Полная версия
Эл Фрей
Хеллоуин. Американские страшилки
I. Дом на Мэйпл-стрит, 13
Глава 1. Цена, которая должна была насторожить
Агент по недвижимости, миссис Дойл, улыбалась слишком широко. Меган заметила это ещё на парковке перед офисом, когда женщина вышла им навстречу с папкой в руках и с таким лицом, словно репетировала улыбку перед зеркалом всю прошлую неделю.
— Вы будете в восторге, — сказала она, пожимая Тому руку. — Это не дом. Это возможность.
Меган не любила слово «возможность». В её жизни оно всегда означало, что где-то спрятан подвох. Но они с Томом полгода платили за съёмную двушку в Колумбусе, где соседи сверху топали по ночам, а Лили просыпалась с криком от каждого грохота. Полгода они искали что-нибудь в пределах бюджета. И вот — Эшфорд, штат Огайо, городок с одним светофором, тремя церквями и ценами, от которых у Тома на лице появилось выражение человека, которому показали счёт со слишком малым числом нулей.
— Сто восемьдесят тысяч, — повторил он за рулём, пока они ехали по пустой дороге. — За викторианский особняк. С участком. Меган, так не бывает.
— Бывает, — отозвалась с заднего сиденья Лили, пятилетняя, в жёлтой куртке-дождевике, которую они купили ей накануне, когда внезапно хлынул ливень. — Если дом хочет, чтобы в нём жили.
Они переглянулись в зеркале заднего вида.
— Где ты это услышала, солнышко?
— Нигде. — Лили пожала плечами и снова уставилась в окно. — Я просто знаю.
Меган решила не придавать этому значения. Дети в пять лет говорят много странного. Это называется воображением, и все детские психологи в блогах, которые она читала по ночам, твердили, что воображение нужно поощрять, а не пугаться его.
Дом показался в конце Мэйпл-стрит.
Он стоял на самом краю, там, где асфальт сменялся гравием, а гравий — сорной травой. Остальные дома улицы, аккуратные, с ухоженными газонами, с флажками на крыльцах, стояли чуть поодаль, словно держались на расстоянии. Номер тринадцать выглядел как зуб, который забыли вырвать: узкий, высокий, тёмно-серый, с островерхой башенкой, с резными карнизами, побуревшими от времени, с окнами, похожими на прищуренные глаза. Крыльцо опоясывало дом с трёх сторон, а на нём, на перилах, лежал слой пыли такой толстый, что казалось, будто его специально насыпали.
— Красавец, — выдохнул Том, и в голосе его прозвучало столько искреннего восхищения, что Меган на секунду устыдилась собственных сомнений.
— Построен в 1923-м, — затараторила миссис Дойл, поднимаясь по ступеням с ключами. — Семь комнат, три спальни, подвал, мансарда. Камины в каждой комнате. Оригинальные полы. Никаких проблем с проводкой, мы всё проверили. Электрик специально приезжал.
— Почему так дёшево? — спросила Меган.
Миссис Дойл остановилась на крыльце. Всего на секунду. Но Меган успела заметить, как её плечи чуть поднялись, а улыбка стала шире, ещё шире, как у куклы с зафиксированным лицом.
— Прежние владельцы торопились уехать, — сказала она. — Срочный переезд, семейные обстоятельства. Вы же понимаете, как это бывает.
Меган не понимала. Но спросить, куда и почему торопились прежние владельцы, не успела: миссис Дойл уже открыла дверь, и из дома на них пахнуло прохладой, старым деревом и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым, как лаванда в бабушкином комоде.
Внутри оказалось светлее, чем они ожидали. Высокие потолки, паркет цвета тёмного мёда, лестница с резными балясинами, которая поднималась в полумрак второго этажа и там делала поворот, словно пряталась. Гостиная с камином из тёмного камня. Кухня с огромным окном на задний двор. На стенах — следы от картин, светлые прямоугольники на выцветших обоях. Мебели не было вовсе, кроме одного предмета: в углу гостиной стояло старое кресло-качалка, обитое выцветшим серым бархатом.
— Это... осталось? — спросил Том.
— Прежние владельцы не захотели забирать, — отозвалась миссис Дойл, не оглядываясь. — Можете выбросить, если мешает.
Меган подошла к креслу. Оно слегка покачивалось. Совсем чуть-чуть, на полдюйма вперёд и назад, как будто с него только что встали.
— Сквозняк, — сказала миссис Дойл прямо у неё за спиной, и Меган вздрогнула, потому что не слышала, как та подошла. — В старых домах всегда сквозняки.
Окна были закрыты. Меган это видела. Но кивнула.
Они купили дом в тот же день.
Потом, много позже, когда она будет вспоминать этот момент снова и снова, пытаясь понять, в какой именно миг всё можно было остановить, она поймёт: решение приняли не они. Решение приняла Лили. Пока взрослые стояли в гостиной и обсуждали цену, девочка вошла в дом, прошла по коридору, коснулась ладонью стены и произнесла вполголоса, обращаясь к пустоте:
— Привет. Мы приехали.
И дом, Меган готова была поклясться в этом на чём угодно, вздохнул. Глубоко, облегчённо, как вздыхает человек, который очень долго ждал и наконец услышал стук в дверь.
Глава 2. Первая неделя
Переезд занял два дня. Том арендовал грузовик, друг из Колумбуса помог перетащить диван и кровати, и к вечеру воскресенья дом перестал казаться чужим. Он наполнился коробками, голосами, запахом пиццы из картонной упаковки, которую они ели прямо на полу гостиной, при свете одной лампы без абажура.
Меган сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как Лили рисует цветными мелками на старом листе картона. Рисовала она то, что рисовала всегда: дом, солнце, людей в ряд. Но в этот раз людей было пятеро.
— Это мы, — пояснила Лили, заметив мамин взгляд. — Ты, папа, я.
— А ещё двое?
— Тётя и мальчик.
— Какая тётя?
Лили подняла голову. Глаза у неё были серьёзные, взрослые, не по возрасту внимательные.
— Которая здесь живёт. Она хорошая. Только грустная. У неё никого нет.
Меган почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она сказала себе, что это игра. Что у детей бывают воображаемые друзья, и это нормально, и надо просто кивать и улыбаться. Она так и сделала. Но когда Лили заснула, Меган долго лежала без сна и слушала дом.
Старые дома разговаривают. Она знала это с детства: скрип половиц, постукивание труб, вздохи ветра в каминных трубах. Но в этом доме звуки были другими. Не случайными. Они шли с определённым ритмом, упорядоченно, как шаги. Тихие, размеренные шаги по коридору второго этажа, от лестницы к детской и обратно. Туда. Обратно. Туда. Обратно.
Утром Том сказал, что ничего не слышал. Он вообще был из тех людей, которые спят, как убитые, и Меган, глядя на него, ощутила то странное раздражение, которое женщина чувствует к спокойному мужу, когда сама на взводе.
— Труба, — сказал он, наливая кофе. — Я посмотрю.
Он посмотрел. Трубы были в порядке.
На третий день пропала кошка. Рыжая Мармеладка, которую они привезли с собой в переноске, ушла из дома через приоткрытую заднюю дверь, и Лили проплакала весь вечер. Утром кошка нашлась. Она сидела на подоконнике башенки, на третьем этаже, куда, как клялся Том, они не поднимались. Дверь в башенку была заперта снаружи на щеколду. Мармеладка смотрела на Меган немигающими жёлтыми глазами, и шерсть её была встопорщена, а хвост поджат. Кошка не шипела и не мяукала. Она просто дрожала мелкой дрожью. И смотрела в угол комнаты, где ничего не было.
Меган унесла её вниз, и кошка с тех пор не заходила на второй этаж. Ночевала только в кухне, под батареей, свернувшись клубком, и ни за какие лакомства её не удавалось выманить наверх.
На пятый день Том, вернувшись с работы, рассказал, что на заправке местный старик, узнав, где они поселились, перекрестился.
— Просто перекрестился, представляешь? Посмотрел на меня так, будто я сказал, что купил дом на кладбище. Я спросил, что не так. Он сказал: «Не оставайся там после заката дольше одного года».
— Что? — Меган отложила тарелку.
— Не знаю. Старик, наверное, выжил из ума. Но он повторил это дважды. «Один год. Не больше».
— Том.
— Меган. — Он взял её за руку. — Я понимаю, что здесь странно. Но мы вложили все накопления. Нам некуда возвращаться. Давай хотя бы подождём. Хотя бы месяц.
Она кивнула. Что ещё она могла сделать?
На шестой день они обнаружили, что часы в доме идут по-разному. Кухонные показывали полдень, когда настенные в гостиной — четверть первого. Часы в спальне стояли, и стрелки их замерли на 3:13. Меган завела их, сверила с телефоном, но на следующий день они опять показывали три тринадцать.
На седьмой день, в воскресенье, они впервые услышали пение.
Они сидели за ужином. Том рассказывал о рабочих делах, Меган размешивала суп, а Лили, болтая ногами под столом, вдруг замерла, подняла голову и тихо сказала:
— Тётя поёт.
И действительно. Откуда-то сверху, из недр дома, полился тонкий женский голос. Без слов, одна мелодия, медленная, тягучая, колыбельная. Старая, из тех, что пели прабабушки в соломенных люльках. Мелодия поднималась и опускалась, как дыхание. Меган узнала её, хотя не могла вспомнить откуда. Что-то из детства. Что-то, что пела её собственная мать, когда укладывала спать.
Том встал. Лицо у него стало белым.
— Это радио, — сказал он. — Соседское. Через вентиляцию.
— Том.
— Это радио, Меган!
Пение оборвалось. В наступившей тишине слышно было только, как капает вода из крана, раз, два, три. Кап. Кап. Кап.
Лили вернулась к ужину и невозмутимо доела суп.
— Она не злая, — сказала девочка. — Просто ей одиноко.
Глава 3. Лестница
Через две недели Том привык. Или сказал себе, что привык. Это умение у мужчин развито лучше, чем у женщин: проглатывать тревогу, запихивать её куда-то глубоко, под рёбра, и жить дальше с ровной улыбкой. Он починил крыльцо, покрасил перила, вычистил водосточные желоба. Он ходил по дому с видом хозяина, который никому ничего не должен, и Меган, наблюдая за ним, думала: «Он боится сильнее меня. Просто не признаётся».
В подвал он спустился впервые в середине октября, за коробками с зимними вещами.
Подвал был старый, каменный, с низким потолком и единственным окошком под самым потолком, забитым паутиной. К нему вела деревянная лестница из тёмного дуба, узкая и крутая. Том зажёг фонарь, спустился, взял две коробки, поднялся и вышел на кухню с таким выражением лица, что Меган выронила половник.
— Что случилось?
— Ничего. — Он поставил коробки. Руки у него слегка дрожали. — Просто... считал ступени. На автомате. Привычка.
— И?
— Двенадцать. Когда спускался — двенадцать.
— А поднимался?
Том долго молчал, глядя на коробки.
— Тринадцать, — сказал он наконец. — Я считал вслух. Раз, два, три... Тринадцать, Меган. Тринадцать ступеней, когда поднимался. И последняя была... тёплая. Как будто на неё только что кто-то наступил босой ногой.
Она рассмеялась. Нервно, коротко, чтобы разрядить воздух.
— Ты просто сбился.
— Я считал дважды.
— Значит, сбился дважды.
Он кивнул. Но ночью, когда она проснулась в три часа, Тома рядом не было. Она нашла его в коридоре перед дверью в подвал. Он стоял в одних трусах и майке, босой, на холодном паркете, и смотрел вниз, в чёрный проём. В руке у него был карандаш. Он что-то писал на стене, на светлой краске у двери. Меган подошла ближе и увидела столбик цифр. Он считал. Спуск. Подъём. Спуск. Подъём. Двенадцать. Тринадцать. Двенадцать. Тринадцать.
— Том.
Он вздрогнул. Карандаш выпал из пальцев.
— Я... — Он потёр лицо. — Мне показалось, там кто-то стоит. На нижней ступеньке. Женщина. В сером.
Меган обняла его. Он был ледяной, словно простоял там несколько часов.
— Пойдём спать.
Утром она вымыла стену, и цифры исчезли. Но на светлой краске остался тонкий след, как от нажатия карандаша на бумагу, и если смотреть под углом, можно было прочесть: 13. Снова и снова, по всей стене, до самого плинтуса. Тринадцать, тринадцать, тринадцать.
И ещё одна вещь. Теперь Меган постоянно ловила себя на ощущении, что кто-то идёт следом. Не в доме, нет. На улице, по дороге в магазин, в аптеке, на школьной парковке. Это было смутное чувство взгляда в спину, тяжёлого, терпеливого. Оборачиваясь, она видела только пустую улицу. Но однажды, застёгивая Лили куртку у входа в детский сад, она подняла глаза на стеклянную дверь, и в её отражении, за собственным плечом, на мгновение увидела серое пятно. Женский силуэт. Лица не было видно. Только контур, как набросок углём.
Она обернулась. Никого.
В тот вечер Лили сказала, что тётя научила её новой песенке. Девочка спела её вполголоса, за рисованием, и Меган, слушая, замерла со стаканом в руке. Это была та самая мелодия. Та самая колыбельная. Но теперь у неё появились слова:
Не уходи, не уходи, В моём дому ты погости, Двери закрыты, окна темны, Мы не расстанемся с тобой, пока не...
— Лили, — осторожно спросила Меган. — Какое слово дальше?
Девочка пожала плечами.
— Тётя не говорит. Она просто улыбается и качает головой.
Глава 4. Фотографии
Кладовку под лестницей они обнаружили в конце октября, когда Меган наконец добралась до разбора вещей. За дверцей, замаскированной под обшивку стены, обнаружилась небольшая ниша, в которой лежал плоский ящик из потемневшего дерева с железными уголками. Не заперт. Внутри — стопка старых фотографий.
Меган вытащила их, разложила на кухонном столе. Лили сидела рядом на высоком стуле, болтая ногами. Мармеладка дремала на подоконнике, но при виде фотографий приоткрыла один глаз и тихо, угрожающе зашипела.
Фотографии были чёрно-белыми, потом коричневыми, потом выцветшими цветными. Все они были сняты на крыльце этого дома. Меган узнала резные перила, узкую входную дверь. На первой стояла семья: мужчина в тёмном костюме, женщина в длинном платье, двое детей, мальчик и девочка, в одинаковых матросках. На обороте карандашом выведено: Мэтисон. 1923.
На следующей — другая семья. Мужчина с усами, полная женщина, трое ребят. Годфри. 1938. Потом Райт. 1951. Потом Бейкер. 1964. Потом Холлоуэй. 1978. Потом Нельсон. 1994.
Все семьи стояли в ряд, улыбались, щурились на солнце. Обычные. Счастливые. Меган перебирала карточки, и ей казалось, что она листает чей-то альбом, чей-то странный семейный календарь, где каждая страница — новая жизнь на одной и той же сцене.
Потом она заметила.
На каждой фотографии, с самого края, на границе кадра, стояла женщина. Серое платье в пол, серый платок на плечах, светлое лицо, размытое, словно снятое с длинной выдержкой. Женщина не улыбалась. Она просто стояла, чуть в стороне, и смотрела не в камеру, а на семью.
На фотографии 1923 года она стояла в трёх шагах от семьи Мэтисонов. На фотографии 1938-го — в двух. В 1951-м — уже почти вплотную к девочке в белой косынке. На снимке 1978 года она положила руку на плечо мальчику. К 1994 году серая фигура стояла прямо среди членов семьи, склонившись над самым маленьким из них, девочкой лет пяти.
Меган подняла последнюю фотографию к свету. Девочка была в жёлтой куртке. Жёлтый плащ-дождевик с капюшоном и двумя оранжевыми пуговицами. Такой же висел сейчас в прихожей у Лили.
— Мы же купили её в магазине, — прошептала Меган. — В «Таргете». Она была новая. С бирками.
Лили слезла со стула, подошла к столу, посмотрела на снимок и совершенно спокойно сказала:
— Это Эмили. Она теперь в доме. Тётя говорит, что она хорошая девочка и больше не плачет.
— Лили. — Голос Меган сорвался. — Лили, посмотри на меня. Кто тебе всё это рассказывает?
Девочка взяла мамину руку обеими ладошками.
— Мамочка, не бойся. Они все добрые. Они просто хотят, чтобы мы остались.
Глава 5. Миссис Куин
Соседка появилась на следующее утро, будто кто-то сверху толкнул её по направлению к калитке.
Меган как раз вытряхивала коврик на крыльце, когда увидела её: маленькую сухую женщину лет восьмидесяти, в вязаной кофте цвета овсянки, с палкой, на которую она опиралась с таким видом, словно та была не опорой, а оружием. Она остановилась у забора и долго, очень долго смотрела на дом. Не на Меган. На дом. Как смотрят на пациента в реанимации, когда уже понимают исход.
— Доброе утро, — осторожно сказала Меган.
— Вы новенькие. — Голос у женщины был скрипучий, но неожиданно твёрдый. — Хейлы. Вас трое. Муж, дочка. Я видела.
— Да. Мы... — Меган спустилась на ступеньку. — А вы...
— Дороти Куин. Дом четырнадцать. — Старуха ткнула палкой в сторону аккуратного белого домика напротив. — Живу здесь шестьдесят один год. Всё видела. Всех провожала. Вы — седьмые.
— Седьмые?
— Седьмая семья, милая. С тех пор, как я здесь. А до меня были другие.
Меган почувствовала, как у неё пересохло во рту.
— Я нашла фотографии, — сказала она, и сама не поняла, зачем это говорит. — В кладовке. Там... семьи. И женщина в сером.
Миссис Куин закрыла глаза. Постояла так мгновение. Потом открыла и сказала очень тихо:
— Зайдите ко мне. Одна. Без ребёнка. Сегодня, пока муж на работе. И запомните: когда будете переходить дорогу, не оглядывайтесь. Что бы вы ни услышали за спиной.
В доме миссис Куин пахло яблочным пирогом и лекарствами. На стенах — десятки фотографий в рамках: дети, внуки, правнуки, свадьбы, пикники. Жизнь, прожитая полностью, до дна. Меган села на диван, взяла чашку чая и вдруг ощутила острую зависть к этой хрупкой старухе: у неё было что вспоминать, и ничего не нужно было бояться.
— Её звали Элеонор Вос, — начала миссис Куин, разливая чай дрожащими руками. — Это я узнала от прежней соседки, Мэри Бейкер, которая жила здесь до меня. А Мэри узнала от своей бабки. История передаётся из уст в уста, потому что в газетах о ней ничего нет. Город постарался.
— Что она сделала?
— Ничего. В том-то и дело. Она ничего не сделала. Это с ней сделали.
Её голос стал ровным, певучим, как у человека, который в сотый раз пересказывает давно заученную сказку.
— В тысяча девятьсот двадцать втором Элеонор Вос приехала в Эшфорд из Бостона. Вдова. Муж её, судья, умер от лёгких. С ней были двое детей: мальчик Томас восьми лет и девочка Вирджиния четырёх. Она купила этот участок, потому что он был дешёвым и далёким от города. Люди тогда не любили Мэйпл-стрит, говорили, что земля здесь дурная, что в ней что-то лежит. Какое-то старое захоронение. Индейское, говорили одни. Другие шептали — ещё хуже.
Меган слушала, не мигая.
— Дом строили полтора года. Построили. Они въехали в сентябре двадцать третьего. А в октябре, накануне Дня всех святых, дети заболели. Дифтерия. В те времена от неё умирали как мухи. Врач приходил три раза, ничего не помогало. Двадцать девятого октября умер Томас. Тридцатого — Вирджиния. Элеонор закрылась в доме и не открывала дверь трое суток.
— Господи.
— Тридцать первого к ней пришли соседи. Принесли еды, соболезнования. Дверь была открыта. Внутри — тишина. Элеонор сидела в кресле-качалке в гостиной, того самого серого бархата, что и сейчас там стоит, и укачивала на руках... — Миссис Куин сглотнула. — Ничего. Пустое одеяло. Она пела колыбельную. Они позвали её по имени. Она не ответила. Они подошли ближе. И тогда она подняла глаза и сказала: «Вы пришли. Хорошо. Теперь нас много».
— Что это значило?
— Никто не знает. Но в ту же ночь в доме пропали все, кто к ней пришёл. Шесть человек. Трое мужчин, три женщины. Ни следов, ни тел. Дверь заперта изнутри. Окна целые. Остались только их шляпы на вешалке. Аккуратно повешенные. Рядком.
Меган вздрогнула. Чашка в её руках звякнула о блюдце.
— Через год в доме поселилась семья Мэтисонов. Приезжие, ничего не знали. И с ними началось то же самое. Всё то же самое, милая. Скрипы, шаги, песни в темноте. Они прожили здесь ровно год. В день, когда исполнился год, на Хеллоуин, ночью... — Миссис Куин развела руками. — Ничего. Тишина. Утром сфотографировались на крыльце. Для памяти. Фотограф рассказывал потом, что в кадре были пятеро. Он считал. Мэтисон, жена, двое детей. И пятая. Он видел её глазами, а она улыбалась. А когда проявил плёнку — улыбались уже все. Все пятеро, не только она. И глаза у них были, как стекло.
— И что с ними стало?
— Они остались, — сказала миссис Куин. — Мэри Бейкер клялась, что видела Мэтисонов в окнах башенки каждый Хеллоуин. Сорок лет подряд. Они стояли, как манекены. Махали ей. Улыбались. А рядом всегда стояла она.
У Меган застучали зубы.
— Почему... почему никто не расскажет? Почему агент не сказала?
— Потому что агент, — миссис Куин усмехнулась беззлобно, горько, — один из лучших людей, которых я знаю. И худший. Приходите завтра. Я покажу вам газеты. А пока запомните три вещи.
Она подняла три сухих пальца.
— Первое. Она берёт семьи. Не людей, а семьи. Ей нужна не добыча, а дом. Многодетная, полная. Она одинока, понимаете, и хочет, чтобы у неё была семья.
— Второе. Она берёт на Хеллоуин. Только в эту ночь граница тонка, как папиросная бумага. В остальные дни она бессильна. Она может скрипеть, шептать, пугать. Но не может тронуть.
— Третье. Она нуждается в приглашении. Ребёнок, живой ребёнок, должен впустить её. Сказать «привет», или «мы приехали», или что-то вроде. Тогда она получает право.
Меган прижала ладонь ко рту.
— Лили сказала это в день, когда мы приехали. Она сказала дому: «Привет. Мы приехали».
Миссис Куин медленно кивнула.
— Тогда у вас есть время до тридцать первого октября. Двадцать три дня. И я бы, милая, не тратила их на разбор коробок.
Глава 6. Библиотека
Городская библиотека Эшфорда размещалась в бывшей церкви с двумя шпилями, один из которых давно обвалился и теперь лежал на лужайке огромным каменным пальцем. Внутри пахло мышами и пылью. Библиотекарь, молодая девушка в больших очках, листала что-то на телефоне и даже не подняла головы.
Меган попросила газеты за 1923 и 1924 годы. Девушка пожала плечами, махнула рукой в сторону подвала.
В подвале оказались микрофильмы. Меган просидела там четыре часа, при свете настольной лампы, перебирая бобины. Газета называлась «Эшфордский вестник», и первое, что она отметила, — полное отсутствие упоминаний об Элеонор Вос. Ни некролога детей. Ни заметки об исчезновении шестерых. Только скупая строчка в хронике за 1 ноября 1923 года: «Шесть жителей города отбыли по семейным делам. Дом на Мэйпл-стрит, 13, закрыт».
Город действительно «постарался». Но она нашла другое. Список жильцов, сохранившийся в архиве местного отдела регистрации. И по этим спискам она восстановила хронику:
1923 — Мэтисоны (4 чел.). Выехали в 1924. 1938 — Годфри (5 чел.). Выехали в 1939. 1951 — Райты (4 чел.). Выехали в 1952. 1964 — Бейкеры (3 чел.). Выехали в 1965. 1978 — Холлоуэй (5 чел.). Выехали в 1979. 1994 — Нельсоны (4 чел.). Выехали в 1995.
Каждая семья пробыла в доме ровно год. И каждая «выехала». Меган просмотрела регистрацию новых адресов. Адресов не было. Ни одного. Все семьи исчезли из реестров в течение трёх месяцев после «выезда». Ни налоговых деклараций, ни медицинских карт, ни свидетельств о смерти.
Ей стало дурно. Она подошла к стойке, попросила воды. Девушка в очках впервые подняла глаза.
— Вы из тринадцатого? — спросила она.
— Откуда вы...
— Вы просили газеты про Мэйпл-стрит. Мы такие не выдаём просто так. Люди приходят раз в пять лет. Из дома. Всегда ищут одно и то же.
— И что вы им говорите?
Девушка посмотрела на неё с жалостью, настоящей, искренней.
— Что надо было уезжать до того, как ребёнок заговорил с домом.
Меган вышла на улицу, и серый октябрьский воздух ударил её в лицо, как пощёчина. Она села в машину и несколько минут просто дышала, уставившись на руль. Потом вынула телефон и набрала номер агентства. На третий гудок трубку взяли.
