Право первой ночи. Наследник короны

Право первой ночи. Наследник короны

Глава 1. Ивон

Кортеж двигался на север уже вторые сутки.

Остались позади родные земли Игиари, впереди — сплошная неизвестность, и от этого у Ивон сосало под ложечкой. Дорога, такая славная в первой половине пути, теперь петляла меж невысоких холмов, поросших жухлым кустарником, покрытым инеем. Солнце висело в небе ледяной монетой: светило, но не грело. Зима вступила в свои права по-настоящему, и никто не спросил у Ивон, готова она к этому или нет.

Каждый ухаб отзывался в теле глухой, ноющей болью. Принцесса сидела, привалившись к углу кареты, укутанная в пледы по самый нос, и неподвижным взглядом смотрела на жаровню, где пылали красные угли.

В таком же багровом аду сейчас пылала и ее душа. Казалось бы, едешь за мужем на его родину — радуйся! Но отчего-то радости не было ни на грош. Наоборот, вспоминались трудности, что пришлось пережить в Алании, и внутри все сжималось от нехорошего предчувствия: там ей снова придется не нежиться на перинах, а драться.

Новый приступ тягучей боли охватил поясницу. Ивон машинально начала растирать онемевшими пальцами ноющее место.

«О небеса! Что со мной! Помогите мне сохранить малыша! Не дайте случиться беде!» — молилась она про себя.

Но небесам было плевать. Боль не утихала: волнами опоясывала тело, отдавалась в низ живота спазмами, словно кто-то внутри сжимал кулак и забывал его разжать. Ивон покосилась на няню. Гита спала без задних ног: голова свесилась к плечу, пухлые губы приоткрылись, и она посапывала так безмятежно, что будить ее не хотелось.

Ивон отодвинула шторку на окне и высунула нос наружу. Холодный ветер тут же залез под капюшон, пробрался за шиворот и пустил омерзительный озноб по всему телу. Принцесса передернулась, руки затряслись. Она тоскливо окинула взглядом пространство: холмы кончились, теперь тракт тянулся меж голых полей. Ни деревень, ни людей, ни души — хоть волком вой. А лекаря в кортеже, насколько она знала, не было.

Куда же без трудностей? Судьба ей постоянно подбрасывает на дороге камни.

— Что-то случилось, Ваше Высочество? — рядом с каретой остановился Коснер. — Нужно сделать привал?

— Н-нет, все в порядке, — выдавила сквозь стиснутые зубы Ивон и закрыла окно.

Муж где-то пропадал. Он уехал вперед с авангардом еще на рассвете, пообещав вернуться к вечеру, как всегда, занятой до ужаса. Ивон ждала его возвращения с тревогой, которую сама не могла объяснить. Просто тянуло под ложечкой, и все.

Она знала, что должна быть счастлива. Война окончена, Медею увезли под конвоем к отцу, Радмир — в клетке, Арагон не кажется больше ни чужим, ни страшным. Но внутри, там, где последние дни теплилось то странное, пугающее своей новизной чувство, теперь поселилась пустота. Нет, не пустота — тяжесть.

Тупая, вязкая, тянущая.

«Это дорога, — сказала она себе, когда карета в очередной раз подпрыгнула на ухабе и боль внизу живота стала острее. — Это просто дорога. И усталость».

Она переменила позу, подтянула колени к груди, вжалась в угол. Плед соскользнул, и она почувствовала, как холодный сквозняк пробежал по ногам, заставив кожу покрыться мурашками.

— Гита, — позвала она тихо.

Няня не откликнулась. Ивон не стала будить ее. Она закрыла глаза и попыталась представить жизнь, которая ее ждет впереди. Картинка вырисовалась та еще: роскошный дворец, холодные взгляды, шепот за спиной, лорд Бриан с супругой — эти двое точно венки на ее могилу плетут. И леди Белинда, стерва подлая, от нее одних козней только жди. А еще барышня Амелия — сиротка при матери Арагона, вся из себя скромница и прелестница, а на деле та еще кобра! Мечтает прибрать к рукам Арагона и занять ее место.

«Может, надо было остаться в Кобурне?» — впервые подумала Ивон.

Но сразу отогнала эту мысль прочь. Она столько перетерпела, столько преодолела и все ради того, чтобы сдаться на финишной прямой?

Ну уж нет, дудки!

Боль накатила внезапно, острая, режущая, такая сильная, что перехватило дыхание. Ивон сжала зубы, чтобы не закричать. Она попыталась вдохнуть — воздуха не хватало. В глазах потемнело, карета качнулась, и сознание начало расползаться по швам.

— Гита, — прохрипела она, хватая няню за руку. — Мне… плохо.

Гита открыла глаза и в ту же секунду побелела как мел. Но смотрела не на Ивон — на плащ. На ткани расползалось темное, густое пятно.

— Господи, — прошептала Гита и закрестилась мелко и так часто, словно отгоняла бесов. — Господи, помилуй... Что же это? — взвизгнула она истошно: — Стойте! Немедленно остановитесь! Ее Высочеству плохо!

— Гита, з-зачем, — только и выдавила Ивон, но новый приступ накрыл с головой, и слова растворились в черной пульсирующей мути.

Карета дернулась, затормозила, послышались крики снаружи, топот копыт, но Ивон уже почти ничего не понимала. Ее вынесли на руках, и мир разлетелся на осколки: яркое, ненавистное солнце било прямо в глаза, чьи-то сапоги мелькали в такт шагам, и лицо Коснера плыло где-то сверху, перекошенное от страха.

— Арагон… — прошептала Ивон пересохшими губами. — Где он?

Ей не ответили, уложили на что-то жесткое, понесли — ноги безвольно болтались, руки свесились плетьми, и кто-то взял их, осторожно сложил на груди.

«Я умираю?» — пронеслась паническая мысль, когда боль вдруг отступила, оставив после себя странную, звенящую пустоту.

Но она вернулась. Вернулась с новой силой, скрутила, сломала, размазала. Ивон закричала, запрокинув голову. И крик этот застыл в морозном воздухе, когда реальность растворилась окончательно, оставив только боль, темноту и чей-то далекий голос, зовущий ее по имени.

Друзья!

Новая книга нуждается в поддержке. Откладывайте ее в библиотеку, ставьте лайки. Самым преданным читателям, которые комментировали историю постоянно, я дам промокоды на вторую часть, когда открою подписку. Для этого напишите мне в личные сообщения на сайте.

Глава 2

Ивон очнулась в темноте. Сначала вообще не поняла, где находится: то ли в гробу, то ли в погребе, то ли жизнь уже закончилась и ее отправили в самое дешевое предбанное отделение ада. Потом глаза привыкли к полумраку, и она разглядела брезентовые полотна шатра, а в щель между ними — оранжевые всполохи костра.

Жива, будь оно все проклято!

Боли не было. Вообще. Только слабость, да такая, будто из нее вынули все кости, перемешали с грязью и запихали обратно кое-как. Ивон попыталась поднять руки — получилось. Удержать их на весу — нет. Руки упали обратно на одеяло, как две дохлые рыбы. Она лежала на каком-то возвышении, укутанная до самого носа в шкуры и пледы. Тепло, черт возьми! Даже слишком.

Ивон откинула жаркое укрытие, вдохнула полной грудью свежий воздух, наполненный запахом дыма.

«Я жива!» — пронеслась первая мысль, и в кровь ударила такая радостная волна, что голова закружилась.

Жива, и это уже победа. Остальное — мелочи.

— Гита, ты здесь?

— Очнулась, моя девочка? — лицо няни выплыло из темноты, освещенное снизу свечой. Гита выглядела так, будто ее пропустили через мясорубку: глаза красные, нос распух, лицо в каких-то разводах.

— Что со мной случилось?

Ивон хотела сесть, но сил хватило ровно на то, чтобы приподняться на локтях, да и те сразу же задрожали. Тогда она снова легла, положила ладонь на живот, прислушалась. Там было тихо. Пусто. Спокойно. Слишком спокойно.

— Моя девочка, — Гита всхлипнула, села на край ложа, замялась, отводя взгляд. — Я даже не знаю, как тебе сказать…

— Говори как есть. Я не сахарная, не растаю.

— Ваше Высочество, вы, — услышав официальное обращение от служанки, Ивон насторожилась. — Вы потеряли ребенка.

Ивон моргнула. Секунду смотрела на няню, потом на свои руки, потом снова на няню. Странное дело — шока не было. Вообще никакого. Только тихое, ледяное «ага, понятно», как будто ей сообщили, что на завтра ожидается дождь. Может быть, она уже где-то в глубине души знала, что так случится? Может, тело поняло это раньше, чем голова?

— Совсем потеряла? — переспросила она и по ошарашенному взгляду Гиты поняла, что ляпнула что-то несусветное.

— С-совсем, — пробормотала няня.

— Я могу на него посмотреть?

И опять тот же странный взгляд, словно она спрашивала о том, что не должна.

— Так нет его. Срок же был маленький, он еще не успел… того… — забормотала Гита, но тут же встряхнулась и затараторила: — Это нестрашно. Вы с господином генералом молоды, полны сил. Немножко восстановишься и забеременеешь снова, вот увидишь!

Но Ивон слушала няню отстраненно. Она даже не понимала, жалеет о случившемся или нет: просто не привыкла еще думать, что станет матерью, кроме утреннего недомогания, не чувствовала ничего. Иногда даже думала, что нет никакой беременности, а Гита сделала из ее рядовой месячной задержки трагедию мирового масштаба.

«Значит, так надо, — подумала она жестко. — Не судьба. Не время».

Мысли уже побежали дальше, холодные и расчетливые. Не о ребенке, а о том, как его потеря повлияет на отношения с мужем, на ее положение и безопасность. Малыш был не просто будущим наследником престола — это был якорь, страховка, билет в спокойную жизнь. Без него она снова становилась уязвимой. И это бесило до зубовного скрежета.

— Генерал знает? — спросила она ровно.

— Д-да, ему уже сообщили.

— И где он?

Ивон села, свесила ноги с ложа. Тело наливалось слабостью, как свинцом, но слушалось. Она попыталась встать, опираясь на руку няни — ноги затряслись, но она устояла. Плевать. Она не собиралась разваливаться тут в позе немощной страдалицы.

— Моя девочка, тебе еще нужно полежать, отдохнуть. Лекарь сказал, пару дней точно нельзя в дорогу.

— Где мы? Сколько прошло времени? Откуда появился лекарь?

— Генерал его привез.

«Ага, значит все же Арагон беспокоился обо мне!» — удовлетворенно подумала она и посмотрела в щель между полотнами брезента.

Там было темно, только костер чадил.

— Сейчас вечер. Ты почти сутки была без сознания. Мы в двадцати лигах от границы, пришлось вернуться к последнему постоялому двору.

— Черт, — выдохнула Ивон. — Где Арагон?!

— Я здесь.

Голос раздался снаружи, и через миг полог шатра откинулся, и вошел генерал. Его глаза блестели в свете свечей, которые Гита уже разожгла по всему шатру. Но выглядел муж уставшим и изможденным, будто он сам не спал все это время. Сердце Ивон затрепыхалось в груди. От первой реакции мужа зависела ее судьба. Он мог развернуть ее в сторону Игиари и отправить в Сиету, как ненужный теперь хлам, а мог…

Арагон остановился в двух шагах, пристально посмотрел на Ивон. Она замерла, боясь выдать мысли, бушующие в голове.

Муж долго молчал. Смотрел и молчал. А потом сделал шаг вперед, осторожно взял ее за плечи, притянул к себе, так бережно, будто она могла рассыпаться.

— Как ты? — спросил тихо, уткнувшись носом в ее макушку.

— Жива.

Ивон не отстранилась, но и не расслабилась. Она чувствовала тепло его рук, слышала, как бьется его сердце — часто, тревожно, и слезы нежности наворачивались на глаза.

— Я рад, — Арагон поцеловал ее в лоб, набрал в легкие воздуха, словно что-то хотел сказать, но она перебила:

— Я хочу уехать отсюда. Сегодня.

Арагон отстранился, посмотрел ей в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Недовольство? Или облегчение, что она не раскисла?

— Ты с ума сошла. Лекарь сказал…

— Плевать, что сказал лекарь. — Ивон выпрямилась, насколько позволяли силы. — Я не собираюсь торчать в этой дыре, пока королева Элеонора лежит одна в часовне и ждет нас. Я и так виновата перед ней, что задержала тебя.

— Ивон…

— Ничего со мной не случится. Я доеду.

— Но до Алании еще далеко.

— Арагон. — Она посмотрела на него в упор. — Я не стеклянная. Что подумают твои родственники и чиновники, если жена наследника не появится на похоронах? Решат, что я высокомерна и игнорирую знать Сатории.

Арагон молчал и так крепко сжимал ее плечи, что Ивон боялась: останутся синяки на коже. Она видела, как ходят желваки на его челюстях. Видела, что он хочет сказать «нет», запереть ее в этом шатре, приставить стражу, сделать так, как удобно ему. Но он же знал: с ней этот номер не пройдет.

— Ты всегда была упрямой дурой, — сказал он наконец.

— Я знаю. Так мы едем?

— Едем, — выдохнул он, сдаваясь. — Но если тебе станет хуже…

Гита охнула где-то сзади и рванула к Ивон, но Арагон наградил ее таким взглядом, что няня мгновенно испарилась в тени, будто ее и не было. Ивон даже услышала, как та шепчет где-то за спиной: «Господи, спаси и сохрани мою девочку от этого окаянного…»

— Не станет. А если станет, ты женишься на барышне Амелии, как хочет твоя мать.

Арагон замер. Посмотрел на нее так, будто она только что сообщила, что небо — зеленое, а солнце — квадратное.

— Что еще за Амелия? — вытаращил он глаза.

Ивон едва удержалась от смеха. Ну, вот это сюрприз. Будущий правитель Сатории даже не в курсе, что его мамаша уже давно подобрала ему замену, так, на всякий случай. Миленько.

— О, так ты еще не знаешь? — спросила она самым невинным тоном, на который была способна.

— Погоди, погоди, ты говоришь о девочке, дочери подруги, которую взяла на воспитание матушка? Так, она же…

— Я и забыла, что ты давно не был дома, — усмехнулась Ивон, а в душе разлилась полынная горечь, даже вкус полыни появился во рту. — Та девочка превратилась в прелестную девушку.

— Ерунда все это! Я уже женат, —резко ответил Арагон и вышел, хлопнув пологом шатра так, что бедная Гита, которая как раз застыла у той стены, чуть не осталась без носа.

Одеваясь, Ивон слышала сквозь ворчание Гита, как муж отдавал приказы. Его голос рокотал и грохотал, звучал так, как будто он злился. Но Ивон понимала, что злится он не на нее, а на мать, и даже жалела, что сказала ему о ее планах. Становиться яблоком раздора в семье она нисколько не хотела.

Через час кортеж снова тронулся.

Дорога до Алании заняла двое суток. Ивон ехала, лежа на скамье у стены кареты, закутанная в меха и пледы, как мумия. Она еще чувствовала слабость, боль иногда возвращалась короткими, но мерзкими спазмами. Гита поила ее отварами, квохтала над ней, как наседка, но Ивон терпела. Она вообще многое терпела в этой жизни — еще чуть-чуть погоды не сделает.

Арагон почти не отходил от кареты. То ехал рядом на коне, то забирался внутрь, молча сидел рядом и смотрел на нее тяжелым, потерянным взглядом. Ивон знала, что он чувствует себя виноватым. Виноватым за то, что набросился на нее при первой встрече. За то, что она забеременела и потеряла ребенка из-за шока и переживаний. За то, что он уехал вперед, оставив ее разбираться одной в самый мучительный момент.

Но она не собиралась его утешать. Он генерал. Человек, выигравший не одну битву, видевший смерть, горе, предательство. Он справится. А если не справится — его проблемы. А у нее своих хватает.

Они добрались до Алании на рассвете третьего дня. Город открывался с холма — серый, огромный, мрачный, с острыми шпилями и толстыми стенами, которые помнили не одну войну. Даже издалека были видны приметы траура, окутавшие столицу, словно саваном. Над воротами трепыхались на ветру черные, наполовину приспущенные, флаги с серебряной короной, а на зубцах горели погребальные факелы. Вокруг царила неестественная тишина. Где-то вдалеке, в центре города, мерно и скорбно гудел колокол — один удар за другим.

Ивон бросило в дрожь, она зябко поежилась.

Кортеж замедлил ход, подъезжая к главным городским воротам. Ивон увидела, как стражники в черно-серебряных доспехах выстроились поперек дороги — копья наперевес, лица непроницаемые. На стене в ряд стояли лучники, готовые к бою.

— Опять? — вскрикнула Гита и посмотрела на принцессу, но голос ее дрогнул при виде траурных знамен.

Ивон промолчала. Ситуация до мелочей напоминала ее первый визит в Аланию, разве что вместо проливного дождя дорога была покрыта ледком и снегом. Но тогда она была чужой принцессой, дочерью ненавистного врага, а сейчас — законная жена будущего короля.

Поведение городской стражи удручало и вызывало недоумение. Дворец должен был выслать вперед приветственный отряд гвардейцев, встретить Арагона, победившего противника, трубами, знаменами и почестями.

И где, черт возьми, все это? Она видела, как Коснер отправлял сокола с новостями, знала, что гонцы докладывают в столицу о каждой лиге пути кортежа.

Но сейчас перед глазами Ивон происходило что-то неправильное.

Глава 3

Капитан караула вышел вперед, поднял руку, приказывая остановиться. Он не отдал честь генералу, не поклонился, вообще старался не смотреть ему в лицо.

— Что происходит? — Арагон осадил коня и подъехал к страже. Она тут же скрестила копья.

Его голос не грохотал раскатами — он был холоден, как лезвие клинка. Ивон знала это его состояние: чем тише он говорил, тем ближе была буря.

— Ваше Превосходительство, — начал командир осторожно.

«Превосходительство? Не Ваше Высочество? — встрепенулась Ивон. — Как это понимать?»

— Что ты мелешь, смерд?

Конь Коснера мгновенно оказался возле капитана. Полковник вытащил меч и приложил его к шее стражника. Тот побледнел, но продолжил, заикаясь:

— П-примите указ. Въезд в столицу вашему к-кортежу… з-запрещен.

Вот теперь командир склонился и протянул Арагону пергамент, свернутый в трубочку и украшенный золотыми кистями, скрепленными королевской печатью.

«Печать? — насторожилась Ивон. — Кто посмел коснуться символа власти? Или случился переворот?»

От этой мысли холодок пробежал по спине принцессы. Но Арагон не взял свиток, только посмотрел на него тяжелым неподвижным взглядом и спешился. Его сапоги хрустнули по ледяной корке.

— Указ? Мне? От кого?

— От принца Бри… — капитан не договорил.

Арагон шагнул вперед, и стражник попятился. Лицо наследника ничего не выражало — только глаза стали черными колодцами, в которых тонул свет.

— Я — наследник престола Сатории, — сказал он так тихо, что Ивон пришлось напрячь слух. — Моя бабушка, королева Элеонора, мертва. Я еду проститься с ней и принять дела. И какой-то принц Бриан, которого я даже не помню в очереди наследования, смеет мне указывать?

Капитан побледнел, упал на колени и воздел руки со свитком.

— Простите, Ваше Высочество. Я лишь выполняю приказ регентского совета. Его Высочество Бриан назначен временным правителем до вашего возвращения. И он распорядился…

— Он что? — перебил Арагон. В его голосе появилось что-то опасное, звериное.

— Он распорядился, чтобы вы въехали в город через северные ворота, они ближе к часовне. Одни. Без свиты. И без… — капитан бросил взгляд на карету Ивон, — без супруги.

Ивон судорожно выдохнула, Гита пискнула и закрыла рот ладонью. Ее пухлое лицо побледнело, глаза стали по полтиннику и наполнились влагой.

Приехали! Ивон откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— В связи с чем такой приказ? — спросил Арагон, и голос его прозвучал тихо, почти ласково — верный признак того, что гнев переполняет его, и он едва сдерживается.

Капитан опустил глаза:

— Принц Бриан сослался на древний закон Сатории, Ваше Высочество. Закон о скверне.

Арагон замер. Ивон видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавшие рукоятку меча.

— Какой еще закон? — Арагон почти шептал.

— В траурные дни, — капитан говорил, глядя в землю, — никто, на ком есть следы крови и смерти, не может переступить порог королевской часовни. Это оскверняет покой усопшей и гневит богов. Ее Высочество принцесса... она потеряла дитя в пути. По закону она нечиста сейчас и не имеет права приближаться к телу королевы Элеоноры, пока не пройдет сорок дней.

Ивон невольно посмотрела на свои бледные, дрожащие, но совершенно чистые руки. Никакой крови она на них не видела, но Гита говорила, что пятно на плаще было огромным.

«Значит, теперь я грязная, — усмехнулась она про себя. — Недостойная стоять рядом с гробом. Осквернительница своим выкидышем испортит церемонию».

Она вдруг остро почувствовала, как ловко принц Бриан все обернул. Нельзя убить — закрой доступ к телу. Нельзя изгнать — объяви нечистой. Пусть сидит в карете у ворот, дрожит на холоде, пока вся знать злословит за ее спиной.

И самое подлое — закон-то действительно существовал. Ивон вспомнила: в Игиари тоже было нечто подобное, но давно забытое. А здесь о нем вспомнили. Очень вовремя.

— Это не Бриан придумал, — тихо сказал он, и в голосе сквозило такое бешенство, что Ивон невольно поежилась. — Это мать. Ее рук дело. Только она могла вытащить из пыли эту древнюю дрянь.

Ивон смотрела на мужа, на его сжатые кулаки, на побелевшие губы, и понимала: он ничего не может сделать. Закон есть закон. Даже наследник не посмеет его нарушить — иначе его самого отлучат от похорон.

— И что я должна делать эти сорок дней? — спросила она неожиданно для себя спокойно.

— Молить прощения у богов в храме Солнца. Там вы пройдете обряд очищения.

— В храме Солнца? — вскричал Арагон. — Он же находится далеко в горах.

— Простите, Ваше Высочество, — вжал голову в плечи капитан. — Я лишь передаю вести.

«Сорок дней, — прикидывала она. — Они хотят, чтобы я сорок дней проторчала в глуши, пока меня не объявят чистой. А это время Амелия будет крутиться рядом с Арагоном, леди Белинда плести интриги, а Бриан закрепляться у власти».

Она медленно выдохнула, ущипнула себя за запястье, чтобы не разреветься.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Я подожду.

— Ивон... — начал Арагон.

— Ты должен проститься с бабушкой. Иди. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — А я сама разберусь, не волнуйся.

Она не знала, как именно, но знала одно: она не будет сидеть сложа руки сорок дней. Она — Ивон из Игиари. И если путь во дворец закрыт, она найдет другую дверь. Или проломит стену.

Глава 4. Арагон

Ярость горячей волной залила сознание Арагона, и он бросился на капитана. Тот переменился в лице, будто уже увидел свою смерть.

— Нет! — закричала в окно кареты Ивон.

Миг — и она уже слетела по ступенькам, встала между ними, раскинув руки.

— Уйди! — рявкнул Арагон.

Он схватил ее за плечи, хотел отодвинуть, но замер: в голосе этой маленькой принцессы прозвучало что-то такое, отчего даже ему, генералу, стало неуютно. Он чувствовал, что не контролирует себя. Десять лет он защищал эту страну. Десять лет крови, пота и грязи. А по возвращении — запертые ворота. И какая-то мразь, которая ни разу не нюхала пороха, указывает ему, что делать и куда ехать.

Но Ивон держала его за руки. Крепко. Не давала выхватить меч и смотрела так, что он тонул в ее умоляющих глазах.

Ярость схлынула, как будто ведро холодной воды вылили на голову. И пришло понимание: мир изменился. Пока он воевал, здесь, во дворце, сплели паутину. И победить дядю и его приспешников можно не мечом — умом. Тактикой. Стратегией. Тем, что он умеет лучше всех.

Он окинул взглядом свой отряд. Потом стены, ворота, лучников. Вступать в бой? Смешно. Их перестреляют, как куропаток.

— Я справлюсь, — сказала Ивон, и голос у нее был такой, будто это она его защищает, а не наоборот. — Со мной Гита и… — кивнула на Коснера, — полковник.

Она обняла мужа. Прижалась к нему всем телом. Маленькая, с виду беззащитная, но Арагон-то знал, сколько в ней силы. Этой чужачке из Игиари не занимать твердости характера и воли.

— Береги ее, — сказал он другу. — Я не буду ждать сорок дней. Провожу королеву — и сразу к вам. Время изгнания проведем вместе.

Он поцеловал ее. При всех. Наплевать на стражу, на закон о скверне, на перешептывания. Посадил в карету, вскочил на коня и сразу пустил Грома в галоп. Топот копыт за спиной, морозный ветер в лицо. Только скорость и спасала от злости и тревоги.