Нефритовое бюро непризнанных чувств, или Госпожа Цикада и налог на поцелуи

Виктор Алеветдинов

Нефритовое бюро непризнанных чувств, или Госпожа Цикада и налог на поцелуи

Глава 1. Дело о женихе без тени

Когда дочь лавочника сказала, что её жених слишком идеален, чтобы быть живым, Ли Сяо-Лань не подняла головы от журнала.

— Демон? Оживший покойник? Беглый чиновник Палаты?

— Хуже, — всхлипнула девушка.

Сяо-Лань подняла глаза. Пальцы у клиентки покраснели от холода, на рукаве белела мука.

— Он приносит матушке цветы, помнит, что отец пьёт чай без жасмина, ни разу не опоздал. Когда я уронила корзину с грушами, сказал: «Позвольте разделить с вами это неудобство».

— Подозрительно. И, возможно, просто чиновник.

— Он называет меня «уважаемая будущая супруга».

— Нет, госпожа Ли… то есть госпожа Цикада. Он никогда не спорит, не злится, не смотрит на других девушек. А когда тётушка спросила, сколько детей он хочет, ответил: «Столько, сколько будет эмоционально и хозяйственно оправдано».

В нефритовой печати на столе сухо треснуло.

— Запротоколировано, — объявил тонкий голос. — Признак тяжёлого романтического неблагополучия.

— Цикада № 108, ты печать, а не врач.

— Я нематериальная сотрудница с правом совещательного стрекота.

В печати жила дух-помощница Цикада № 108 — незарегистрированная и не в меру разговорчивая.

Сяо-Лань придвинула клиентке бланк.

— Имя?

— Хэ Жу. Отец держит лавку «Три булочки и честное слово» у Восточного моста.

— Жених?

— Люй Шэнь. Помощник писаря в управе Южного квартала.

Чернила легли ровно: без дыма и самовольного контракта.

— Вы признавались ему в любви?

— Нет. И он мне тоже. Он сказал, что испытывает «устойчивое намерение к законному сближению семей».

— Почти признание третьей категории, — застрекотала Цикада. — Без свидетелей и луны облагается по сниженной ставке.

Хэ Жу стиснула платок.

— Я не хочу разрушить помолвку. Отец счастлив, матушка заказала красную ткань, соседки говорят, что мне повезло. Просто… когда человек так безупречен, рядом с ним стыдно дышать.

Сяо-Лань перестала писать.

Бюро занимало две комнаты над лавкой старых зонтов. Крыша протекала, шкаф скрипел при слове «искренность», на табличке значилось: «Разбитое сердце регистрируем только при наличии свидетеля». Почти правда.

— Стыдно дышать — хороший повод для проверки. Любовь не должна делать человека младшим писарем при собственном страхе.

— Значит, вы возьмётесь?

— Сначала тариф. Подпишите согласие на добрачное наблюдение: без вскрытия переписки, допроса умерших родственников и проверки поцелуев. Чужая бухгалтерия нежности — отдельно.

— А если он окажется хорошим?

— Узнаете, что боитесь не его, а счастья.

— А если плохим?

— Зарегистрируем ущерб. Компенсация небольшая, зато печать красивая.

Хэ Жу улыбнулась. Сяо-Лань прижала к свитку печать бюро. Нефрит потеплел в ладони; Цикада промолчала, значит, подпись была честной.

— Где сегодня будет жених?

— На рынке брачных амулетов. Тётушка выбирает нам оберег верности.

— Отличное место для человека без тайн.

— Я не говорила, что у него есть тайны.

Сяо-Лань накинула плащ.

— Идеальность сама по себе тайна, Жу.

У двери девушка остановилась.

— Госпожа Цикада… вчера он стоял у нашей лавки. Солнце было низкое, у всех тени тянулись по земле, как лапша. А у него тени не было.

Рынок брачных амулетов открывался до полудня: чувства, как уверяли торговцы, лучше подделывались на свежую голову. Сяо-Лань шла между красных лент и подержанных обетов и прислушивалась. Когда человек врал себе, рядом с ней начинали петь невидимые цикады. На рынке стрекот стоял плотный, деловой.

У подноса с брачными шпильками она увидела в отражении молодого мужчину в сером чиновничьем халате.

Люй Шэнь выглядел так, как должен выглядеть жених, от которого у будущей супруги немеет душа: ровная осанка, спокойные руки, бережная улыбка. Рядом с ним на камне не было тени.

У всех вокруг тени падали, дрожали, цеплялись за ноги. У Люй Шэня — пустое место, аккуратное и невозможное.

— Мне нужен не жених, а правда, — сказала Сяо-Лань продавщице шпилек.

— Правда дороже. И хуже сидит на голове.

Она положила монету и пошла следом.

Люй Шэнь расстался с тётушкой у ряда фонарей и свернул не к Южной управе, а в переулок, где торговали вещами без приличных названий. Он вошёл под навес без вывески; на косяке висела чёрная кисточка из конского волоса. Сяо-Лань знала этот знак: сделки с тем, что Небо считало частью личности. Голос. Удача. Последний сон перед свадьбой. Тень.

Она подождала семь ударов сердца и скользнула к щели между досками.

Внутри пахло пылью, тушью и нагретым железом. Люй Шэнь стоял перед низким столом. Напротив сидел человек в широкополой шляпе; на столе лежала тень, свёрнутая тёмным полотном.

— Срок договора истекает после свадьбы, — говорил Люй Шэнь. — Вы обещали, что репутация сохранится до брачной ночи.

— Сохранится. Вы будете казаться почтительным, надёжным и подходящим для семьи Хэ.

— Я и так подхожу.

Невидимые цикады застрекотали тонкой серебряной нитью.

— Тогда зачем продлевать?

Люй Шэнь долго молчал.

— Когда я сам собой, я говорю лишнее. Смеюсь не вовремя. Завидую. Спорю с будущим тестем о цене муки. Однажды сказал Жу, что боюсь бедности больше, чем одиночества. Хороший муж не должен пугать жену мелкими страхами.

Вот оно. Не демон. Не мертвец. Обычный человек, решивший, что любовь можно заслужить, если удалить всё живое.

— Хороший муж, — сказал человек в шляпе, — удобен.

Цикады смолкли.

В этих словах не было ни лжи, ни правды. Они прозвучали как пустая форма, в которую можно налить что угодно.

Человек протянул Люй Шэню свиток.

— Подпишите. Доплата после помолвочного ужина.

— А тень?

— Останется у нас до полного исполнения условий.

Люй Шэнь наклонился к свитку.

Сяо-Лань толкнула дверь.

— Не советую.

— Кто вы? — вздрогнул жених.

— Добрачная неприятность.

На свитке значилось: «Временная уступка теневой составляющей личности в обмен на устойчивое общественное впечатление». Ниже шли условия: умеренность, почтительность, предсказуемость, отсутствие неловких признаний.

— Какая гадость. И как аккуратно оформлена.

— Я не хотел обмануть Жу, — сказал Люй Шэнь.

— Нет. Вы хотели подсунуть ей себя без тех частей, которые могут ей не понравиться.

— Она достойна лучшего.

— Она достойна настоящего. Лучшее пусть покупают министры для портретов.

Человек в шляпе поднялся.

— Сделка добровольна. Ущерб не зарегистрирован.

— Какой знакомый запах: пыль, страх и канцелярская подлость.

Движение рукава — и тень рванулась вверх, как тёмная рыба. Навес погас: свет будто споткнулся о порог. Сяо-Лань схватила чернильницу и плеснула в тень.

Чернила были обычные, с примесью сажи. Но тень помнила форму, а чернила любили её фиксировать. Полотно распласталось по стене и на миг приняло силуэт Люй Шэня — сутулый, испуганный, настоящий.

Сяо-Лань ударила печатью бюро по краю свитка.

Нефрит вспыхнул зелёным. Из печати вылетел крошечный силуэт с крыльями, похожими на прозрачные листы жалобной книги.

— Акт вмешательства в сомнительную сделку! — завопила Цикада № 108. — Не двигаться, не каяться и не совершать дополнительных чувств без уведомления!

Человек в шляпе отступил к задней двери.

— Вы превышаете полномочия.

— У меня маленькое бюро. Полномочия приходится растягивать.

Она бросилась за ним, но в переулке остался только запах красной сургучной печати.

Люй Шэнь смотрел на свою тень, пришпиленную чернилами к стене. Без неё он казался не идеальным, а обворованным.

— Она меня возненавидит.

— Возможно. А возможно, рассердится и спросит, почему вы решили за неё, какого мужа она выдержит. Живые люди иногда так делают.

— Я хотел стать достойным.

— Нет. Вы хотели стать безопасным.

Цикада обнюхала чернильные края тени.

— Рекомендую вернуть владельцу. Хранение отделённой тени без лицензии грозит браком с человеком, который полюбит вашу маску.

Сяо-Лань уже смотрела на пол у задней двери. Там отпечатался круглый след печати. Красный, не рыночный и не сватовской. В центре виднелись облака, весы и маленький иероглиф «обязательство».

Печать Небесной налоговой.

Сяо-Лань вытерла палец о старую расписку, и внутри у неё стало тихо.

— Цикада, забирай свиток. И не ешь.

— Я оскорблена подозрением.

— В прошлый раз ты съела брачный контракт, потому что он пах сожалением.

— Сожаление было превосходного качества.

Сяо-Лань спрятала отпечаток в конверт. За стеной рынка Юйлань покупал чувства, боялся правды и оформлял надежду в трёх экземплярах. Но Небесная налоговая не занималась мелкими тенями без причины.

Когда она вернулась в бюро, дверь была приоткрыта. Пахло свежим сургучом. На столе лежал свиток из плотной белой бумаги; красная печать прижимала его к дереву, как капля крови.

— Уведомление! — завопила Цикада. — Без входящего номера и предварительного поклона учреждению!

Печать была настоящая: Небесная палата сердечных обязательств, подразделение проверок. Такие уведомления нельзя было сжечь, утопить, съесть или выдать за приглашение на чай. Они помнили адресата.

— Не трогайте, — прошептала Цикада.

— Почему?

— Вдруг там требование о моей регистрации.

— Вот теперь точно трону.

Свиток сам развернулся до пола и сухо кашлянул официальным голосом:

— Уведомление о внеплановой проверке субъекта частной эмоционально-расследовательской деятельности, именуемого «Нефритовое бюро непризнанных чувств».

Цикада рухнула на чернильницу.

— Мы погибли.

— Молчи.

— В случае выявления нарушений возможны: приостановление деятельности, изъятие архивов, сбор за неучтённые признания, налог на профессиональное сочувствие и конфискация незарегистрированных духов-свидетелей.

Сяо-Лань читала дальше. Проверка назначалась на завтрашнее утро. Основание: хранение чужих признаний без лицензии, самовольное толкование почти-поцелуев и вмешательство в сделки под наблюдением Палаты.

Сделки под наблюдением Палаты.

Значит, отпечаток на рынке был не случайной грязью от чужой печати.

— Руководитель, — тихо сказала Цикада. — У нас есть незаконный архив?

Сяо-Лань повернулась к шкафу. Шкаф ответил всеми щелями.

— У нас есть временно не классифицированные материалы.

— А незарегистрированные признания?

— Ответственное хранение.

— А журнал поцелуев?

— Журнал спорных событий, которые стороны ошибочно приняли за поцелуй.

Цикада подлетела к шкафу.

— Нужно уничтожить компрометирующие чернила.

— Даже не думай.

Поздно. Она откусила угол первого листа и тут же икнула. На стол выпала клякса: «Я ревновала тебя даже к твоей урне».

— Трогательно, — сказала Цикада. — И фискально опасно.

Сяо-Лань перечитала уведомление. Кто-то продавал людям идеальные роли вместо живых частей души. Кто-то пользовался печатью Небесной налоговой. И теперь тот же кто-то направлял проверку в бюро, где лежали свиток с рынка, красный отпечаток и десятки чужих признаний.

— Придётся прибраться.

— Сжечь?

— Разложить.

— Подделать?

— Подписать.

— Съесть?

— Ещё раз попробуешь — оформлю отпуск без содержания в чайнике.

Сяо-Лань начала список нарушений: лицензия на сочувствие отсутствует, дух не оформлен, незаверенные вздохи хранятся без описи. Отдельно добавила: «Печать Палаты на сделке с тенью».

Чернила потемнели.

Свиток на полу шевельнулся. Красные иероглифы проступили один за другим.

Назначенный инспектор: Вэй Жэнь.

Цикада перестала шуршать.

Сяо-Лань знала это имя. Вэй Жэнь штрафовал храмы за безучётную благодать, вдовцов — за просроченные обещания, женихов — за пропущенный штрих в слове «навсегда». Говорили, он никогда не улыбался.

— Завтра, значит.

— Есть предложение, — пискнула Цикада. — Закрыть бюро сегодня. Я съем архив, вы смените имя, шкаф уйдёт в монастырь.

— Нет. И спрятать тебя поздно: ты указана как возможный предмет конфискации.

— Я не предмет! Я нематериальная сотрудница с правом на страх!

Сяо-Лань взяла нефритовую печать в ладонь. Та была тёплой, живой, возмущённой. Нелегальной. Как и половина хорошего в этом городе.

Она перевела взгляд с красного следа сургуча на столе на конверт с отпечатком с рынка.

Две печати. Одна система. Один инспектор.

За окном Юйлань зажигал фонари. Невидимые цикады тонко зазвенели, но Сяо-Лань едва слышала их за собственным сердцем.

Оно билось не испуганно, а рабоче.

— Цикада, доставай дело Люй Шэня. И список всех клиентов, которые за последний месяц жаловались на чересчур удобных женихов.

— Это подготовка к проверке?

— Нет. Это подготовка к войне в рамках допустимого делопроизводства.

Сяо-Лань обмакнула кисть в чернила. На чистом листе она написала имя инспектора.

Вэй Жэнь.

И поставила рядом маленькую точку — начало расследования.

Глава 2. Инспектор, который не улыбался

Вэй прибыл к Нефритовому бюро непризнанных чувств за семь ударов до назначенного часа и счёл допустимым.

Опоздание было нарушением, ранний приход мог выглядеть давлением. Семь ударов оставались в служебных пределах: уважительно для Палаты и недостаточно рано для жалобы.

Лестница над лавкой старых зонтов сразу дала материал для протокола: засохший лепесток пиона, обрывок красной брачной нити и надпись: «Не верь тем, кто обещает без свидетелей». Вэй отметил неприемлемое состояние прохода и эмоциональную агитацию.

На двери висела табличка: «Нефритовое бюро непризнанных чувств». Ниже другим почерком добавили: «Разбитые сердца принимаются по вторникам. Свежие обиды — без очереди».

Эмоциональное уклонение третьей степени, решил Вэй.

Он поправил левый рукав. На поясе висела служебная печать, в футляре — шёлковый свиток с перечнем нарушений: тридцать два пункта, четыре приложения и пустой раздел.

Вэй не любил пустые разделы. Они провоцировали мир.

За дверью что-то стукнуло.

— Нет, шкаф не считается свидетелем, если молчал по причине древесного происхождения, — сказал женский голос.

— Шкаф проявлял эмоциональную вовлечённость через скрип! — возразил второй, тонкий и стрекочущий.

Вэй выдохнул. Учреждения, где спорили с мебелью до начала проверки, обычно требовали отдельной папки.

Он постучал три раза.

Тишина длилась чуть дольше, чем положено невиновному учреждению. Потом дверь открылась.

Ли Сяо-Лань оказалась ниже, чем он ожидал, и спокойнее, чем надеялся отдел внеплановых проверок. Тёмно-зелёное платье, закатанные рукава, полоса туши на щеке. Взгляд — внимательный, не почтительный.

Это было первым осложнением.

Люди, которые боялись закона, смотрели на печать. Те, кто надеялся договориться, — на рукава, обувь, кошель. Ли Сяо-Лань посмотрела ему в глаза, потом на футляр, потом на левый манжет.

— Вы пришли на семь ударов раньше, инспектор Вэй. Это угроза или особая форма вежливости?

— Это точность.

— Опасное качество. У нас лестница к нему не привыкла.

— Лестница не является субъектом эмоционального права.

— В этом доме многие начинали без прав. Проходите. Только не наступите на папку с посмертной ревностью.

Бюро выглядело так, будто буря прошла через архив брачных катастроф и осталась жить у окна. На столе лежали свитки, печати и три чашки, одна дымилась фиолетовым. У стены стоял шкаф, перевязанный красной лентой. По полу тянулись дела: «поцелуй был лечебный», «луна сама на него посмотрела». На подоконнике сушились отпечатки теней.

Вэй распределил увиденное: нарушение хранения документов, пожарная опасность, следы теневой сделки, чай неизвестной активности, шкаф к опросу или изъятию.

— У вас беспорядок.

— У нас рабочая среда.

— Рабочая среда должна позволять отличить улику от завтрака.

Сяо-Лань окинула стол взглядом.

— Завтрака у нас нет. Значит, всё улика.

Из нефритовой печати послышался восхищённый стрекот.

— Это Цикада № 108?

— Зависит от того, с какой целью вы интересуетесь.

— С целью проверки законности пребывания духа в частном учреждении.

Печать подпрыгнула.

— Пребывания? Я осуществляю канцелярско-свидетельское содействие в условиях недофинансирования.

Вэй вынул шёлковый свиток.

— Начнём с осмотра.

— А чай?

— Приём чая во время проверки создаёт видимость неформального расположения.

— Чай как путь к падению нравов через жасмин. Понимаю.

— Госпожа Ли, проверка может завершиться закрытием бюро, изъятием архивов и доначислением сборов за неучтённые эмоциональные операции.

— Вы говорите так, будто это должно меня напугать.

— Это должно вас проинформировать.

— Тогда я проинформирована, но не улучшена.

Внутри печати коротко фыркнули. Шкаф скрипнул.

— Первым делом, — сказал Вэй, — я опрошу духа.

Цикада № 108 потребовала гонорар до того, как Вэй успел задать первый вопрос.

Она вылезла из печати целиком: прозрачные крылья дрожали, брюшко светилось чернильной синевой, лапки были сложены с важностью младшего министерства.

— Дух-свидетельница Цикада № 108, назовите основание вашего пребывания в Нефритовом бюро.

— Сначала уточним статус. Я свидетельница, сотрудница, предмет, пострадавшая сторона или культурное достояние с повышенной пользой?

— Ваш статус подлежит установлению.

— Тогда до установления статуса я не могу давать показания без риска самообесценивания.

Сяо-Лань кашлянула в кулак.

— Вы зарегистрированы в Реестре духов, участвующих в фиксации сердечных обязательств?

— Я подала заявление.

— Когда?

— При прежней династии.

— Ответ уклончив.

— Династия тоже уклонялась. От налогов, в основном.

Кисть Вэя замерла над свитком. Сяо-Лань заметила.

Вэй Жэнь выглядел собранным, как нож в ножнах, и замечал всё. Сяо-Лань не любила таких людей: они иногда оказывались правы.

— Цикада, отвечай по существу.

— Прошу зафиксировать давление руководства на нематериальную сотрудницу.

— Зафиксирую тебе отсутствие ужина.

Цикада ответила:

— Я проживаю в печати бюро, оказываю свидетельские услуги, перевариваю чернила, предупреждаю о сомнительных признаниях и поддерживаю моральный климат.

— Моральный климат?

— Без меня здесь были бы только она, шкаф и чужие страдания. Это вредно для древесины.

Шкаф тихо скрипнул.

— Получаете оплату?

— Нерегулярно. Чернила низкого качества, чай не предусмотрен, отпуск в сезон линьки отклоняется под предлогом «ты не линяешь, ты печать».

— Значит, трудовые отношения не оформлены.

Цикада ткнула лапкой в сторону Сяо-Лань.

— Вот! Требую внесения в штат.

— Поздравляю, — сказала Сяо-Лань. — Вы дали ему то, чего я избегала три года: юридическую надежду.

— Надежда не является юридическим фактом, пока не выражена в обязательстве.

— Скажите это половине Юйланя. Вторая половина уже судится с первой именно из-за надежды.

Вэй отложил кисть.

— Вы ведёте деятельность в области сердечных обязательств. Вы обязаны различать чувство, намерение, признание и юридическое обещание.

— Я понимаю её лучше большинства ваших коллег. Чувство — то, с чем человек приходит ночью, когда ему стыдно. Намерение — то, что он говорит днём, чтобы выглядеть прилично. Признание может сломать ему жизнь. А юридически значимое обещание — то, из чего Палата делает квитанцию.

В бюро стало тихо. Сяо-Лань не собиралась говорить так прямо. Рядом с этим человеком хотелось или шутить, или бросаться чашками.

— Определение эмоционально пристрастно, но структурно небезосновательно, — сказал Вэй.

— Это у вас комплимент?

— Предварительная оценка.

Он снова взял кисть.

— Проверяемая сторона демонстрирует знание предметной области, склонность к произвольному толкованию норм и повышенную способность к дестабилизации процедуры.

— Перевожу, Цикада: я ему понравилась.

Цикада восторженно застрекотала.

— Неверно. Я отметил, что вы опасно квалифицированы.

Сяо-Лань задавила улыбку.

— Опасно квалифицирована. Надо вышить на вывеске.

— Не рекомендую. Это привлечёт дополнительную проверку.

Цикада подняла лапку.

— Прошу внести в протокол: между сторонами возникло словесное столкновение с признаками взаимного интереса.

— Цикада.

— Что?

— Чернильница.

Цикада спряталась за печатью.

Вэй свернул часть свитка.

— Допрос духа продолжим после осмотра архивов.

— Архивы содержат личные сведения клиентов, — сказала Сяо-Лань.

— Именно поэтому их надо зарегистрировать.

— Люди приходят ко мне не затем, чтобы их снова превратили в строки.

— Люди часто приходят туда, где им обещают освобождение от закона. Обычно это заканчивается ущербом.

— А иногда закон сам и есть ущерб. Просто с хорошей печатью.

Вэй выдержал паузу так, будто пауза тоже имела номер, вес и срок хранения.

— Покажите архив.

Шкаф скрипнул заранее.

У незаконных архивов была особая тишина: они не молчали, а задерживали звук. За створками стояло сдержанное дыхание чужих фраз, произнесённых слишком поздно, слишком рано или не тому человеку.

— До осмотра предупреждаю: часть материалов передана мне под условием тайны.

— Тайна не отменяет требований Палаты.

— А Палата не отменяет стыда.

— Стыд не является основанием для уклонения от регистрации.

— Вы говорите так, будто никогда его не испытывали.

Внутри у Вэя дрогнуло что-то лишнее. До лица он этому дойти не позволил.

— Откройте шкаф.

На полках лежали свитки, письма, тканевые мешочки, таблички, конверты, высушенный лотос, две чашки с трещинами и маленький башмачок с синей нитью. На каждом предмете была бирка рукой Сяо-Лань.

«Не вскрывать, пока госпожа Цзян сама не решится».

«Вернуть, если жених научится говорить нет матери».

«Проверить: обещание пахнет чужой весной».

«Не признание. Страх одиночества. Объяснить мягко».

Вэй взял ближайший свиток. Печати Палаты на нём не было.

— Незарегистрированное признание.

— Непроизнесённое.

— Тем более.

— Вы регистрируете даже то, что человек не смог сказать?

— Если оно передано в письменном виде, снабжено адресатом и способно породить обязательство, да.

— А если оно передано мне, чтобы обязательство не родилось?

— Тогда вы вмешиваетесь в естественный порядок оформления.

— Как красиво вы называете чужую панику.

Вэй прикрепил к полке красную ленту.

— Нарушение первое: хранение признаний без лицензии Палаты. Нарушение второе: отсутствие журнала движения сердечных обязательств.