Она протянула руки. Он взял их в свои, обе. Руки у него были большие, в старых рубцах по костяшкам, и Милины ладошки в них пропали целиком. Он держал их на секунду дольше, чем нужно, чтобы проверить.

— Тёплые, — сказала Мила. — А у вас холодные.

Он отпустил и встал.

— Горан где?

— В сенях. Или в конюшне. Или в бутыли.

Горан был в сенях. При виде генерала он поднялся так резво, как не поднимался, по-моему, с осени, и заговорил сразу, частя:

— Ваша милость, лорд Варрен велели, а леди не в себе, вы уж сами видите, ключи отобрали, прислугу за стол сажают, с печкой разговаривают, я лорду всё отпишу, а деньги опеки, вы не думайте, у меня в сохранности, лорд мне их шлёт, не ей, и я…

— Сколько, — сказал генерал.

Горан осёкся.

— Чего?

— Сколько денег опеки у тебя в сохранности. Число.

Горан открыл рот и закрыл. Маркус в рукаве шуршал книжкой.

— Надо посмотреть. Записи. Я в голове не держу.

— Посмотри. К вечеру число будет у моего человека у ворот. — Генерал повернулся ко мне. — Леди. На два слова. Во дворе.

Горан проводил нас глазами и сел обратно на тулуп. Я ещё подумала: тихо сел. Слишком тихо для человека, которого только что спросили про число.

Во дворе капало со всех крыш, снег осел и потемнел. Генерал остановился посреди двора, где нас не было слышно ни из дома, ни от ворот, и мне пришлось задрать голову. Во мне, в прежней, было метр семьдесят восемь, и на мужчин я привыкла смотреть вровень. В Элисе было меньше. Это раздражало отдельно, как тесный ботинок. От него пахло дымом, конём и мокрой шерстью плаща, и голос у него, вблизи, был ниже, чем через решётку.

— Дети в порядке, — сказал он. — Дом нет. Крыша, северное крыло, труба. Запасов на месяц. Управляющий ворует. Денег у вас нет, людей нет. Приданое ваше, Варрен тут не соврал, но распоряжаться им до подписи или до трибунала вы можете только с его согласия: не продать, не заложить, не нанять людей за счёт имения. Он прав в одном: к лету вы это не вытянете.

— Это уже моё дело.

— Ваше. — Он помолчал ровно столько, сколько молчал ночью. Я опять не заговорила. — Надзор я не принял. Я обязан известить опеку, что подопечные лорда Варрена находятся при опекунше в условиях, которые я видел. Опека приедет. Неделя, может, десять дней. Решать будет она.

— Понятно.

— Караул остаётся. У ворот.

— Зачем?

Он посмотрел мимо меня, на дом. На окно детской.

— Горан отпишет Варрену сегодня же. Варрен получит письмо через четыре дня. Что он сделает дальше, я не знаю. Но я знаю его. — Он перевёл взгляд на меня. — Караул не ради вас, леди. Чтобы вы не обольщались.

— Я не обольщаюсь. У меня для этого нет времени.

Он не улыбнулся. Маркус за него — да.

Они уехали. Маркус, садясь в седло, оглянулся на дом, на крышу, на тёмный провал северного крыла, потом на рыжего караульного, который зачем-то вытянулся, и сказал весело, ни к кому не обращаясь:

— Наших накормили, значит. Ну-ну. А медь в сыроварне у вас ещё цела, хозяйка? Или Горан и её в бутыль?

И уехал раньше, чем я успела спросить, какая сыроварня.

Я стояла посреди двора. Неделя. Опека. Крыша, труба, месяц запасов, и ничего из этого я не могу ни продать, ни заложить. И сыроварня, про которую я не знала, как не знала про калитку.

Из конюшни вышел Янек. Он шёл быстро, и лицо у него было такое, что я поняла раньше, чем он открыл рот.

— Х-хозяйка. Горана нет. И С-серого нет. Я думал, он в нужник, он туда через сад ходит, а он… — Янек сглотнул. — Седло взял. И мешок из к-кладовой. Гречку. Пока вы по дому ходили. У него второй к-ключ был. Я не знал, хозяйка, честное слово, не з-знал.

Гречки было на две недели. Теперь на одну. Я посчитала это раньше, чем успела разозлиться, и это, наверное, единственное, чему меня научили двадцать пять лет: сначала считать, потом злиться.

Я посмотрела на караульных у ворот. Караульные смотрели на дорогу. Дорога была пуста.

Через сад. Задами. Мимо калитки, которую я заперла только ночью, и мимо караула, который стоял не ради меня.

Глава 3

Следы вели через сад.

Копыта, глубокие, с проскальзыванием, до пролома в ограде, о котором я тоже не знала. А рядом с копытами, старые, подмёрзшие и снова оттаявшие, шли колеи. Две, широкие. И не одна пара, а много, одна поверх другой, до самого пролома и дальше, на дорогу.

— Телега тут ходила, — сказала я. — Часто.

— Горанова, — сказал Янек за спиной. — Он в Горнец ездил. За припасом.

— С полной ездил или с пустой?

Янек подумал.

— Туда с полной. Оттуда п-пустой. Я думал, так надо.

Ему было шестнадцать, его никто не спрашивал, и он думал, что так надо. Я не стала ему объяснять, как надо. У меня у самой второй день всё было не так, как надо.

— Покажи сыроварню.

Он моргнул, как будто я спросила дорогу к колодцу, и повёл.

Сыроварня стояла за домом, ниже по склону, у ручья: низкое каменное строение с трубой. Дверь разбухла так, что Янек открывал её плечом, потом я, потом мы вместе. Она поддалась сразу и вся, и я въехала ладонью в косяк, в ржавую скобу. Скоба процарапала ладонь от большого пальца вниз.

Царапина была неглубокая, а крови много: кожа у Элисы была как у младенца. Я замотала руку платком, затянула зубами и решила, что промою дома тёплой водой, а не ручьём, и что сегодня эта рука у меня нерабочая. Это было некстати, и я разозлилась на скобу, на дверь и на себя, потому что в Боровом я бы в такую дверь ногой открыла, а не ладонью.

Внутри пахло мышами, сыростью и чем-то кислым, старым, въевшимся в камень. Свет шёл из двух окошек под потолком, мутных, в паутине. Посреди на кирпичных очагах стояли два медных котла, каждый с мою ванну, тёмные, в зелёных потёках. По одному шла трещина от края к середине, запаянная когда-то и разошедшаяся снова. Второй был цел. Вдоль стены полки с деревянными формами, круглыми, дырчатыми, стопками. Пресс: рама, винт, камень. Бочонок с проломленным дном. В стене над очагами круглый камень, как в спальне. Мёртвый.

Мила влезла следом, хотя я велела ждать снаружи, и завизжала: из-под пресса выскочила мышь. Тео поймал сестру за капюшон.

— Тут нельзя визжать. Тут мыши.

— Тут потому и мыши, что никто не визжит, — сказала Мила.

Я постучала здоровой рукой по целому котлу. Медь отозвалась чисто, без дребезга. Живой. Второй придётся паять, а паять медь — это к меднику, а медник — это Горнец и деньги. Но один живой котёл — это уже котёл.

— Берта.

Берта стояла в дверях и внутрь не шла. Она смотрела на котлы, и лицо у неё было не ворчливое. Другое.

— Чья это сыроварня?

Она долго молчала.

— Матушки вашей. Леди Орсы. — Тихо, в сторону. — Вы же знаете.

— Я много чего не помню после капель. Расскажи так, будто не знаю.

Она посмотрела на меня. На замотанную руку. На детей. Потом вошла и села на край пресса, тяжело.

— Леди Орса сыр варила. Сама, руками. Отец ваш запрещал, говорил: не графское дело, срам. А она варила. Молоко с деревни брала, с десяти дворов, расплачивалась сыром же. Возила в Горнец по осени, и там её сыр три лавки брали и ещё спрашивали. Головки такие, — она показала руками, с каравай, — жёлтые, с корочкой. Твёрдые, год лежали, не портились. По золотому за головку давали. — Берта замолчала. — Потом она померла. Тут. Упала у котла, у этого вот, целого. Сердце. Вам шестнадцать было. Вас к тётке в столицу увезли, а котлы так и стоят. Горан хотел на лом снести, да они в описи имения, за них лорд спросит. Мешок крупы в описи не стоит, а котёл стоит. — Она помолчала. — Я вам про сыроварню не говорила. Думала, вы и слышать не захотите. Вы после матушки сюда ни ногой.

Я села на бочонок с проломленным дном. Дно было проломлено, но края держали.

Я думала не о сыре. Я думала, что Элиса выросла в этом доме, с матерью, которая варила сыр вопреки мужу и упала у котла, и что потом Элису увезли, выдали замуж за красивый почерк и привезли обратно, в тот же дом, с флаконом. И что Берта стояла рядом с одной, а теперь стоит рядом с другой, и ни разу не спросила, кто я. Может, ей было всё равно. А может, наоборот.

Я посидела. Берта не торопила.

— Ты помнишь, как она варила?

— Я при ней семь лет стояла. Руки помнят. А головой не скажу: сколько чего, сколько держать. Она всё в тетрадь писала. Тетрадь в кабинете была, в столе. Если Горан на растопку не пустил.

— Тео.

Тео уже бежал.

Кабинет я вчера генералу не показывала: стол, стул, пустые полки и пыль, нечего показывать. Тео принёс оттуда три вещи и выложил на кухонный стол, перед Клавдией, по порядку, как выкладывают улики.

Толстая тетрадь в кожаном переплёте, в пятнах. На первой странице мелко и прямо: «Записи по сыру. Орса Дрейк».

Тонкая серая книжка. Тео держал её двумя пальцами.

— Горанова. Там цифры.

И сложенный вчетверо лист гербовой бумаги, другой, не с крылом, а с печатью в виде весов.

— А это под сукном лежало. В самом низу.

Горанову книжку мы читали втроём. Я вслух, Тео за плечом, Берта напротив. Берта смотрела в книгу внимательно, кивала в нужных местах, и кивала на полсекунды позже, чем надо, и страницу, которую я повернула к ней, взяла немного не так. Я ничего не сказала. Это не спрашивают при детях.

Писал Горан красиво, с завитками. «Получено от лорда Варрена на содержание: двенадцать золотых. Расход: мука, два мешка. Крупа, четыре мешка. Солонина, бочка. Дрова, три сажени». И так каждый месяц, с осени.

— Четыре мешка крупы в месяц. На пятерых. — Я водила пальцем. — Это шестнадцать мешков с осени. Где они?

Молчание.

— Солонина. Три бочки за зиму. Берта, ты солонину видела?

— Раз. Осенью. Горан сказал, протухла, вылил.

— Тео. Сложи расход за четыре месяца.

Тео взял огрызок карандаша и считал на полях, столбиком, аккуратно. Его этому учили, и учили хорошо: цифры стояли ровно, без помарок.

— Сорок один золотой и семь серебряных. А получено сорок восемь.

— А в кладовой на сколько?

— На месяц.

Он посмотрел на меня. Он уже понял и хотел, чтобы это сказал взрослый.

— Либо покупал меньше, чем писал, либо вывозил то, что купил, — сказала я. — Телегой. Туда с полной, оттуда с пустой. Сколько именно, узнаем, когда узнаем цены в Горнце. Но на месяц в кладовой против сорока восьми золотых в книге — это не ошибка в счёте.

Тео положил карандаш.

— Лорд Крейг просил число.

— Просил. Горана нет. А число есть.

Я развернула третий лист.

Это была копия. Писарским почерком, с печатью-весами внизу и подписью, которую я не разобрала. «Закладная на имение Выселки с землями, строениями и угодьями. Заёмщик: граф Арно Дрейк. Сумма: шестьсот золотых. Срок: четыре года. Взносы: по сто пятьдесят золотых к Дню Урожая ежегодно. При просрочке взноса имение отходит держателю закладной без суда». Ниже другой рукой: «Первый взнос получен». И дата. Прошлой осенью.

Я прочла два раза. Потом ещё раз одну строчку: без суда.

— Берта. Отец Элисы… мой отец. Он закладывал имение?

— Перед смертью. — Берта смотрела в стол. — Долги у него были. В столице. Говорили, карты. Закладную держал Гольц, ростовщик из Горнца. Осенью Горан возил ему деньги, лорд прислал. Я думала, лорд и дальше будет.

Лорд и дальше будет. Лорд, который прислал мне отказ от земель и дал срок до Дня Урожая. Ровно до того дня, когда надо платить сто пятьдесят золотых, иначе имение уйдёт без суда. Подпишу — он заплатит и получит землю. Не подпишу — не заплатит, и землю получит ростовщик. А я получу двух детей и дорогу.

Красивый почерк. Без нажима. Он всё посчитал.

— Я к козе, — сказала Мила.

Я не сразу поняла, о чём она. Потом поняла, что сижу и смотрю в стол уже долго, и что дети смотрят на меня, а я на них нет.

— Коза, — повторила Мила терпеливо. — Её надо кормить. Берта сказала, можно мне. Пойдёмте, я покажу.

Я пошла. Это было правильное решение, хотя приняла его не я.

Коза жила в закутке конюшни, рядом с пустым стойлом Серого, и была белая, бородатая, с жёлтыми глазами, в которых не было ни одной хорошей мысли. Мила сунула ей охапку сена и погладила по лбу. Коза позволила.

— Как её зовут?

— Никак. Берта говорит «зараза».

— Это не имя.

Мила подумала.

— Пуговица. У неё глаза как пуговицы.

Я протянула руку, здоровую, погладить. Пуговица посмотрела на руку, на меня, отступила на шаг и боднула меня в бедро, коротко и точно, как бьют по мячу. Я села в сено.

Мила засмеялась. Потом испугалась, что засмеялась, и зажала рот. Я сидела в сене, в платье, которое уже не было жалко, с замотанной рукой и ушибленным бедром, и смотрела на козу, которая смотрела на меня, и тоже засмеялась. Первый раз за две жизни.

— Она не любит, когда к ней сверху, — сказала Мила серьёзно. — Надо присесть.

— Запомню.

Я присела. Пуговица подумала и дала себя погладить. Шерсть у неё была жёсткая и тёплая.

Кружка через день, сказала Берта. На головку два ведра. На золотой — головка. На взнос — сто пятьдесят головок. Триста вёдер молока.

Я сидела на корточках рядом с козой, и цифра стояла передо мной такая, что я перестала её видеть. Триста вёдер. Одна коза. Полгода. Двое детей. Рука под платком дёргала в такт сердцу.

В Боровом, когда интернату не привезли уголь, я продала свою машину. Тут продавать было нечего, а что было, нельзя без согласия человека, который всё посчитал.

— Тётя. Вы плачете?

— Нет. Сено в глаз.

— Вы же сами говорили, что врать нельзя.

— Я говорила, что нельзя врать в главном. Сено — не главное.

Мила кивнула, как будто это многое объясняло, и дала козе ещё сена.

Число для генерала я написала тем же огрызком карандаша на чистом листе из тетради леди Орсы, оторвав его так, чтобы не задеть записи. «Получено с осени: 48 золотых. Расход по книге управляющего: 41 золотой 7 серебряных. Припасов в наличии: на месяц. Разницу спрашивайте у управляющего». И подписала: Э. Варрен. Это была первая бумага, которую я подписала этим именем, и рука у меня дрогнула не от пореза.

Рыжий караульный взял лист с недоумением.

— Генерал велел число от Горана.

— Горана нет. Есть книга. Передайте.

Он посмотрел на лист, на меня, сложил и убрал за пазуху. Второй караульный за его спиной сказал негромко: «Горан-то вернётся». Я не придала значения. Зря.

Я думала: человек, который украл мешок и лошадь, не возвращается туда, где его ждут с приходно-расходной книгой. Так было бы в Боровом. Здесь было иначе, и мне бы догадаться по тому, как тихо он утром сел на тулуп.

Остаток дня я промывала руку, считала дни до опеки — семь, если генерал не ошибся, — и ходила по дому с листом бумаги, записывая, что надо сделать за эти семь дней, чтобы комиссия увидела дом, а не развалины. Список получился длинный. Сыра в нём не было. Сыр был на осень. До осени надо было ещё дожить.

В сумерках с дороги послышались копыта.

Один конь. Шёл он неровно, то рысью, то шагом, как идёт лошадь, когда всадник не держит повод. Караульные у ворот зашевелились, но не так, как ночью при генерале. Лениво. Рыжий распахнул створку, и Серый вошёл в ворота сам.

Я вышла на крыльцо. За мной Берта с фонарём.

— Вы его пустили? — спросила я рыжего.

— А чего не пустить? Генерал велел вас не выпускать. Про впускать не было.

Караул не ради меня. Он предупреждал.

Горан сидел на Сером, как на заборе: криво и держась. Мешка не было. Седельная сумка была, и Горан, сползая с седла, упал на колено, поднялся, отряхнул колено и полез в сумку.

— Леди, — сказал он, и голос у него был счастливый. — А я с почтой. Лорд Варрен прислали. С деньгами, как водится. И не только. Ещё с прошлой почтой лежало, запечатанное, велено было вскрыть, ежели вы не в себе и бумаг не подпишете. А вы не подписали. Вот я и вскрыл. — Он качнулся. — А число ваше генеральское… Лорду я отчитываюсь, не генералу. Лорд мне доверил.

Он вытащил лист. Сложенный вчетверо, с крылом.

Я спустилась и взяла. Берта подняла фонарь. Тео был в коридоре. Мила за ним.

«Сим поручаю Горану Вельцу, управляющему имением Выселки, полное управление означенным имением, его землями, строениями, припасами и доходами до моего особого распоряжения. Леди Элисе Варрен надлежит пребывать при детях моей покойной сестры и в дела управления не входить».

Подпись. Та самая, без нажима. И дата. Три недели назад.

Три недели назад Элиса ещё была в столице. Он написал это раньше, чем отправил её сюда. Раньше, чем письмо про «будь разумна». Он знал, что она не подпишет, или не хотел проверять. Он просто положил это в конверт, как кладут запасной ключ.

Печати не было. Только подпись и герб на бумаге. Значит ли это здесь что-нибудь, я не знала. Я вообще мало что здесь знала. Генерал сказал вчера: приданое моё, распоряжаться с его согласия. Выходит, распоряжаться он может и без моего. Через Горана.

Я прочла второй раз. Горан ждал, покачиваясь. Караульные смотрели.

— Ключи, леди, — сказал он и протянул руку. — Полное управление. Читали?

— Читала.

Ключи лежали в кармане. Я сжала их порезанной рукой, и платок под пальцами снова стал мокрым.

Глава 4

— Утром, — сказала я.

Горан моргнул.

— Чего утром?

— Ключи. Бумагу читают трезвыми, а ключи передают при свидетелях и при свете. Утром. Во дворе. При карауле.

— Леди, — сказал он почти ласково и шагнул ко мне.

Между нами как-то сам собой оказался рыжий караульный. Он ничего не делал: стоял, широкий, в тулупе, и смотрел на Горана сверху вниз без выражения.

— Не шуми, дядя. Дети спят.

— Не спят, — сказал Тео из коридора.

— Ну так идите спать, — сказал рыжий, не оборачиваясь.

Горан посмотрел на него, на меня. Что-то посчитал.

— Утром так утром. — Он пожал плечами и похлопал себя по карману. — Мне не к спеху. У меня от кладовой свой ключ. С бумагой или без, а завтра она моя.

И пошёл к конюшне, ведя Серого в поводу. Завёл в стойло, не расседлав, лёг на сено рядом с Пуговицей и через минуту захрапел. Пуговица отошла в дальний угол и стояла там, глядя жёлтыми глазами.

Я её понимала.

Рыжий сказал что-то второму караульному, тихо. Тот кивнул, отвязал лошадь и выехал в ворота, в темноту, в сторону ручья. Я спросила куда.

— К генералу. Ваше число. И про бумагу. — Рыжий снова встал к воротам. — Генерал не любит узнавать утром то, что случилось вечером.

Спать я не легла.

Сидела на кухне с фонарём, с бумагой Варрена и с его первым письмом, тем, из-под подсвечника, и перечитывала одну строчку в каждом. В доверенности: «припасами». Он не поленился написать отдельно. В письме: «средства на содержание детей». На содержание детей. Не имения.

У Горана свой ключ. Утром кладовая его, с моими ключами или без: он сам сказал, и сказал правду, впервые за три дня. Всё, что в ней лежит, станет припасами имения под его полным управлением. Я видела, как он управляет припасами. Телегой.

Когда интернат закрывают, первое, что делают разумные люди, — выносят детское. Не мебель, не документы. Одеяла, обувь, еду из столовой. Потому что мебель потом опишут, а дети есть хотят сегодня. Я это делала один раз, в две тысячи девятом, когда нас сливали с районной школой, и до сих пор помню, как завхоз нёс через двор мешок с макаронами и плакал.

Я встала и пошла будить Берту.

Берта не спала. Она сидела на своей лежанке за печью одетая и посмотрела на меня так, будто ждала.

— Припасы. Все. В детскую. Сейчас. Тихо.

— Это ж…

— Это содержание детей. Из денег опеки. Лорд сам написал. Доверенность на имение, а дети не имение.

— А из детской он почему не заберёт? — спросила Берта. — Ключ у него от кладовой. А от детской двери и ключа нет.

Это был правильный вопрос, и я на него не имела правильного ответа.

— Заберёт, если захочет. Через тебя, через Янека, при карауле, из комнаты, где спят дети лорда, за неделю до комиссии. Пусть попробует. Я не закон делаю, Берта. Я делаю свидетелей. Это всё, что у меня есть.

Берта смотрела на меня долго. Потом встала и затянула платок.

— Янека будить?

— И Тео. Он всё равно не спит.

Тео не спал. Он вышел в коридор одетый раньше, чем я дошла до детской, и ничего не спросил. Мешки носят Янек с Бертой, сказала я, ты носишь то, что поднимешь, я ношу то, что подниму одной рукой, и не спорь. Он не спорил.

Мила проснулась на втором мешке. Села на одеяле, сонная, с зайцем, и смотрела, как мимо неё Янек тащит гречку.

— Мы переезжаем? — спросила она Тео.

— Еда переезжает.

— А куда?

— К тебе.

Она подумала, встала и принесла из кладовой связку лука, волоча её по полу. Потом ещё одну. Потом уснула на мешке с мукой, с луком в обнимку, и Берта накрыла её одеялом, не останавливаясь.

Кладовая была за сенями, детская в конце коридора, и путь лежал через сени, где было темно и где на пороге мы с Бертой оба раза спотыкались об один и тот же выступ. На третий раз в дверях сеней встал рыжий с фонарём и светил нам под ноги.

— Генерал велел не выпускать, — сказал он мне, когда я проходила мимо с кувшином масла. — Про муку не было.

— Спасибо.

— Это не вам. Это чтоб не навернулись, а то потом разбирайся.

Мешки я не носила, я это себе запретила сама. Но дверь кладовой разбухла не хуже сыроварной, и я дёрнула её порезанной рукой, не подумав, и платок промок сразу. Берта увидела, ничего не сказала, только посмотрела так, что я больше к двери не подходила.

К рассвету кладовая стояла пустая. В детской мешки лежали вдоль стены под одеялом, Мила спала на муке, а Тео сидел рядом с огрызком карандаша и переписывал на лист: мука, мешок, один; гречка, мешок, один, начат; лук, связок, шесть…

— Зачем? — спросила я.

— Если спросят, что взяли. Чтобы было написано.

Я села на пол у печки и подумала: если это кража, то я её уже совершила, и опись к ней прилагается. Уснула на час.

Утром Горан вышел из конюшни помятый, серый, и первое, что увидел, была я посреди двора с ключами в руке. Рыжий стоял рядом. Я его не просила. Он просто встал.

— Горан Вельц, — сказала я громко. — По доверенности лорда Варрена передаю вам ключи от кладовой, дровяника, кабинета и конюшни имения Выселки. Свидетель: караул генерала Крейга. Примите.

Он взял связку. Посмотрел на неё, на меня. Ему не нравилось, как это звучит, но придраться было не к чему: звучало ровно так, как он хотел.

— И на том спасибо, — сказал он и пошёл к кладовой.

Я не пошла за ним. Стояла посреди двора и считала. До трёх не дошла.

— Куда?! — донеслось из сеней.

Он вылетел обратно багровый.

— Где припасы?!

— В детской.

— Какого…

— Содержание детей. — Я показала письмо. — Рука лорда Варрена: «средства на содержание детей будут направляться через управляющего». Направлены. Дети их содержат. Доверенность у вас на имение. Напишите лорду, спросите, что он имел в виду. Он ответит через восемь дней.

— Вы… — Он задохнулся. — Вы знаете, что я с вами…

— Знаю. Напишете. Вы уже писали. — Я кивнула на рыжего. — При свидетеле прошу запомнить: припасы, купленные на средства опеки, находятся при подопечных. Опись есть. По мешкам, Тео считал.

Рыжий кивнул с таким видом, будто запоминать входило в его обязанности.

Горан стоял и дышал. Я видела, как он ищет, за что уцепиться, и не находит, и как от этого ему становится страшно, а от страха — зло. Досмотреть, во что это выльется, я не успела: с дороги послышались два коня, и ни один не был Серым.

Второй караульный вернулся не один. С ним ехал Маркус, в светлом плаще, без факелов и без генерала, и спешился посреди двора, оглядев всё разом: меня, Горана, пустую кладовую за открытой дверью. Что-то понял. Улыбнулся.

— Доброго утра, хозяйка. Генерал шлёт ответ на ваше число. — Он достал сложенный лист без герба, с простой восковой печатью. — И велел кое-что передать на словах. Но я подожду, пока прочтёте.

Почерк был крупный, с нажимом, буквы стояли, как колья в частоколе. После Варрена на это было приятно смотреть.

«Леди Варрен. Число получено. Доверенность на управление без печати уездной канцелярии не даёт управляющему права отчуждать имущество имения: продавать, закладывать, дарить. Прочие права даёт. Отчёт о средствах опеки управляющий обязан представить комиссии лично; при неявке отвечает по закону о казённых средствах. Д. К.»

Я прочла дважды.

— А на словах?

Маркус подошёл ближе и сказал негромко, не для Горана:

<1 2 3 4 >

На страницу:

Перейти

2 из 4