от обычной пневмонии, и на похороны пришли только соседи. Дэвида, которого не было. Маленький дом на окраине Блэкмура, где она жила одна после смерти матери. Профессиональное одиночество, отточенное до блеска. Единственная привязанность — к человеку, который называл её «лучшей сестрой» и платил ей на двадцать долларов в месяц больше, чем остальным.
Доктор Эймос Кроуэлл. Её наставник. Её бог.
Она добралась до гидротерапевтического отделения. Железная дверь, окрашенная в цвет засохшей крови, стояла в конце коридора первого этажа, за лестницей. В двери было окошко с решёткой. Из него тянуло холодом и запахом тёмной воды.
Джоанна вставила чёрный ключ. Замок щёлкнул. Дверь подалась с тихим вздохом, и из-за неё, как из подземелья, хлынул густой туман.
Глава 10. Одиннадцать
Ванны стояли в два ряда, шесть по левую руку и пять по правую, длинные, эмалированные, с ремнями, свисающими с бортов. Лампа под потолком мигала, то освещая зал бледным светом, то погружая его в темноту. Вода в ваннах была чёрной, зеркально-ровной.
Она шла между рядами. Босиком, потому что туфли остались где-то наверху, она не помнила где. Пол был залит чем-то скользким, холодным, и ступни ломило от холода. Слева и справа в чёрной воде, на глубине, виднелись белёсые пятна. Лица. Одиннадцать лиц, обращённых к потолку, с открытыми глазами и разведёнными в стороны волосами, как водоросли.
В последней ванне, в самой дальней, у стены, лежала девушка с тёмными волосами. Худая, с резкими скулами. В халате медсестры. Подбородок слегка приподнят, как у человека, который упрямо смотрит в небо.
Джоанна остановилась.
Это было её тело.
Она ничего не почувствовала. Ни ужаса, ни отчаяния. Только глубокую, спокойную тоску, будто разглядывала на старой фотографии давно умершего родственника. Она не пошла в кладовую. Она не пила снотворное. Она вернулась в ту ночь к двери и заперла себя там вместе с ними, потому что не смогла жить с мыслью, что осталась в стороне. Сунула ноги в ванну. Села в холодную воду в своём белом халате, и закрыла глаза. И никто, ни один из них, не прогнал её.
— Мы ждали тебя, — произнёс кто-то за спиной.
Она обернулась. Они стояли вокруг неё. Одиннадцать мокрых, бледных, с синими губами и блестящими глазами. Мэтьюз, пожилой, с густой седой бородой. Альварес, женщина с длинными тонкими руками. Фрэнк, толстяк с добрым лицом. Хэмлин. Грант. Остальные. Они стояли молча, с неподвижными лицами, и не было в них ни злобы, ни упрёка.
