Нефритовое бюро непризнанных чувств, или Госпожа Цикада и налог на поцелуи

«…печать ставится в месте пульса, дабы сердце не возражало…»

«…при сопротивлении — извлечь первичное признание…»

Воздух в бюро стал теснее.

— «Чтобы сердце не возражало», — сказала Сяо-Лань. — Какая заботливая мерзость.

Четвёртый лист был полупрозрачный: пустое лицо, круг, красная нить к запястью. Под рисунком шла строка:

«Если субъект произносит отказ до заключения союза, Сват вправе предложить безопасную замену выбору».

— Не принудить, — сказал Вэй. — Предложить.

— Самое страшное зло всегда сначала предлагает чай.

Цикада подползала к третьему листу, как воровка, уверенная, что если двигаться низко и торжественно, её не заметят.

— Цикада.

— Я не прикасалась.

— Ты уже существуешь в сторону улики.

Цикада закрыла глаза.

— Но чернила пахнут премией.

Сяо-Лань не успела.

Цикада бросилась вперёд с отчаянностью чиновника, увидевшего незаполненную графу, и откусила середину самого важного фрагмента.

Бумага взвизгнула. Лампа вспыхнула зелёным.

— Что вы делаете?! — сорвался Вэй.

— Постигаю! Во имя учреждения!

— Выплюнь!

— Не могу! Процесс архивного осмысления необратим!

На месте съеденного текста расползлась дыра. По краям зашевелились оборванные строки:

«…первый суд…»

«…тысячи пар…»

«…отказ от боли…»

«…лицо не требуется…»

Потом всё погасло.

Цикада икнула. Из неё вылетела чёрная искра. Крылья потемнели. Внутри прозрачного тела заклубились красные чернила с золотой пылью архивной печати.

— Руководитель, — сказала она другим голосом. — Прошу открыть протокол видения.

И рухнула на стол.

Цикада № 108 не любила суды.

Но этот суд был хуже обычного.

Над ней висело серое Небо, исписанное строками. Они менялись, выстраивались в колонки и падали вниз маленькими печатями. Цикада обнаружила себя на краю гигантской площади.

Служебное состояние: растерянность.

Права: не установлены.

Опасность: чрезмерная.

На площади стояли тысячи людей: женихи и невесты, мужья и жёны, девушки с закрытыми лицами, юноши с мокрыми ладонями, старики, которых поженили в детстве. Все молчали.

Молчание было таким густым, что Цикада захотела подать жалобу на превышение тишины.

В центре стоял помост. За столом сидели трое небесных судей в белых масках. Перед ними лежал журнал:

«Дело о добровольном отказе от болезненного выбора».

К помосту вышла женщина в красном свадебном платье. Она держала за руку мужчину, который смотрел в пол.

— Говорите правду, — сказал судья.

Женщина открыла рот.

Не сказала.

На горле у неё проступила красная нить. Мужчина рядом тоже молчал.

— Стороны отказываются от прямого ответа. Рекомендуется безопасный союз.

Цикада услышала то, что не прозвучало:

«Я не хочу за него».

«Я люблю другую, но боюсь разорить семью».

Фразы упали на камень прозрачными рыбами.

Тогда из-за помоста вышел Сват.

У него не было лица. Не маска — отсутствие места, где лицо могло бы быть. В руках — пустая печать.

— Вам больно выбирать, — сказал Сват. — Тогда отдайте мне этот миг. Я выберу за вас так, чтобы было спокойно.

Служебное замечание: спокойствие предложено без указания побочных последствий.

Сват поставил печать им на запястья. Их лица разгладились. Не стали счастливыми. Счастье шумит, роняет чашки и спорит о соли. Эти лица стали удобными, как чистые бланки.

Сват собрал несказанные фразы в чашу.

— Первичные признания изъяты, — сказал судья. — Выбор считается урегулированным.

Площадь вздохнула. Не облегчённо. Согласованно.

К помосту пошли другие: девушка, хотевшая учиться; юноша, боявшийся признаться в бедности; вдова, которую уговаривали на второй брак ради лавки. Каждый приносил невозможность сказать простое слово.

Слова падали на камень. Сват собирал их. Судьи записывали. Печати ложились в место пульса. Лица становились ровными.

На дальнем краю площади стояли служители без лиц. Их запястья были исписаны кругами. На одежде некоторых виднелись старые знаки Палаты. У одного — почти такой же знак, как на печати сделки с тенью.

Цикада оказалась рядом с огромным журналом. Строки писались сами:

«Чем меньше человек выбирает, тем меньше он страдает».

«Чем меньше он страдает, тем легче управлять домом».

«Чем легче управлять домом, тем спокойнее государство».

«Спокойствие признаётся высшей формой согласия».

Цикада почувствовала канцелярский ужас. Демон хотя бы честно хочет тебя съесть. Такая строка сначала объяснит, что пищеварение отвечает твоим интересам.

Сват повернулся.

— Свидетель.

— Я неуполномочена! Мой статус не установлен, регистрация спорная, отпуск не предоставлен!

На ладони Свата лежала светящаяся фраза:

«Я не хочу молчать».

— Все хотят, — сказал Сват. — Пока не узнают цену.

Он сжал пальцы. Фраза погасла.

— Нарушение! — закричала Цикада. — Массовое нарушение права на собственное «нет»! Требую апелляции! Требую чернил!

На гладком лице Свата появилась трещина. Внутри не было тьмы. Там была тишина.

— Апелляция принята. Срок рассмотрения: вечность.

И печать легла прямо на крылья Цикады.

Вэй Жэнь не верил в видения без проверки. Духи преувеличивали, память врала, архивные чернила могли вызвать галлюцинации или неконтролируемую поэзию.

И всё же, когда Цикада очнулась, Вэй уже записывал каждое слово.

Сяо-Лань стояла рядом бледная от злости. Не от страха — Вэй начинал различать. Страх делал её острее, насмешливее. Настоящая злость убирала всё лишнее.

Цикада лежала на блюдце для печати, укрытая промокательной бумагой. Крылья оставались тёмными.

— Повторите фразу из журнала, — сказал Вэй.

— «Спокойствие признаётся высшей формой согласия», — прошептала Цикада. — Стилистически гладкая, нравственно тухлая.

Вэй записал. Фраза не встречалась в современных документах Палаты, но похожая конструкция была в старых сборниках семейного права: «молчание при отсутствии возражения признаётся согласием». Её отменили после реформы. По крайней мере, должны были отменить.

— Вы видели печать?

— Пустое лицо в круге. Красная нить к пульсу. Старый знак Палаты на рукаве служителя. До разделения отделов нежности, обещаний и брачных ущербов.

— У сделки с тенью был похожий оттиск, — сказала Сяо-Лань.

— Да.

Она посмотрела на Вэя без победы. Только требовательно. И он понял: ждёт не признания её правоты, а действия.

— Видение совпадает с уликами, — сказал он. — Знак Мэйлин, поддельные признания, сделка с тенью и архивные дела образуют единую схему.

— То есть Цикада не просто наелась старой бумаги.

— Не просто.

— Мои страдания признаны частично доказательными, — прошептала Цикада.

Сяо-Лань осторожно коснулась края промокательной бумаги.

— Ты молодец.

Цикада замерла.

— Прошу повторить для протокола.

— Не злоупотребляй.

Вэй наблюдал за ними и чувствовал, как в прежней картине мира появляется трещина.

Он пришёл в Нефритовое бюро с готовым выводом: частное учреждение, хранящее неучтённые признания и использующее незаконного духа. Всё это оставалось верным. Но недостаточным.

Ли Сяо-Лань не была шарлатанкой. Она слышала чужой самообман, видела подделку там, где формы молчали, и смотрела на съеденную улику не как на потерю документа, а как на раненого свидетеля.

Это не отменяло нарушений.

Но меняло их смысл.

— Госпожа Ли.

— Если вы сейчас скажете, что Цикаду всё равно придётся зарегистрировать, я брошу в вас шкафом.

Шкаф одобрительно скрипнул.

— Регистрация потребуется. Но не это главное.

— Какая неожиданная иерархия.

— Я должен пересмотреть предварительную оценку вашей деятельности.

— Это извинение?

— Нет. Это признание неполноты исходных данных.

— Инспектор Вэй, вы почти извинились так, что ни один закон не пострадал.

— Формулировка «почти» в данном контексте нежелательна.

— После нашего штрафа она вообще стала опасной.

— Нужно вернуться в Палату и получить полный доступ к древнему протоколу, — сказал Вэй.

— Су сказал, закрытый сектор.

— После видения у расследования есть основание.

Вэй хотел напомнить, что дух всё ещё подлежит допросу. Не сказал. Сяо-Лань заметила.

— Видите, — сказала она тихо. — Вы тоже можете не добивать.

Он не нашёл подходящей формулировки.

В дверь постучали.

Не три ровных удара, как у Вэя. Один. Тяжёлый. Служебный.

Красная печать на футляре у его пояса нагрелась. На пороге стоял бумажный посыльный в красной шапке, сложенный из официального бланка. Лица у него не было — только печать отдела приказов.

— Инспектор Вэй Жэнь. Срочное распоряжение Небесной палаты сердечных обязательств. Под личную ответственность.

Печать на свитке была подлинной.

Чересчур подлинной.

Вэй прочитал первую строку спокойно. Вторую — уже зная, что Сяо-Лань смотрит на его лицо. Третью — с ощущением, будто пол стал тоньше.

«В связи с выявленными нарушениями процедуры и недопустимым привлечением внешнего лица к делам закрытого сектора предписывается: прекратить несанкционированное расследование безымянных печатей».

Ниже:

«Нефритовое бюро непризнанных чувств подлежит закрытию в установленном порядке».

Последняя строка была красной:

«Исполнение поручается инспектору Вэй Жэню. Срок — немедленно».

В бюро стало тихо. Даже шкаф не скрипел.

— Госпожа Ли.

Она посмотрела прямо.

— Палата велит вам закрыть меня?

Сказать «да» было легко. Выполнить тоже должно было быть легко. Вэй всю жизнь умел выбирать букву закона, когда люди подсовывали дрожащие оправдания вместо порядка.

Но сейчас на столе лежали старые дела. Рядом — дух с потемневшими крыльями. В чайнике без носика хранилось поддельное признание с его ци. В доме министра Фу девушка с печатью на запястье впервые сказала правду. А в архивах Палаты тот, у кого не было лица, хорошо знал, как превратить человеческое «нет» в ошибку.

— Да, — сказал он.

Сяо-Лань чуть кивнула.

Она не отступила и не вспыхнула злостью — только закрылась изнутри. Вэй остался перед молчанием, которое ранило сильнее любой насмешки. Он сжал свиток; красная печать приказа горячо светилась между пальцами. Привычная служебная точность впервые не подсказала, что делать дальше.

Глава 7. Предписание о закрытии

Вэй Жэнь держал приказ о закрытии Нефритового бюро двумя пальцами и понимал: впервые за долгие годы бумага стала тяжелее закона.

Свиток был безупречен. Печать — подлинная. Срок — немедленно. Основания достаточные: незарегистрированные признания, внешний человек в закрытом архивном секторе, неучтённый дух-свидетель, вмешательство в сделки с сердечными обязательствами.

Если смотреть только на документ, Ли Сяо-Лань была нарушением в человеческом виде. Если смотреть на стол — на древние дела, Цикаду с потемневшими крыльями и футляр с признанием, созданным из его ци, — приказ становился чересчур удобным.

Вэй не любил удобные документы.

Сяо-Лань стояла напротив молча. Лицо спокойное, ровное до неподвижности; пальцы стирали с края стола невидимое пятно туши. Контроль вместо страха.

— Приказ подлежит немедленному исполнению, — сказал Вэй.

— Тогда исполняйте, — сказала Сяо-Лань.

Без просьбы. Без попытки спасти место, которое было для неё домом.

Вэй снова уткнулся в строки: «Закрыть». «Изъять». «Опечатать». «Прекратить». После исполнения всё найденное ушло бы к тем, кто слишком быстро испугался старых дел о Безымянном Свате.

Он положил свиток на стол.

— В распоряжении указано «немедленно». Однако порядок исполнения допускает добровольное устранение обстоятельств до принудительных мер.

Это было верно. В отдельных случаях. Не в этом.

— Каких обстоятельств?

Вэй взял чистый лист.

— Незарегистрированный дух, незаверенный архив, отсутствие лицензии, неоформленный журнал, незакрытое расследование, создающее риск вмешательства в работу Палаты.

— Последнее особенно мешает Палате.

— Если спорить с каждой формулировкой, срок сократится сам собой.

Он написал заголовок: «Предписание о добровольном устранении обстоятельств, препятствующих приостановлению принудительного закрытия».

— Это название или наказание? — слабо спросила Цикада.

— Документ.

— Иногда разницы нет, — пробормотала Сяо-Лань.

Вэй продолжил:

— Срок — двадцать четыре часа.

— Сутки? — спросила она.

— Да.

— Вы нарушаете приказ?

— Уточняю порядок исполнения.

— То есть нарушаете, но красивым почерком.

Вэй поставил подпись.

— А если начальство спросит почему?

— Древние чернила, незарегистрированный дух, риск самопроизвольной активации.

— Вы спрятали милосердие в шкаф с процедурой.

— Милосердие не является основанием для отсрочки.

— Конечно. У вас там другое слово. Стабилизация.

Печать легла на лист тусклее обычного, будто тоже сомневалась.

— В течение суток вы должны либо привести бюро в соответствие с требованиями Палаты, либо доказать, что закрытие нанесёт ущерб расследованию угрозы общественной сердечной безопасности.

— Значит, раскрыть дело до завтрашнего заката.

Вэй поднял глаза.

— Это всё, что я могу сделать.

Слова вышли слишком тихо. Сяо-Лань услышала именно это, и закрытая пустота, появившаяся после приказа, чуть отступила.

— Почему?

— Преждевременное закрытие может повредить доказательной базе.

— Когда-нибудь вы скажете что-нибудь человеческое, и город рухнет.

— Предпочёл бы избежать городского ущерба.

Вэй положил приказ рядом с предписанием.

— До истечения срока помещение не опечатывается. Архив не изымается. Дух не конфискуется. Но расследование подлежит прекращению.

Сяо-Лань выпрямилась.

— Нет. Если через сутки бюро закроют, я потрачу эти сутки не на уборку шкафов.

— На что?

Она взяла копию древнего дела с дырой на месте съеденного фрагмента.

— На войну.

Вэй не оспорил слово. Неприятная, не внесённая в протокол часть его уже знала: война началась раньше приказа.

Сяо-Лань объявила войну с того, что велела Цикаде не умирать без письменного разрешения.

— Это приказ?

— Распоряжение руководителя.

— Тогда прошу чай, чернила и маленькую траурную музыку.

— Получишь воду, каплю туши и шкаф, который будет скрипеть колыбельную.

Шкаф скрипнул.

Через четверть часа Сяо-Лань шла к чайной тётушки Ма. Под плащом лежали копия знака Мэйлин, предписание Вэя и штраф за почти-поцелуй, который Цикада успела переписать в «памятные документы бюро». Вэй остался в Палате — официально для уточнения реестров, неофициально для того, чтобы тот, у кого не было лица, не заметил слишком рано: бюро ещё дышит.

Ей не нравилось, что она рассчитывает на чиновника. И всё же Вэй дал сутки. Не поверил, не пожалел — конечно нет. Он «снизил риск повреждения доказательной базы».

У лотка с каштанами Сяо-Лань усмехнулась так резко, что торговка отступила.

— Девушка, сглаз снять? От любовного дороже.

— Мне бы с чиновников.

— Тогда дорого. Они сами сглаз.

В чайной «Три развода и одно печенье» тётушка Ма увидела Сяо-Лань и сразу налила крепкий чай.

— У тебя лицо женщины, которой дали срок.

— Сутки. До закрытия бюро.

— Почти свадьба, если жених плохой.

Сяо-Лань села к стойке.

— Вэй принёс приказ. Потом оформил отсрочку.

— Оформил?

— Так красиво, что милосердие само себя не узнало.

— Умный мужчина.

— Не начинай.

Ма поставила перед ней лепёшки.

— Рассказывай. У тебя сутки, у меня креветки.

Сяо-Лань рассказала о знаке Мэйлин, поддельных признаниях, Су, древнем суде и кабинке профессиональной необходимости. Когда Ма заметила штраф за почти-поцелуй, ей пришлось держаться за стойку.

— Небо стало внимательнее, чем свахи.

— Ошибка алгоритма.

— Конечно. А дети появляются от взаимного уважения к лунному календарю.

— Тётушка. Ты что-то знаешь о Су и Безымянном Свате.

Ма перестала смеяться. Будто кто-то вынул из чайной звук.

— Я знаю, что упрямые девчонки задают вопросы, после которых чай остывает.

— У меня нет времени. Бюро закроют завтра, архив изымут, Цикаду могут конфисковать, Вэй связан поддельным признанием, Мэйлин под печатью. Мне нужен следующий шаг.

Тётушка Ма долго смотрела на неё.

— Фестиваль десяти тысяч помолвок.

— Я просила следующий шаг, а не способ окончательно разочароваться в человечестве.

— Там торгуют тем, что тебе нужно.

— Пирожками в форме взаимного уважения?

— Судьбами.

Ма понизила голос.

— Официально Фестиваль — место для благословлённых пар и брачных даров. Неофициально там продают совместимые истории, исправленные первые встречи, подержанные обеты, будущие воспоминания и вещи, из-за которых Палата делает вид, что ослепла от фонарей.

— И чужие мечты о браке?

— Особенно их.

Сяо-Лань вспомнила шкатулку Минь Дао. Дом, где Мэйлин не было.

— Значит, след купца ведёт туда.

— След многих ведёт туда. Перед Фестивалем все хотят стать лучше, чем есть. Прибыльная пора для тех, кто умеет отрезать человеку лишнее и продать удобное.

— Как попасть внутрь?

Ма положила на стойку красную карточку: «Вход для пар, помолвленных, обручённых, временно согласованных или находящихся в проверяемой судьбоносной связи».

Сяо-Лань прочитала дважды.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты сказала карточкой.

— На закрытые торги одиночек не пускают. Тебя рынок знает в лицо, Мэйлин под печатью, а твоему Вэю приказали расследование прекратить.

— Он не мой.

— Тем проще. Берёшь чужого чиновника, оформляешь временную помолвку на семь дней и проходишь внутрь как пара с сомнительной, но перспективной связью.

— Ты сошла с ума.

— Давно. Но годовой отчёт не выведет Вэя на закрытый рынок судеб.

— Я тоже не собираюсь.

— Тогда завтра бюро закроют, духа сдадут, архив исчезнет, Мэйлин выдадут за кого-нибудь спокойного, а инспектор однажды юридически влюбится в человека, которого выберет чужой свиток.

Сяо-Лань молчала. Тётушка Ма умела бить туда, где шутка не успевала закрыться.

— Фиктивная помолвка, — сказала она наконец. — С инспектором Небесной налоговой. На семь дней.

— Временная, формальная, без обязательного поцелуя.

— Ты говоришь так, будто есть необязательный.

— У Фестиваля богатая программа. Но другого входа нет.

Сяо-Лань взяла тёплую карточку с двумя пустыми строками.

— Вэй не согласится.

— Согласится. Он дал тебе сутки.

— Если это закончится настоящей свадьбой, я сожгу твою чайную.

— Сначала спасай бюро.

Оформление временной помолвки происходило в ночном окне Палаты: только ночью Юйлань признавал, что некоторые решения днём выглядят слишком глупо.

Вэй пришёл через полчаса после записки: «Нашла вход на Фестиваль. Нужна ваша подпись. Не смейтесь, вы не умеете».

Он не смеялся.

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Временная фиктивная помолвка как способ проникновения на закрытый Фестиваль является злоупотреблением институтом сердечных обязательств.

— А поддельные признания, чужие мечты и печати на запястьях — бережное использование?

— Не искажайте.

— Я уточняю порядок исполнения.

Он сузил глаза.

— Это моя формулировка.

— Была ваша. Стала применимой.

За ночным окном сидела сонная чиновница. Табличка гласила: «Временные союзы, спорные обеты, экстренные помолвки. Поцелуи не принимаются после третьего ночного барабана».

— Оформляться будете или спорить до утра? — зевнула она. — За спор без регистрации взимается сбор, если он похож на супружеский.

— Мы не супруги, — сказал Вэй.

— Пока все так говорят.

Сяо-Лань положила на стойку карточку.

— Нужен пропуск на закрытый сектор Фестиваля.

— Формальная? Временная? Вынужденная? По ошибке семьи, Неба или вина?

— Расследовательская.

— Госпожа Ли, я всё ещё могу отказаться.

Сяо-Лань повернулась к нему.

— Можете. Тогда завтра закроете моё бюро, заберёте архив и будете расследовать приказ, который вам велели не расследовать. Один. Без доступа на Фестиваль. С поддельным признанием, которое может сделать вас юридически влюблённым. Возможно, в архивный шкаф.

— Я не прошу доверять мне, — сказала она тише. — Назовите это снижением риска или проверяемой легендой. Но если мы хотим попасть туда, где торгуют судьбами, нам нужна форма.

Он смотрел на неё слишком долго.

— Семь дней. Не больше.

Чиновница вытащила бланк.

— Причина?

— Профессиональная необходимость, — сказал Вэй.

— Взаимное отчаяние, — сказала Сяо-Лань.

Чиновница записала: «профессиональное отчаяние».

— В договор включить пункт об отсутствии романтических последствий, — сказал Вэй.

Палата на миг стала тихой.

— Об отсутствии чего?

— Романтических последствий.

— Вы собираетесь обручиться со мной фиктивно и заранее запретить последствия?

— Да.

— Это как запретить дождю намочить крышу.

Чиновница вписала пункт:

— «Стороны заявляют, что не намерены создавать романтические последствия, включая умиление, ревность, тоску после расставания, совместную лапшу после заката, хранение чужих мелких привычек в памяти и иные признаки сердечного уклонения».

— Лапшу оставьте. Вдруг расследование затянется.

— Это шутка, — сказал Вэй.

— В вашем случае требуется уточнение.

Чиновница протянула две кисти.

Сяо-Лань подписала первой. Она подписывала сотни чужих дел, но никогда — собственную помолвку, даже временную, даже фиктивную. Чернила вспыхнули зелёным.

Вэй подписал следом. Почерк безупречный. Красные чернила легли рядом.

Бланк дрогнул. Над окном появилась небесная печать, опустилась на документ и тихо рассмеялась.

Вэй побледнел.

— Печати Неба не смеются.

— Ночные смеются, — сказала чиновница. — Они всё видели.

Печать поставила рядом со строкой «без романтических последствий» отметку:

«Сомнительно».

Сяо-Лань зажала рот ладонью.

— Не смейтесь, — сказал Вэй.

Чиновница оторвала от бланка две красные ленты. Они обвились вокруг их запястий.

— Поздравляю. Временная помолвка зарегистрирована. Срок — семь дней. Разрыв возможен по взаимному отказу, доказанной ненависти, ошибке Неба или заключению постоянного союза.

— Последнее исключить.

Печать Неба тихо фыркнула.

Им выдали пропуск: две половины нефритовой дощечки, которые притянулись друг к другу, едва оказались рядом.

— Держитесь вместе. Если разойдётесь дальше чем на сто шагов до входа на Фестиваль, ленты начнут звонить.