Поволжские немцы. История этнического меньшинства великой страны, 1763–1941 гг.

Вербовка проводилась в индивидуальном порядке с рекламной подготовкой в виде распространения летучих листков. Один такой найден в семейном архиве Даниэля Хеймана, который подпишет контракт колониста 16 апреля 1766 года. Реклама была рассчитана на жителей Гессена, местом сбора желающих эмигрировать назначен замок Фейербах возле Фриберга в Веттерау.

Данный документ был напечатан за счет барона Кано де Борегара, «главного начальника» колонии Катариненлен недалеко от Саратова, между 50-м и 52-м градусами северной широты. В соответствии с пунктом 6 контракта, подписанного между Кано и Канцелярией опекунства иностранных, этот документ был составлен в соответствии с манифестом от 22 июля 1763 года, что удостоверил российский посол в Гааге граф Александр Воронцов. Данный летучий листок состоит из двух равного размера частей, первая из которых является описанием региона будущей колонизации, а вторая конкретизирует общие условия, предлагаемые эмигрантам.

Первая часть имеет черты публицистического произведения. Регион изображен сказочной страной, идеально подходящей как для земледелия, так и для скотоводства. Автор завлекательно перечисляет названия растений и животных: «пшеница, рожь, ячмень, полба, конские бобы, гречиха, овес, просо, горошек, чечевица и т. д., «пенька, лен, табак, марена, рис, хлопок и шелковица», «зайцы, глухари, рябчики, куропатки, дикие голуби, гуси, утки, а в Волге – белуга, или huso huso, осетры, стерлядь, окуни, щуки, огромные карпы…». Этот прием особенно эффективен при чтении вслух, а ведь в последней четверти XVIII века примерно половина населения германоязычных стран была неграмотной. Порой яркий образ поражает воображение, например, такой: «Эти вишневые и миндалевые деревья, плодами которых покрыта почва» или: «Эта трава в человеческий рост». Но эта сказочная страна не должна показаться слишком далекой, слишком экзотической. Культурное влияние Греции, Рима и Италии, отношения между империей и папством, все эти связи севера с югом оставили глубокий след в коллективном бессознательном народа, и не случайно для того, чтобы заинтересовать читателей, окрестности Саратова сравнивались с южными пейзажами: климат, мол, похож на район Лиона, там производят такие же вина, как в Аликанте.

Вербовали ремесленников, специалистов, мастеров, но главным образом опытных и старательных земледельцев. В документе содержатся весьма разнообразные подробности, способные привлечь внимание разных категорий потенциальных переселенцев. Для тех, кто не связан с сельским хозяйством, указывают цены на основные продукты питания: фунт мяса или десяток яиц стоят одну копейку. Для крестьян сообщают цены за корову (от трех до пяти рублей), за пару волов (до семи рублей), а также цифры урожаев (в пятнадцать – шестнадцать раз больше посеянного). Для купцов дают советы по выходу на рынок, что в то время было в значительной степени связано с транспортными путями. Регион, по утверждению документа, расположен крайне удачно: благодаря бассейнам Волги и Дона он связан с Балтийским, Каспийским и Черным морями, а также с Азовским, именуемым своим древним именем Меотийское озеро. Зимой можно доставлять товары на санях до самого Санкт-Петербурга по цене семьдесят пять копеек за квинтал. Грандиозная панорама края, расположенного в самом сердце сети коммуникаций и связанного со всей Европой, предназначалась для предприимчивой публики с авантюрной жилкой.

Вторая часть летучего листка уточняет условия эмиграции. В двенадцати пунктах воспроизведены положения манифеста. Ежедневные авансы по пути до Любека такие же, как обещал Симолин, с той разницей, что замужние женщины получают авансом всего десять крейцеров, как и взрослые дети (девушки от шестнадцати до восемнадцати лет, юноши от шестнадцати до двадцати). Из уточнений относительно состава семьи следует, что вербовать можно одиноких людей: женщин до сорока лет и мужчин до сорока восьми. В двух пунктах обещания, содержащиеся в данном документе, превосходят те, что изложены в манифесте: в пункте 2 говорится, что эмигранты будут иметь необходимые школы и учителей; в пункте 11 – обещаны «врачи, хирурги, акушеры и повитухи». По важному пункту принесения присяги, вследствие чего эмигранты станут подданными императрицы, документ молчит.

Еще один документ того же рода, озаглавленный «Обзор преимуществ колоний, создаваемых в России», находится в «Архивах Бастилии»; он короче и сдержаннее по стилю, однако описывает район колонизации в восторженных выражениях: «особам обоего полу, а особенно небогатым семьям…» он обещает «ту обеспеченность, каковую честный человек должен иметь, но не всегда имеет»; «семьи, что не имеют сейчас на родине ничего, в России станут собственниками…». Переезд в Россию – это шанс для детей, «которые в противном случае стали бы такими же несчастными, как их отцы». В проспекте излагаются положения манифеста, но не упоминается о присяге на верность. Уточняется размер выделяемого земельного участка – пятьдесят арпанов[4]. Документ обещает эмигрантам возмещение дорожных расходов «с места отбытия до места колонии», тогда как в инструкции Симолина и проспекте Кано де Борегара говорится лишь о ссуде. Данный рекламный проспект специально подчеркивает обязанности руководства колонией Катеринебург «в южной части России, на реке Волга, в Астраханском царстве»: «Начальники колонии также будут уделять особое внимание поддержанию изобилия… Они ничего не будут жалеть для того, чтобы доставить молодежи развлечения, способствующие ее отдохновению в дни, когда божественная служба приостановит работы».

Некоторые документы не столь проработаны. В одном из них просто сообщается, что российская императрица приглашает землепашцев и людей, владеющих ремеслом. «В Росслау близ Дассау их будет кормить в „Черном медведе“… Трактирщик Гоффман выплачивает ежедневно по четыре гроша каждому мужчине, два гроша шесть пфеннигов его жене, предоставляет бесплатный кров и транспорт. Приглашаются также и незамужние женщины ввиду последующего их вступления в брак, но всем следует прибыть сюда как можно скорее, потому что комиссар отбывает в Санкт-Петербург через четыре недели. Написано 12 апреля 1766 года».

Контрактные документы, использовавшиеся подрядчиками, состояли из двух отдельных частей, написанных на двух разных листах, и ни один из них не ссылался на другой. Первый документ был контрактом в собственном смысле, второй – личным обязательством колониста. Оба полных контракта были уже опубликованы: один – между Антоном Менном, двадцати лет, из Дюссельдорфа, и Кано де Борегаром, заключенный 9 марта 1766 года в замке Фейербах в Веттерау; другой подписан в том же месте и тем же подрядчиком с Даниэлем Хейманом.

Собственно контракт и личное обязательство были двумя совершенно самостоятельными документами, не всегда подписывавшимися в один и тот же день. Так, Хейман заключил контракт 26 июля 1766 года с представителем Кано, Иоганном Фридрихом Вильгельмом фон Нолтингом. Личное обязательство он подписал 14 августа 1766 года в Любеке, где подрядчика представлял майор Де Гас де Фрилё. Контракт был подписан колонистом и представителем начальника колонии. Обязательство эмигранта имело еще и подписи свидетелей.

Условия контракта, подписанного Даниэлем Хейманом, во многих пунктах полностью совпадают с манифестом Екатерины II от 23 июля 1763 года и контрактом, заключенным 19 мая 1765 года между Канцелярией опекунства и бароном Кано де Борегаром. В соответствии с манифестом пункт 11 гласит, что «во время своего пребывания в России колонист должен вести себя как верноподданный Ее императорского величества», что означает соблюдение законов и полицейских уставов, как то предусматривается Канцелярией опекунства иностранных. Пункт 8 контракта от 19 мая 1765 года санкционирует пункт 13 контракта Хейман – Кано, в соответствии с которым первый обязуется ежегодно отдавать начальнику колонии десятую часть своего урожая, а второй отдавать первому предпочтение при любых продажах. В приложении к контракту содержится напоминание, что все условия применяются к колонисту и к его наследникам как к подданным ее величества императрицы Всероссийской, что контракт действителен для колонии Катариненлен, где колонист получит в свою полную собственность, передаваемую по наследству его потомкам, земельный участок площадью восемьдесят арпанов, и данное условие должно еще раз быть подтверждено начальником колонии в Любеке. Личное обязательство колониста юридически вытекает из пункта 8 контракта Кано – Канцелярия опекунства иностранных. Самым неблагоприятным для будущего колониста является пункт 3, которым он заранее обязуется «повиноваться всем распоряжениям, каковые начальник колонии пожелает отдать для общего блага этого учреждения».

Эти контракты не превращали колонистов в крепостных. Конечно, согласно пункту 2 подписавший контракт брал обязательство за себя и свою семью не покидать без разрешения начальника колонии своего земельного надела, дабы поселиться в другом месте. Но это условие уравновешивалось пунктом 7, по которому подрядчик обязывался позволить колонисту покинуть Россию. Пункт 2 запрещал колонисту селиться где бы то ни было, кроме колонии Катариненлен, пункт 1 уточнял, что заключивший контракт брал на себя обязательство обрабатывать землю в учреждении, организованном по военному образцу. А пункт 7 разрешал колонисту по своей воле покинуть Россию, взяв нажитое добро, при условии предварительного возврата выплаченных ему ссуд и уплаты налога на имущество, впрочем уменьшавшегося после пяти лет проживания.

Денежные авансы на переезд, строительство фермы, покупку сельхозинвентаря, скота и семян возмещались в полном объеме без процентов на одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый годы эксплуатации участка, земля выделялась бесплатно, продажа не облагалась налогом в течение десяти лет, сам участок не подлежал налогообложению в течение тридцати лет: за столь благоприятные для него условия контракта колонист обязан был отдавать десятую часть произведенного начальнику колонии.

Обязательство, подписанное колонистами Менье де Пре-кура 21 сентября 1765 года, содержало те же условия. «Они заявляют, что приняли решение и явились по доброй воле, чтобы переехать в Россию, и признают господина Менье де Прекура своим начальником, в каковом качестве он утвержден российским императором[5], добросовестно выплачивать ему десятину со всех плодов земли, что они соберут в будущем на своем месте жительства в России, отдавать ему предпочтение в случае, если захотят что-либо продать, если он будет предлагать ту же цену, что и другой. Взамен господин де Прекур обещает во всем заботиться о них.

Они обещают… вести себя во время путешествия дружно, не ввязываться ни в какие споры, изгонять тех, кто захочет учинить шумство, держать себя в чистоте, насколько это возможно, отнюдь не есть сырых плодов, дабы избежать болезней, не напиваться и не удаляться от корабля».

В документах того времени встречаются намеки на практические условия вербовки. Интересное свидетельство оставил Христиан Готтлоб Цуге, родившийся в 1746 году в Гере. Этот сын ткача-ремесленника с детства мечтал о дальних странствиях. Чтобы отбить у него вкус к ним, отец послал его сразу в две школы, а в шестнадцатилетнем возрасте отправил учиться ремеслу. Ничего не помогло. Получив наконец в 1764 году отцовское позволение, он отправился в Любек, откуда надеялся добраться до Гамбурга, Амстердама и Америки. В харчевне кузнеца, где он остановился, паренек познакомился с двумя путешественниками, отсоветовавшими ему ехать в Америку, где «тот, кто приехал без значительных средств и надежных рекомендаций, непременно попадет в настоящее рабство». Потом другой продолжил: «Поехали с нами в Россию… Там великая Екатерина, сама немка, открыла для всех своих соотечественников, которым тут не нравится, новый рай на земле. В самом благоприятном районе своей огромной империи она устраивает немецкие колонии и не только дает деньги на переезд, но еще и на несколько лет жизни, сколько необходимо; а вдобавок она распорядилась выдавать каждому по пятьдесят рублей, чтобы было на что обустроиться на новом месте. А там, прежде чем достигнуть цели путешествия, проедешь немалую часть мира, познакомишься с казаками, калмыками, мордвинами, чукчами и множеством других неизвестных народов, увидишь бесчисленные вещи и явления, о которых здесь толком и не слыхали». В этом свидетельстве собрана большая часть аргументов, высказывавшихся на рыночных площадях и деревенских кабачках. Жаждущим приключений рассказывали об экзотичности этого дальнего путешествия, других успокаивали ненавязчивым напоминанием о немецком происхождении российской императрицы. Бедняков заманивали немедленными денежными выплатами и несколькими годами существования на пособия от империи. В общем, рисовали рай для всех обездоленных. В качестве доказательств правдивости предъявляли манифест, рекламные листовки и письма уже переселившихся колонистов. Цуге полагал, что эти письма – фальшивки, сфабрикованные комиссарами российского правительства и другими «торговцами живым товаром». Однако немецкая эмиграция в Россию началась очень давно, и не исключено, что вербовщики использовали подлинные письма. Зато ни одно из этих писем не было отправлено из района Саратова, и упоминающиеся в проспекте Кано де Борегара письма пасторов, патеров (католических священников) и других иностранцев, поселившихся в тех краях четырьмя годами ранее, содержат неточные сведения.

Российский посол при Имперском сейме Иван Симолин в суровых выражениях описывал поведение вербовщиков частных подрядчиков: «Для достижения своих целей заинтересованные лица из алчности стараются нахватать побольше людей и весьма часто позволяют себе использовать для этого самые недопустимые методы. Прапорщик Казар сам хвастался своими фальшивыми предприятиями». В другом письме императрице Симолин вспомнил беспорядочные и лихорадочные действия подрядчиков и их посредников, которым противопоставил верность и аккуратность агентов, нанятых им самим. Однако Мейкснеру и Фациусу приходилось исполнять посреднические обязанности того же рода. Когда императрица попросила Симолина требовать расписки за любые выдаваемые суммы, тот ответил: «Вознаграждения лицам, помогающим комиссарам находить добрые семьи колонистов, относятся к совершенно особому роду, и за них отнюдь нельзя требовать отчета».

В донесении императрице от 17/28 апреля 1766 года Симолин изложил свои взгляды на вербовку колонистов: высказав мнение, что слишком многие частные вербовщики, излишне многочисленные в некоторых районах Европы, причиняют вред делу колонизации, он заключает: «Если, напротив, это колонизационное предприятие велось бы в правильном порядке, избегая всяческих эксцессов, германские государи не препятствовали бы усилиям российской стороны и «Германия могла таким образом если не единовременно, то постепенно в изобилии населить российские колонии и стать для нее [России] неисчерпаемым людским источником». Симолин утверждал, что комиссары тщательно следят за тем, чтобы не вербовать людей, не получивших освобождения от своих государей: «Всем нашим комиссарам в Германии категорически предписано не перевозить в Россию ни единого человека, который не может доказать аттестатом от своего сеньора или его чиновника, что обладает полной свободой на отъезд».

Претензии Симолина относились не ко всем иностранным подрядчикам. Конечно, во Франконии, Швабии, рейнских государствах посредники на службе начальников колоний были многочисленны, и каждый старался надуть другого. Они не оставались незамеченными: некий фон Штейн, присвоивший себе звание российского императорского советника и работавший на Кано, был арестован в Ауфенау близ Франкфурта, но после вмешательства Симолина освобожден. В Регенсбурге субкомиссара Флорантена, агента Ле Руа, магистрат терпел только из-за присутствия российского посла. Имеющий почти официальное поручение курировать организацию вербовки колонистов, вынужденный прикрывать злоупотребления частных агентов, на которых он не имел никакого влияния и которые бесследно исчезали, наделав ошибок, Симолин столкнулся еще с одной трудностью: недовольством германских государей успехами вербовочной кампании.

Путешествие из Германии в Россию

Иммигрантов размещали в нескольких сборных пунктах. Один такой находился в 1766 году во Фрибурге-ин-Брисгау, где комиссар Дрейсток работал на Ле Руа в Ульме, под началом Гогеля. Самыми крупными местами сбора являлись Росслау на Эльбе, замок Фейербах возле Фридберга в Веттерау, и Бюдинген. Сначала Симолин отправил своих комиссаров в вольные имперские города Ульм и Франкфурт-на-Майне, но Фациусу пришлось поселиться в маленьком княжестве Изенбург. Мейкснер же остался в Ульме, но не добился никаких успехов: к 1 мая 1766 года он отправил в Россию всего девять человек. К тому же времени Фациус отправил уже шестнадцатую группу.

Тремя главными артериями были Дунай, Рейн и Эльба. По первому маршруту известен всего один отправной пункт: Гюнцбург в маркграфстве Бургау. Там для некоторых эмигрантов начались приключения. Эта деревня являлась также отправным пунктом для эмигрантов, направлявшихся в Венгрию: «На обозы с колонистами, которые один частный комиссар направляет в эту сторону по Дунаю, постоянно совершаются нападения, невзирая на выданные мною паспорта, на кои австрийские чиновники не обращают никакого внимания. При каждой возможности они хватают людей, находящихся там по своей воле, чтобы обратить их в солдаты. Таков случай Иоганна Шрайбера из Лотарингии, который был забран из партии вместе с женой и тремя детьми». Несмотря на существование многочисленных свидетельств сложностей, имевших место в Гюнцбурге, мы не знаем ни каким путем колонисты в дальнейшем добирались оттуда в Россию, ни как группы, спускавшиеся по Рейну до Амстердама, продолжали свой путь. Некоторым, как, например, Иоганну Георгу Мёрингу, пришлось совершить длительное путешествие. В воспоминаниях, озаглавленных «Хронологические заметки», он рассказывает, что был завербован в качестве колониста 26 февраля 1766 года амстердамским торговцем Иоганном Брюгманом. После отъезда Брюгмана, что позволяет предположить, что колонисту пришлось прождать некоторое время в Амстердаме, функции комиссара исполнял бакалейщик из Нюрнберга, Хоммель. Из Амстердама Мёринг направился в Вёрт возле Нюрнберга, потом через Байройт, Хоф, Геру, Цейц, Халле достиг Магдебурга, а оттуда группа переселенцев, в которой он состоял, вышла на одну из основных дорог движения эмигрантов.

Из Росслау караван судов спускался по Эльбе. Некоторым колонистам приходилось проделывать путь пешком, особенно это относилось к тем, кто были прусскими солдатами и не имели разрешения на эмиграцию. Власти Магдебурга останавливали караван и обыскивали порой дважды за день. Высаживались на берег в Саксбавенбурге, как Август Штальбаум, или в Лавенбурге, как Мёринг. Оттуда колонистов на повозках везли в Любек. Проезд через Германию занимал несколько недель. Например, Мёринг выехал из Вёрт близ Нюрнберга 17 апреля 1766 года, а в Любек прибыл 8 мая.

Нам не известен точный маршрут колонистов, отправлявшихся из Бюдингена или Фридберга, но в записке от 12 мая 1766 года князя Д. Голицына вице-канцлеру Священной Римской империи князю Коллоредо, в которой говорится, что следующие государи предоставляют свободный проход и обещают содействие: курфюрст Майнцский, ландграфы Гессен-Кассельский и Гессен-Дармштадтский, а также наследный принц Гессен-Кассельский в качестве правящего графа Ханау. Из этого можно сделать вывод, что существовало два маршрута: один по Рейну, другой – прямой сухопутный. Существование первого подтверждается пропуском, обнаруженным в «Архивах Бастилии». Второй упомянут в пункте 4 инструкции Симолина Фациусу и Мейкснеру: «Перевозка колонистов за счет короны должна осуществляться малыми группами от шестидесяти до ста человек, на двух или трех повозках» в направлении Любека.

В вышедшем в 1768 году анонимном труде «Письма об эмиграции подданных, в особенности в Россию» имеется одно из редких описаний этих караванов:

«В тот день, который выдался очень жарким, они прошли долгий и трудный путь. Многим, помимо самих себя, приходилось заниматься несколькими детьми; однако едва они заметили городок J, как напрягли все оставшиеся у них силы, чтобы первыми купить еду, из чего легко заключить, что с собой у них было недостаточно припасов.

Приобретенный опыт научил их в этом отношении, и последним приходилось довольствоваться самой дурной пищей или даже просто черствым хлебом и водой, особенно если они потратили ежедневное пособие раньше и не могли купить ничего дополнительно.

В харчевне они спали на конюшне, в условиях ничуть не лучших, чем скот, отданные во власть и произвол не знающих жалости начальников и их фаворитов. Эти люди показались мне толпой алжирских рабов».

Русские и немецкие авторы потратили немало сил, пытаясь дать характеристику этим эмигрантам, примешивая к своим оценкам моральные критерии, плохо подходящие для строгого анализа. Это идет от Хаберле, который полагал, что Россия стремилась вербовать в первую очередь южных и западных немцев, способных принести «в сельское хозяйство высокую культуру труда и богатый опыт», и Клауса, взявшего в пример бедного эмигранта и сделавшего вывод об их моральной нищете: «Поэма одного из этих первых эмигрантов красноречиво демонстрирует нам, какого полета птицами были эти колонисты, поставляемые комиссарами». В целом авторы, касающиеся этого вопроса, либо подтверждают, что эмигранты были отбросами Германии, либо последовательно оспаривают это утверждение. Например, Куфельд (Der Deutsche Kulturprisma, vol. 5, 1906, s. 7–8) утверждает: «К сожалению, отнюдь не самые лучшие и трудолюбивые сто сорок лет назад отправились на берега Волги в поисках лучшей доли. В большинстве своем это были авантюристы или полные неудачники». Хаберле идет еще дальше и в «Handbuch des Deutschtums im Ausland» (1904) пишет, что родина избавилась от лентяев, которые уехали искать счастье на Волге, и что некоторые из них, мучимые ностальгией, якобы неделями пьянствовали, прежде чем возвратиться в Германию. Д. Шмидт (Studien ьber die Geschihte der Wolgadeutschen: Seit der Einwanderung bis zum imperialistischen Weltkriege, Pokrovsk/Moscou/Kharkov: Zentral-Vцlker-Verlag, 1930, t. 1, s. 40) внес некоторую торжественность в эту дискуссию: «Нам кажется очевидным, – пишет он, – что именно под давлением нужды наши предки эмигрировали из Германии, поскольку положение трудящихся масс в ней было таково, что они не жили, а прозябали». Еще в 1768 году анонимный автор «Писем об эмиграции» писал: «Когда человек убежден в том, что его счастье есть высшая цель его государя, тогда он не покинет этого доброго короля (ибо каждый друг людей достоин этого имени, будь он даже простым буржуа), подобно тому, как пчела не улетит от своей королевы-матки».

Одна фраза Герхарда Бонвеча разоблачает рассуждения большинства авторов о моральных достоинствах первых эмигрантов. Лучшие эмигранты, объясняет он, позже, в Любеке, заметили, что «большинство их спутников происходит из подонков общества». Отождествление бедности и порока подразумевается и, по крайней мере для Бонвича, подтверждается свидетельством Цуге, приехавшего в Любек: «Большая часть этого общества составилась из отбросов, искавших себе убежища в далеких негостеприимных краях, потому что родина их извергла либо, по меньшей мере, таковая участь им угрожала». Преступники и всякого рода проходимцы, проститутки и сутенерши составляли, по мнению Цуге, первую категорию эмигрантов, тогда как «люди дурной нравственности» представляли вторую; в третью же, самую малочисленную, входили несчастные, на которых обрушились различные удары судьбы и которые мечтали начать жизнь сначала вдали от родины; искатели приключений и беззаботные составляли последнюю, самую многочисленную категорию.

Бесспорно то, что эмигранты, прибывавшие в Любек, в большинстве своем были бедны. «В Любеке я получил для себя и жены две рубашки, две пары башмаков, две пары чулок», – перечисляет Мёринг. Штальбаум объясняет, что в Любеке «тех, кто был наг, одели в платье из фриза, чаще всего синего цвета; мужчины и женщины получили также башмаки, чулки и шляпы». Ассмус: «Через шесть недель (в Любеке) всех тех, кто были бедны и наги, одели». Бедняки надеялись, «что смогут составить свое счастье», как пишет С. Коливек; они «искали свое счастье» в тех краях, подтверждает Каспар Шек. Эти выражения объясняют, как был встречен манифест 1763 года. В тот год родился Жан-Поль Рихтер[6], который одной фразой даст ключ к пониманию миграции: «Больше всех надеются бедняки».

Роль Любека в эмиграции в Россию

Выбор Любека в качестве порта отправки был естественным как по географическим причинам, так и в силу связей, соединявших Россию с центром Ганзейского союза. В архивах Любека сохранилась переписка городского совета с российским императорским агентом Виллебрандтом, аккредитованным Санкт-Петербургом при вольных городах Любек, Бремен и Гамбург; переписка с российским посланником при Регенсбургском сейме Симолиным и двумя представителями Любека при Сейме, Иоганном Фридрихом и Фридрихом Людвигом Хаберле. Письма Мусина-Пушкина, российского посланника в Гамбурге, также входят в число этих документов, основную часть которых составляет переписка между городским советом Любека и российским императорским комиссаром Христофом Генрихом Шмидтом.