Полная версия
— Агентство «Дойл и партнёры», слушаю вас.
— Это Меган Хейл. Мне нужна миссис Дойл.
— Минуточку.
В трубке повисла тишина, долгая, плотная. Потом послышался шорох, и знакомый голос, на этот раз без привычной бодрости, усталый, глухой, сказал:
— Вы нашли фотографии.
— Вы знали! — Меган сжала телефон так, что побелели пальцы. — Вы всё знали и продали нам этот дом!
— Я говорила вам, что цена смешная. Я говорила, что прежние хозяева торопились. Я старалась намекнуть. Но закон запрещает мне рассказывать о «паранормальных явлениях» в объекте недвижимости, потому что иначе я потеряю лицензию.
— Вы чудовище.
— Да, — тихо сказала миссис Дойл. — Наверное.
Повисла пауза. Где-то на заднем плане у неё тикали часы.
— Меган. Скажите, а у вас есть дочь?
— Это вас не касается.
— Пять лет? Голубые глаза? Жёлтая куртка, которую она не снимает?
Меган окаменела.
— Откуда вы...
— Я видела её на фото в объявлении, которое вы заполняли на покупку. Вы указали «семья из трёх человек». Мне хватило.
— Хватило для чего?
Миссис Дойл долго молчала. А когда заговорила, голос её изменился. Из него ушла профессиональная вежливость, и осталась голая, дрожащая правда.
— В 1994 году моя фамилия была Нельсон. Кэрол Нельсон. У меня было две дочери. Старшая, Джессика, четырнадцати лет. И младшая, Эмили. Пять. Мы купили этот дом, потому что он был дёшев, а муж только что потерял работу. Мы прожили там десять месяцев. На одиннадцатом я поняла, что именно происходит. Я пыталась увезти детей. Джессику удалось вывезти. А Эмили...
Она оборвала фразу. Меган услышала в трубке сдавленный всхлип.
— Эмили была слишком привязана к ней. К тёте. Она отказалась выходить за порог. Просто села в прихожей на пол и сказала: «Я не пойду. Мне там хорошо». Пять лет. Пять, Меган! Я потащила её за руку, а она закричала так, как не кричат дети. Из её рта вышел чужой голос. Женский. И сказал: «Оставь. Она моя».
Меган слушала, не дыша.
— Я убежала, — прошептала миссис Дойл. — Я убежала, потому что должна была спасти старшую. Муж не вынес. Через три года мы развелись. Он спился и умер. Я осталась одна. И с тех пор... с тех пор я продаю этот дом.
— Зачем?!
— Потому что Эмили теперь тоже там. И она одинока. А тётя, понимаете, не отпускает тех, кого забрала, пока... — Голос оборвался. — Пока не наберётся нужное число. Я думала, если кормить дом семьями, он насытится. Он отпустит её. Хотя бы её. Я продала его шесть раз. Шесть семей. И каждый раз надеялась. Каждый раз.
— Вы продавали людей! — закричала Меган так громко, что прохожий на тротуаре обернулся. — Вы знали, что с ними будет!
— Я знала, — просто сказала Кэрол Дойл. — И продолжала. Я не прошу прощения. Но вы можете выжить, Меган. Вы единственная, у кого есть шанс.
— Какой шанс?
— Не дайте ей собрать вас вместе. Увезите дочь. Пока можно. И никогда, слышите, никогда не возвращайтесь.
Связь оборвалась.
Меган сидела в машине и смотрела на своё отражение в лобовом стекле. Бледное, с дрожащими губами. За её плечом, на заднем сиденье, ей почудилось едва заметное движение. Серое, бесформенное. Она резко обернулась.
Сиденье было пустым. Но на стекле, изнутри, медленно проступил отпечаток маленькой детской ладони. Размером с ладонь пятилетней девочки.
Глава 7. Решение
Том не поверил.
Она рассказала ему всё в тот же вечер, на кухне, шёпотом, пока Лили спала в детской. Про миссис Куин. Про фотографии. Про Кэрол Дойл. Про исчезнувшие семьи. Том слушал, не перебивая, с каменным лицом. А когда она закончила, медленно поставил кружку на стол и сказал:
— Меган. Послушай себя.
— Том...
— Ты живёшь в стрессе. Мы оба. Переезд, деньги, новая школа. Я понимаю. Но дом — это дом. Дерево, кирпич, трубы. А старушки, которые рассказывают сказки про привидений, есть в каждом городе.
— Ты же сам считал ступени!
— Я ошибся.
— Двенадцать и тринадцать. Двенадцать и тринадцать. Ты написал это на стене двести раз!
Том замолчал. Лицо его дёрнулось. Он потёр виски, и Меган увидела, что у мужа красные глаза и посеревшая кожа. Он тоже не спал. Он тоже слышал. Он просто упорно отказывался.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим. Допустим, ты права. Что ты предлагаешь? Уехать? Мы вложили в этот дом все деньги. Продать его мы не сможем: он никому не нужен. Квартиру в Колумбусе сдали. У нас нет ничего, кроме этого дома, Меган.
— Мы можем снять комнату в мотеле.
— На что? На две тысячи долларов на счёте?
— Том, речь идёт о жизни Лили!
Он вскочил.
— Не смей, слышишь? Не смей говорить мне, что я не думаю о дочери!
Они стояли друг напротив друга, оба на пределе, оба напуганные. Где-то наверху скрипнула половица. Они оба замолчали.
Меган первой нарушила тишину.
— Давай уедем на Хеллоуин, — сказала она тихо. — Просто на неделю. К твоей маме в Кливленд. Если ничего не случится, я признаю, что ошиблась, и мы вернёмся.
Том долго смотрел на неё. Потом выдохнул.
— Хорошо. Двадцать восьмого уезжаем. Вернёмся третьего ноября.
Он обнял её. Меган прижалась к его груди, и ей на мгновение показалось, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что это обычный кризис, какие бывают у всех молодых семей. Она закрыла глаза.
И услышала, как за стеной, там, где по плану дома ничего нет, кто-то тихо, довольно рассмеялся.
Глава 8. Двадцать восьмое
Машина не завелась.
Утром двадцать восьмого, когда они втроём вышли на крыльцо с рюкзаками и сумками, старенький «Форд» стоял у калитки, и из-под капота шёл тонкий белый дымок. Том открыл крышку, заглянул внутрь, выругался. Аккумулятор был полностью разряжен. Хотя вчера вечером он работал.
— Вызовем эвакуатор, — сказал он, доставая телефон. Телефон показывал «Нет сети».
Дома стационарный телефон тоже молчал. Интернет отключился. Свет мигал. Они прошли по соседям. Дом номер двенадцать пустовал. Дом номер четырнадцать, миссис Куин, оказался заперт, на двери висела записка: Уехала к дочери. Вернусь после праздника. Почерк был ровным, аккуратным. Но Меган вдруг вспомнила: вчера старуха была дома и никуда не собиралась.
Они пошли пешком. До города — восемь миль по пустому шоссе. Том нёс Лили на плечах. Меган шла рядом, сжимая в кулаке ручку чемодана. Серое небо давило на землю, как крышка кастрюли. Ветер дул им в лицо, холодный, сырой, пахнущий лавандой.
Проходя мимо кукурузного поля, Меган заметила, что начало смеркаться. А ведь было только одиннадцать утра.
— Том, — позвала она. — Мы далеко ушли?
Он остановился. Оглянулся. И его лицо изменилось.
Позади них, в конце дороги, ровно там, где они стартовали, стоял дом номер тринадцать. Высокий, тёмный, с башенкой и окнами-глазами. Они прошли, по ощущениям, не меньше мили. Но дом был таким же близким, как в первую секунду. Ни на шаг дальше.
— Это невозможно, — сказал Том.
Они пошли быстрее. Потом побежали. Лили на плечах Тома начала хныкать. Улица тянулась перед ними, прямая, пустая, окутанная серым туманом. Ориентиры плыли: вот столб с табличкой «Мэйпл-стрит», вот дерево с ржавым почтовым ящиком, вот флажок на пустом доме. И снова столб. И снова дерево. И снова флажок. Как будто кто-то бесконечно прокручивал одну и ту же плёнку.
Через час они остановились. Том опустил Лили на землю и упёрся ладонями в колени. Он дышал, как загнанный зверь. Меган стояла рядом и не могла отвести глаз от дома. Он был здесь. Всегда здесь. С каждым их шагом он как будто становился больше, ближе, а они — меньше.
— Тётя сказала, что мы можем гулять, — тихо произнесла Лили. — Но дальше калитки нельзя. Пока не придёт время.
— Какое время? — хрипло спросил Том.
Девочка посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах, ясных, голубых, на секунду мелькнуло что-то чужое. Старое. Усталое.
— Хеллоуин, папа. Сегодня двадцать восьмое. Осталось три дня.
Они вернулись домой пешком. Дорога обратно заняла две минуты.
Глава 9. Три дня
После неудачного побега что-то в доме переменилось. Он перестал притворяться.
Первой это почувствовала Меган. Утром двадцать девятого она спустилась на кухню и обнаружила, что стол накрыт. Ровно на пятерых. Пять тарелок, пять вилок, пять стаканов с молоком. Посреди стола стоял пирог, румяный, ещё тёплый, с корочкой в виде решётки. Пахло ванилью и корицей.
Она не пекла пирог. Том не пёк. Лили, разумеется, тоже.
— Это не мы, — сказала она вслух, и собственный голос показался ей чужим.
Пирог выглядел так аппетитно, что слюна заполнила рот. Меган с ужасом поймала себя на том, что тянет руку к ножу. Она отдёрнула её, как от раскалённой плиты. Миссис Куин успела сказать накануне: ничего не ешь, что не принесла сама. Но вспомнила Меган об этом лишь сейчас.
Пирог она выбросила в мусорный бак на заднем дворе. А когда вернулась, он снова стоял на столе. Целый. Нетронутый. Тёплый.
Том сломался на второй день.
Он больше не спорил, больше не говорил «это сквозняк». Он сидел в гостиной в кресле-качалке, том самом, из серого бархата, раскачивался взад-вперёд и смотрел в стену. Меган пыталась тянуть его оттуда, но он отмахивался, как от мухи. Лицо его стало мягким, пустым, а на губах застыла тихая, чужая улыбка.
— Том, вставай.
— Здесь хорошо, — сказал он ровным, певучим голосом. — Здесь тепло. Мне больше никуда не надо идти.
— Том!
Она ударила его по щеке. Он не вздрогнул. Только повернул голову и посмотрел на неё с лёгким удивлением, как смотрят на незнакомого человека, который по ошибке заговорил с тобой в очереди.
— Не надо, — сказал он. — Тебе тоже скоро станет хорошо.
Меган отскочила. Она понимала: это не Том. Это та, что говорит его голосом. Она уже внутри. Она уже начала собирать семью по частям. Сначала мужа. Потом дочь. Потом её.
Она схватила Лили на руки и выбежала на крыльцо. Девочка не сопротивлялась. Она держалась за мамину шею и тихо, ровно дышала ей в ухо.
— Мамочка, не бойся, — снова сказала она. — Тётя добрая. Она просто хочет, чтобы мы были вместе. Разве это плохо — быть вместе?
Меган посмотрела в лицо дочери. В голубых глазах, которые она знала лучше собственных, плавал туман. Взгляд был спокойным, мягким, как у человека, которому дали сильное снотворное. Она крепче прижала девочку к себе и впервые за все эти недели заплакала. Беззвучно, без всхлипов, слёзы текли сами.
В окне второго этажа, прямо над крыльцом, показалась фигура. Женская, высокая, в сером платье. Лицо по-прежнему расплывалось, как на фотографиях. Но на этот раз Меган увидела её руки. Тонкие, длинные, бледные. Они были сложены на груди, как у людей, готовящихся к долгому ожиданию.
И она улыбалась. Впервые Меган различила черты: тонкие губы, чуть приподнятые в уголках. Улыбка была не злой. Хуже. Она была бесконечно терпеливой.
— Ты ведь не хочешь причинить ей вред, — прошептала Меган, глядя вверх. — Ты просто хочешь вернуть своих детей. Томаса и Вирджинию. Но они умерли, Элеонор. Они умерли сто лет назад. Эти люди не твои дети.
Фигура не шелохнулась. Но по спине Меган пробежал ветер, ледяной, живой, шелестящий, как шёпот сотни голосов. И в этом шёпоте она различила слова:
Все дети мои. Все, кто остаётся. Все, кто ночует под этой крышей.
— Они не вещи!
Они не уйдут. Никто не уходит. Я так долго была одна.
На дорожке у крыльца затормозила машина.
Это была обшарпанная «Тойота» цвета мокрого асфальта. Из неё выбралась женщина лет пятидесяти пяти, высокая, в тёмном плаще, с лицом, которое Меган узнала не сразу. Кэрол Дойл больше не улыбалась. Она выглядела постаревшей на десять лет. Волосы растрёпаны, глаза запавшие, но взгляд твёрдый, как у человека, принявшего окончательное решение.
— Я сказала, что мне нечего вам предложить, — произнесла она, подходя к крыльцу. — Я лгала. У меня есть кое-что. И, кажется, пришло время.
Глава 10. Ночь на тридцать первое
План был прост. Кэрол изложила его на заднем дворе, у забора, вполголоса, чтобы их не услышали окна.
— Вы думаете, ей нужны именно вы, — говорила она, нервно сцепляя пальцы. — Нет. Ей нужны дети. Живые, из плоти. Но не потому, что она их убьёт. Она хочет заменить своих. Воссоздать семью. Чтобы кто-то снова называл её «мамой».
— Но Лили...
— Лили — ключ. Она пригласила её. Но приглашение может забрать только тот, кто его дал. Или тот, кто имеет на то право. Мать.
— Я мать Лили!
— Да. Но ребёнка надо уговорить забрать слово добровольно. А она не станет слушать вас, пока рядом дом. Ей нужно что-то сильнее. Тоже мать. Мать, которую ребёнок помнит.
Меган недоумённо нахмурилась. Кэрол выдохнула.
— Эмили здесь, — сказала она. — Моя дочь. Тётя держит её в доме тридцать лет, потому что девочка сама не захотела уйти. Но она слышит меня. Я знаю, что слышит. Каждый год, в ночь на тридцать первое, я прихожу под эти окна, и она стучит мне в стекло. Я не могла войти. Знала: если войду, меня тоже заберут. Но теперь...
Она расстегнула плащ. Под ним, на ремне, висела старая жестяная коробка из-под печенья.
— Это её игрушки. Платьице. Мишка. Заколка. Всё, что осталось. Я пронесу это в дом. Эмили выйдет ко мне. Она вспомнит. Дети, когда их зовёт родная мать, не могут не откликнуться. Это сильнее любой магии. А вы, пока она отвлечёт тётю, заберёте Лили и уйдёте.
— Вы идёте на смерть.
— Я иду к дочери, — сказала Кэрол. — Я опоздала на тридцать лет. Лучше опоздать, чем не прийти вовсе.
Они дождались темноты.
В девять вечера, когда последние лучи ушли за кукурузное поле, дом словно вздохнул. Зажглись окна. Все, один за другим, мягким тёплым светом, как в уютном домашнем вечере. Из труб потянулся дымок. На крыльце появились резные тыквы с горящими глазницами, которых там, готова была поклясться Меган, ещё минуту назад не было.
И запела колыбельная. Теперь уже во весь голос, прекрасная, нежная, как шёпот матери над кроваткой. Она лилась отовсюду: из стен, из пола, из зеркал.
Том вышел на крыльцо. В белой рубашке, причёсанный, со стеклянным лицом.
— Заходите, — сказал он мягко. — Все ждут. Стол накрыт.
За его спиной, в прихожей, стояли они. Шестеро, потом десять, потом больше. Мэтисоны. Годфри. Райты. Бейкеры. Холлоуэи. Нельсоны. Целая шеренга молчаливых бледных людей в одежде разных эпох. Матросский костюмчик, твидовый пиджак, джинсовая куртка восьмидесятых. Они держались за руки. Улыбались. И во всех глазах отражалось одно и то же: тусклая, бесконечная радость заблудившихся детей, которым наконец разрешили остановиться.
Между ними, в жёлтой курточке, стояла девочка лет пяти. Эмили.
Кэрол сделала шаг. Потом второй. Меган видела, как дрожит её спина. Как рука с жестяной коробкой тянется вперёд, словно на ощупь.
— Эмили, — позвала Кэрол. — Эмми. Это мама. Я пришла.
Девочка не шелохнулась.
— Я знаю, что ты меня слышишь, — голос Кэрол сорвался. — Я знаю. Прости меня. Прости, что оставила. Я была трусом. Ты была маленькая, а я испугалась. Я не должна была. Я никогда не прощу себе. Но я здесь. Я пришла за тобой.
Снова тишина. Потом девочка повернула голову. Глаза, огромные, чёрные, без зрачков, смотрели на женщину так, будто видели её впервые. Но уголок рта дрогнул.
— Мама? — тихо спросила Эмили.
— Да, милая. Это я.
Серебряная нить колыбельной вдруг оборвалась. Дом замолчал. Огни померкли. Кто-то в глубине коридора коротко, по-звериному взвыл.
И тогда на пороге появилась она.
Элеонор Вос стояла в дверях, ростом выше Тома, тонкая, прямая, как колонна, с серым платком на плечах и лицом, которое теперь можно было разглядеть. Очень красивая когда-то. Усталая. С глубокими, как колодцы, глазами, в которых плескалось столетнее горе.
— Она моя, — сказала Элеонор. Голос её был низкий, певучий, и от него дрожали стёкла. — Все они мои.
— Она не твоя дочь, — выдохнула Кэрол. — У тебя были свои. Томас. Вирджиния. Они хотят покоя, Элеонор. Ты держишь их здесь, да? Не этих. Своих. Ты тоже их не отпускаешь. Они сами ушли бы, если бы ты позволила.
Лицо призрака дрогнуло. Что-то мелькнуло на нём. Растерянность? Боль? Меган, затаив дыхание, прижимала к себе Лили и отступала к калитке. Девочка в её руках вдруг зашевелилась, подняла голову.
— Мама, — прошептала она. — Мама, тётя плачет.
— Я знаю, солнышко.
— Она хочет, чтобы я сказала «до свидания». Но не знает как.
Меган присела, взяла лицо дочери в ладони.
— Лили. Слушай меня. Ты сказала дому «привет». Это было вежливо. Но теперь ты можешь сказать «до свидания». Скажи ей. Громко. Скажи, что мы уходим.
Лили смотрела на неё секунду, две, три. Потом повернула голову к дому. Элеонор по-прежнему стояла на крыльце, а вокруг неё, держась за руки, собирались дети. Шестеро. Десять. Двадцать.
— До свидания, — сказала Лили звонко и чётко. — Спасибо за пирог. Мы уходим.
Воздух взорвался.
Крик, женский, нечеловеческий, пронёсся над улицей, и все окна дома одновременно разлетелись брызгами стекла. Ветер рванул со всех сторон. Меган схватила дочь и бросилась к машине Кэрол. Том, прежний Том, живой, сбросил оцепенение и побежал за ними, спотыкаясь, словно пробуждаясь от сна. Они добежали, упали на сиденья. Меган, трясущимися руками повернула ключ, брошенный Кэрол в замке зажигания.
Мотор завёлся с первой попытки.
Она нажала на газ. В зеркале заднего вида дом разгорался красным светом, как раскалённая печь. На пороге Кэрол Дойл стояла на коленях и обнимала маленькую девочку в жёлтой курточке. Эмили плакала, прижималась лицом к материнской груди. А вокруг них, плотным кольцом, стояли остальные: семьи, исчезнувшие за сто лет. Они смотрели на мать и дочь без злобы, без улыбки. С тихой, звериной тоской.
Элеонор Вос склонилась над Кэрол и положила на её плечо руку.
Меган отвернулась. Больше она не смотрела.
Глава 11. Эпилог
На рассвете они остановились на заправке в пятидесяти милях от Эшфорда. Том вышел купить кофе. Меган сидела на заднем сиденье, обнимая спящую Лили, и смотрела, как за стеклом встаёт зимнее, бледное солнце.
Позже они узнали: дом на Мэйпл-стрит, 13, сгорел дотла той ночью. Пожарные приехали через сорок минут и ничего не нашли. Ни тел, ни обугленных костей. Только лестница в подвал, нетронутая, из тёмного дуба. Двенадцать ступеней. Они пересчитали их трижды.
Кэрол Дойл числилась пропавшей без вести.
Миссис Куин, вернувшаяся «от дочери» первого ноября, на вопрос журналиста лишь пожала плечами и сказала: «Ну вот. Наконец-то». И закрыла дверь.
Хейлы переехали в Айову. Купили небольшой уютный дом на тихой улице, с белым штакетником и яблоней во дворе. Меган нашла работу в школьной библиотеке. Том устроился на склад. Лили пошла в первый класс и перестала рисовать людей в ряд.
Прошёл год.
На второй Хеллоуин в их новый дом пришли дети за конфетами. Меган, стоя на крыльце с вазой «Сникерсов», раздавала лакомства ведьмам, пиратам и динозаврам. Лили, в костюме жёлтого цыплёнка, тоже бегала по соседям.
Когда стемнело и поток гостей иссяк, Меган вернулась в дом и обнаружила, что Лили сидит в гостиной на ковре и рисует. Мелками. Привычное занятие.
— Что рисуешь, солнышко?
— Наш новый дом, — сказала девочка. — И нас.
Меган наклонилась. На листе было три фигурки: она, Том, Лили. Дом с яблоней. Солнце. Всё обычное, милое, детское. Только в самом углу листа, на границе рисунка, стояла четвёртая фигура. Тонкая, высокая, нарисованная серым карандашом.
— А это кто? — спросила Меган, чувствуя, как холодеет под сердцем.
Лили подняла голову. В голубых глазах мелькнуло спокойное, доброе, чуть усталое выражение.
— Это тётя. Она просила передать, что ей было очень приятно у нас в гостях. И что она нашла новый дом.
— Какой дом?
Лили пожала плечами и вернулась к рисунку.
— Не знаю. Она говорит, что скоро узнаем. Там много детей.
В ту же секунду на улице хлопнула калитка. Меган подошла к окну. За стеклом шёл тихий, мелкий дождь. А у самого забора, в кругу света от уличного фонаря, стояла маленькая фигурка в жёлтом дождевике. Девочка лет пяти. Она смотрела на дом, и на лице её, спокойном, бледном, было написано что-то такое, от чего у Меган подкосились колени.
Это была не Лили. Лили сидела за её спиной, на ковре.
Девочка у забора помахала ей рукой. Потом повернулась и пошла по улице, к соседнему дому, где в окнах горел тёплый, приветливый свет и звучал детский смех.
Меган закрыла шторы. Долго стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. А потом достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.
— Агентство «Дойл и партнёры», — ответил незнакомый молодой голос.
— Мне нужно, — сказала Меган, — узнать, продаётся ли дом на соседней улице. Любой. Любой дом. Всё равно какой.
Она повесила трубку, не дождавшись ответа. Села рядом с дочерью на ковёр, обняла её, и обе долго молчали, слушая, как за окном шумит дождь.
А где-то очень далеко, в чужой гостиной, чужая колыбельная тихо выводила последнюю строчку, которую раньше никто не знал:
...пока не придёт Хеллоуин.
II. Лечебница Святой Агнессы
Глава 1. Объявление
Лечебницу закрыли в 1987-м. Но свет в окнах третьего этажа по-прежнему горел.
Джоанна Рейес заметила это ещё с шоссе, когда ехала на старой «Хонде» с дребезжащим глушителем сквозь ночной туман. Здание стояло на холме над городком Блэкмур, штат Пенсильвания, огромное, кирпичное, с готическими башенками и ржавыми решётками, и казалось не зданием, а чем-то, что выросло здесь само, как гриб на гнилом пне. На фасаде над входом ещё можно было разобрать выбитые в камне слова: Лечебница Св. Агнессы для душевнобольных. Внизу кто-то давно вывел баллончиком: Они не ушли.
Ей было двадцать шесть. Ещё полгода назад она работала старшей медсестрой в кардиологическом отделении, носила аккуратный пучок и отличные рекомендации. Потом умерла мать, и счета за хоспис съели все накопления. Потом ушёл Дэвид, сказав, что не может жить с человеком, который постоянно на нервах. Потом больница сократила ставку. А потом ей на глаза попалось объявление на стене круглосуточной закусочной, между афишей собачьей выставки и листовкой о пропавшем коте:
«Требуется ночной сторож в частное здание. Три сотни за ночь. Оплата наличными. Опыт работы с пациентами приветствуется. Без вопросов».
Вот эта строчка про пациентов её и зацепила. Она читала объявление три раза подряд. Потом позвонила.
Мужчина на том конце говорил тихо, без интонаций, так, как говорят автоответчики.
— Приезжайте завтра к девяти вечера. Здание на холме. Вы его найдёте.
— Что нужно будет делать?
— Присутствовать. Больше ничего.
— А почему так много за...
— Потому что ночь длинная, — сказал голос и положил трубку.
Он ждал её на крыльце. Высокий, сухой, в длинном чёрном пальто, с лицом, которое невозможно было запомнить: как только Джоанна отводила глаза, черты ускользали, оставляя только общее впечатление бледности и вежливой скуки. Он представился: мистер Холлис. Протянул ей конверт с тремя стодолларовыми купюрами и связку ключей на тяжёлом железном кольце.
— Часть оплаты вперёд, — сказал он. — Остальное утром. Вам нужно запомнить три правила.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и вложил ей в руку. Бумага была холодной и чуть влажной, как будто её только что достали из погреба.
— Первое. Не открывайте палату номер девять. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышите, что оттуда просят о помощи. Особенно если услышите.
