Развод с драконом и тридцать головок сыра

— Это Клоц прочтёт.

— Я для того и писала.

— Хорошо. Она любит, когда записано. Она не любит, когда записано красиво. У вас не красиво.

Я не поняла, похвалил он или нет, и решила, что не важно.

Северное крыло я открыла молча и подняла фонарь. Он прошёл до дальней комнаты и вернулся.

— Вы это покажете.

— Покажу.

— Горан сказал бы, что вы довели дом.

— Горан сказал бы. А потолок скажет, что течёт третий год. У воды по стене видно.

Он посмотрел на стену, где по штукатурке шли бурые полосы, одна ниже другой, как годовые кольца.

— Да, — сказал он. — Видно.

На кухне Агнес поставила перед ним кружку с чаем из сушёных яблок, потому что другого не было, и сделала книксен, который видела, наверное, на постоялом дворе. Он взял кружку обеими руками и не стал пить. Стоял спиной к Клавдии, держал кружку, и пар шёл ему в лицо. Руки у него были большие, в рубцах, и кружка в них была как напёрсток. Я отвернулась к окну, и за окном не было ничего интересного.

— Что вы скажете комиссии? — спросила я. — Про меня.

Он ответил не сразу. Но и не так долго, как обычно.

— Что дети сыты, в тепле, при опекунше. Что управляющий не представил отчёта и, по книге, недостача. Что дом в упадке и хозяйка этого не скрывает. — Пауза. — Чего не скажу: что вы ходите за ворота. Пауль тоже не скажет.

— Почему?

— Потому что вы ходили за козой, а не от детей. Клоц разницу поймёт, но спросит. Лишний вопрос.

Я кивнула. Благодарить не стала: он бы не взял.

— Она спросит, на что вы собираетесь жить, — сказал он. — Отвечайте: на содержание от опеки и на то, что сделаю руками. Не говорите «сыр».

— Почему?

— Потому что у вас нет ни одной головки. Для неё слова без головок — пустое. Скажете «сыр», она запишет «фантазии». Скажете «руками», она запишет «трудолюбива». Ей важно, что она запишет.

Я подумала, что он, похоже, знает эту Клоц, и что это не к добру.

Потом я сделала то, что собиралась, и что было, как я уже сказала, ошибкой.

— У меня письмо лорду Варрену, — сказала я. — Почта из Горнца идёт четыре дня. У вас, я так понимаю, быстрее.

— Быстрее. — Он поставил кружку. — Под моей печатью я вожу только то, что читал. Покажите.

— Зачем вам возить письма жене Варрена?

— Мне нужно, чтобы Варрен получил ваш ответ до того, как подаст на трибунал, а не после. Это не ради вас.

Я протянула. Он взял полтора листа и прочёл стоя, не садясь, так же, как читал письмо Варрена в сенях. Прочёл до конца. Потом сложил и вернул.

— Нет.

— Что — нет?

— Это письмо я не повезу. — Он сказал это без нажима, ровно. — Вы перечислили ему всё, что у вас есть. Закладную. Книгу. Расхождение в письмах. Через год трибунал, и до трибунала у него будет год, чтобы объяснить каждый ваш пункт, а книгу, которую вы называете, затребовать как имущество имения. Вы показали карты до игры.

— Это не карты. Это факты.

— Факты показывают трибуналу. Не ответчику. — Он помолчал. — И второе. На трибунале читают письма сторон вслух. Ваше прочтут, и все услышат женщину, которая обвиняет мужа по пунктам. Он будет сидеть и молчать. Он умеет. На Севере это проигрыш с первой страницы, как бы вы ни были правы.

Я стояла с полутора листами и чувствовала, как горят уши. Мне было сорок пять лет, и я двадцать пять из них писала бумаги, которые принимали. В моём мире. Здесь мир был другой, и трибунал другой, и я написала так, как привыкла, потому что привыкла, и это было то, чего я боялась больше всего: что привычка сработает не туда.

— Напишите две строки, — сказал он. — Что не подпишете. Что дети с вами. Подпись. Остальное он знает сам, а трибуналу знать не надо. Пока.

Я могла сказать ему, что он не имеет права. Что это моё письмо и мой муж. Я открыла рот и вместо этого сказала:

— Дайте перо.

Агнес принесла. Берта остановилась в дверях. Тео, конечно, был в коридоре.

Я взяла чистый лист и написала:

«Лорд Варрен. Отказ не подпишу. Дети остаются со мной. Э. Варрен».

Посыпала песком. Сложила. Протянула.

Он взял. И не убрал сразу: смотрел на мою руку, на платок, на то, как я держу перо, не сгибая пальцы.

— Руку покажите.

— Царапина.

— Покажите.

Я размотала. Он не притронулся. Посмотрел на красные припухшие края и на мёд, и что-то коротко сказал себе под нос, не мне.

— Маркус привезёт лекаря сегодня, до темноты. Не спорьте. Вам завтра держать перо при Клоц, а не прятать руку за спину.

Я не спорила. Замотала обратно.

Потом взяла отказ, два листа с пустым местом внизу, и разорвала его пополам, и ещё раз, и открыла дверцу Клавдии, и положила туда. Клавдия приняла сразу, без претензий. Бумага была хорошая, горела ровно.

Полтора листа по пунктам я положила туда же. Это было труднее.

Генерал смотрел на это, держа моё письмо в руке. Потом убрал его за пазуху.

— Он пришлёт новый отказ, — сказал он.

— Пусть присылает. Клавдия большая.

Тео в коридоре фыркнул.

Генерал взял кружку, которая к тому времени остыла, выпил её залпом, как пьют не чай, поставил и пошёл к двери. Я вышла за ним на крыльцо.

Во дворе Мила колотила палкой по подушке, которую Берта держала на весу, и Пуговица стояла рядом и смотрела с одобрением. Увидев генерала, Мила остановилась.

— А вы правда дракон?

Я не успела её одёрнуть.

— Да, — сказал он.

— Покажите.

— Нет.

— Почему?

Он остановился на нижней ступеньке. Посмотрел на неё сверху, и я видела, как он решает, что сказать семилетней. И он сказал то, чего я не ожидала.

— Потому что не могу.

Мила подумала.

— Совсем?

— Пока.

— А потом?

— Не знаю.

Она кивнула, как кивала мне, когда я говорила «не знаю» про Элису. Приняла. И вернулась к одеялу.

Он сел в седло. Конь переступил. Он уже разворачивался, когда сказал, не оборачиваясь, как говорят то, что решили сказать в последний момент:

— Комиссию возглавляет Гертруда Клоц. Она не берёт и не прощает. И она знала вашу мать.

И уехал, а я осталась стоять на крыльце с горящими ушами и с этим «знала вашу мать», про которую я знала ровно то, что рассказала Берта: сыр, запрет мужа, котёл. И ничего из того, что знала бы дочь.

Глава 7

Лекарь приехал в сумерках, с Маркусом, на одной лошади, и слез с неё с лицом человека, которого везли против воли.

Он был старый, сутулый, с мешком через плечо и с таким выражением, будто его оторвали от ужина, и так оно, наверное, и было. Звали его Бруно. Он не поздоровался, прошёл на кухню, поставил мешок на стол, сдвинув Агнесины горшки, и сказал:

— Руку.

Я села и положила руку на стол. Он размотал платок, посмотрел, понюхал, надавил пальцем рядом с царапиной, и я не вскрикнула только потому, что в дверях стояла Мила.

— Ещё день, — сказал Бруно, — и резал бы глубже. Держите лампу. Не вы, — это Агнес, которая потянулась. — Мальчик. У мальчика рука не дрожит.

Тео взял лампу и держал. Рука у него действительно не дрожала. Я смотрела на лампу, а не на то, что делал Бруно, и это помогало примерно наполовину. Он вскрыл, выдавил, промыл чем-то из тёмной бутылки, от чего в глазах стало бело, присыпал серым порошком и замотал чистым полотном, туго, так, что пальцы перестали гнуться совсем.

— Два дня не мочить. Перо держать можете. Мешки нельзя. Генерал сказал, если будете спорить, напомнить про перо. Напоминаю.

— Я не спорю.

— Все так говорят. — Он собрал мешок. — Генералу я тоже говорю не спорить. Он тоже не слушает.

— С чем не спорить?

Бруно посмотрел на меня, и я поняла, что сказала лишнее, и что он не ответит. Он не ответил. Закинул мешок и пошёл к двери, и уже в дверях сказал, не оборачиваясь: