ЖЕНЩИНА В ГОЛУБОМ. ЛЮДОЕД

Женщины, собравшиеся вокруг, не придали его словам значения. Для них и Нормурод, и Нигора были всего лишь детьми, которые сами не понимают, что говорят.

***

Голибу пошёл второй год. За ребёнком присматривала бабушка Ойсара. Но сердце Ризвон было неспокойно: всё думала, как бы выбраться домой, узнать, как они там. Бригадир Тогбеги был вспыльчив, груб, ничего не хотел понимать и никого не жалел. Это Манноп, став председателем, назначил его бригадиром. Почему Тогбеги не взяли на войну – никто толком не знал. Одни говорили, что он числится в списках умалишённых, другие – что он записан по документам как женщина. Как бы там ни было, именно этот верзила с рябым, обожжённым солнцем лицом, от которого постоянно разило потом и табаком, был теперь бригадиром в деревне.

Ризвон уже несколько раз просила отпустить её домой – повидать ребёнка и старую свекровь, но он не разрешал. Даже тётя Матлуба вступалась – бесполезно.

– Не время сейчас шастать по домам, – хрипло отвечал он. – Уберёте хлеб – тогда и будете лежать в своих домах.

Ризвон была работящей и красивой. Ни зной, ни тяжёлый труд не смогли приглушить её красоты. Среди женщин она выделялась, как одинокий мак посреди степи.

В тот день, выполнив норму, назначенную Тогбеги, она собиралась помочь свекрови Матлубе, когда, пришпорив коня, подъехал председатель Манноп.

Сначала он переговорил с Тогбеги, расспросил о работе и, как обычно, посетовал на медлительность жниц и леность возчиков. Увидев Нормурода, который грузил снопы на телегу, он подъехал к нему и, размахивая плёткой, прикрикнул:

– Эй, увалень, что ты делаешь! Все колосья растеряешь! Клади внутрь колосом, не топчи, подтяни верёвку! Если по дороге рассыплется – голову тебе сверну!

После недавней порки Нормурод ещё пару дней не мог прийти в себя, а потом снова работал как прежде. Председатель же вёл себя так, будто ничего не случилось. Ненависть, проснувшаяся в сердце Нормурода, не утихла. От одного его окрика он терялся, руки начинали дрожать – казалось, что вот-вот снова ударит плёткой.

«Все хорошие люди на войне погибли, а этот вернулся, хромой…» – подумал он про себя.

У него была одна особенность: если кто-то стоял над душой и смотрел, как он работает, руки у него переставали слушаться. Так случилось и теперь. Председатель заметил, что у него всё валится из рук, подъехал ближе, но, словно о чём-то задумавшись, вдруг замолчал.

– Сколько раз в день ездишь на ток? – спросил он, наблюдая за работой.

– Четыре-пять.

– Почему так мало? Другие сколько делают?

– До шести. Но у них телеги исправные, кони резвые. У моей телеги колесо старое, если не поливать водой, слетает. Конь у меня тихоходный. У Замона такой же – мы одинаково ездим.

Он говорил сквозь зубы, и председатель заметил его взгляд.

– Чини, – сказал тот, услышав имя своего брата и стараясь говорить равнодушно. – Это что, я за тебя должен делать?

Манноп натянул поводья и отъехал к месту, где под старым развесистым кок-султаном варили в котле болтушку. Соскочил с коня, передал повод Тогбеги и, прихрамывая, направился к жницам.

– Смотрите, хромой председатель идёт, – сказала кто-то из женщин. – Гляжу на него – и он мне красавцем кажется. Пока муж жив был, ни на хромых, ни на косых не смотрела.

– Что ты, он и вправду статный парень. И раньше был пригож, и сейчас ничего.

– Да хватит вам, у вас мужья есть, постыдились бы. На калеку глаз кладёте.

– Если б он сейчас сказал: «Пошли», – ты бы сама побежала за ним.

– Типун тебе на язык! Думаешь, я из тех городских потаскух?

– Эх, когда он с войны вернулся, был худой как игла, на лице только нос да глаза. А теперь разъелся, к осени человеком стал.

– Тише вы, услышит ещё, подумает, что из-за него бабы дерутся.

Председатель, важничая, стал расспрашивать о работе.

Ризвон решила попросить разрешения сходить домой. Бригадир ни за что бы не отпустил.

– Раис-ата… – смущённо начала она, не зная, как к нему обратиться. – Я хотела бы домой сходить. Моя бабушка одна с Голибом осталась, уже неделя прошла, я о них ничего не знаю. Если позволите, я бы сходила, посмотрела.

– Кто такой Голиб? – спросил председатель, хотя его занимало совсем другое.

Ризвон смутилась. Она никогда не называла сына «мой ребёнок» при людях – всё ещё чувствовала себя как незамужняя девушка. К тому же она была из соседнего кишлака и не всех здесь знала.

– Это её сын, – вмешалась одна из женщин.

– Хорошо… – протянул председатель и почему-то посмотрел не на Ризвон, а на ту женщину в выцветшем синем ситцевом платье и жёлтом платке. – А почему бы старухе самой сюда не прийти? Люди сюда не на прогулку пришли. Сидит без дела дома – и нам мешать должна?

– В том-то и дело, – поспешно сказала Ризвон, – старая женщина не сможет прийти. Мы беспокоимся… Да и одежду бы постирать.

– О чём ты беспокоишься? В деревне всё спокойно. Я сегодня утром там был.

Председатель внимательно посмотрел на Ризвон – и будто что-то внутри у него оборвалось. То ли раньше не замечал, то ли не придавал значения, но он вдруг увидел, какая перед ним стоит красивая женщина. Большие глаза, глубокий взгляд, округлое лицо, стройная, как тополь. Жара, от которой кипела кровь, и красота Ризвон разбудили в нём тёмное, липкое желание.

На войне, когда делать было нечего, когда сутками лежали в окопах, таскали на себе оружие и, отступая с тревожной мыслью «вот сейчас погибнем», пытались как-то отвлечься, Манноп с Ёдгором часто говорили о женщинах. Тогда этот парень с упоением рассказывал о своей жене – слова у него текли, как мёд. Страшная мысль о том, что домой они, возможно, уже не вернутся живыми, полностью овладевала душой, и потому между ними не было никаких тайн. Ни один из них не хотел уносить с собой в иной мир своё сердечное богатство.

Ёдгор без стеснения рассказывал обо всём, что бывает между мужем и женой, – до самых сокровенных мелочей, с тёплой, сладкой взволнованностью. Он доверял Маннопу, как старшему брату, уважал его. О Ризвон говорил так, будто хвастался перед товарищами после свадьбы. И с тех пор в сознании Маннопа прочно засела мысль: его жена красива и, наверное, не слишком строгих нравов. Ведь то, что рассказывал Ёдгор, Маннопу и во сне не могло присниться с собственной женой. Слушая эти рассказы, он чувствовал себя дураком, который, оказывается, зря считает, что у него есть семья. Тогда же он твёрдо решил: если вернётся домой живым, будет жить с женой так, как рассказывал Ёдгор.

«Ёдгор, может, и по колено в крови на войне ходит, по чужим землям скитается, но он счастлив – у него такая жена. Почему эта женщина не моя? Талия тонкая, никто и не скажет, что замужем, что ребёнок есть – как шестнадцатилетняя девчонка. Обнимешь – в объятиях исчезнет. А лицо – гладкое, светлое…»

Глядя на Ризвон, председатель словно мысленно коснулся её лица ладонями, и сердце его сладко заныло. Он уставился на неё, не мигая.

Женщины, стоявшие поблизости, тоже заметили, каким откровенным взглядом он пожирает Ризвон.

– Всё-таки… – начала Ризвон и запнулась. Почувствовав на себе его бесстыдный взгляд, она растерялась.

– Ладно, – сказал наконец председатель, с удовольствием замечая её смятение и вновь ощущая собственную значительность. – Иди. Только не задерживайся. Можешь прямо сейчас отправляться.

Ризвон поблагодарила, передала серп подруге, наспех поправила платок и пошла.

Жара стояла такая, что над полями поднимался зной, как из раскалённой печи. Пыль, поднятая в хлебах, висела в воздухе и мешала дышать. Со всех сторон стрекотали кузнечики.

Ризвон ушла. Жницы собрались обедать в тени старого коксултана. С раннего утра, махая серпами, они измотались, и лёгкий ветерок под деревом приносил сладкое облегчение.

– Всё-таки и в жизни бывают такие минуты, а! – сказала одна из женщин, усаживаясь на пучки сухой травы и снимая платок, чтобы вытереть пот со лба.

– А муж твой? – поддела её Рухсат, жена Пайзи. – Дети у тебя, что ли, от света родились?

– Ты о чём болтаешь? – та не поняла шутки.

– Муж с женой – как пара волов: если он рядом, помогает, делит тяготы – вот тогда и есть вкус жизни.

– Да что с вами такое? Совсем по мужикам истосковались, – прикрикнула повариха тётя Фотима.

– А что нам делать, тётя? Больше года прошло, а мы о них и сидя, и стоя думаем. Разве стыдно вспоминать мужей? – серьёзно сказала Рухсат.

– Терпеть надо, – ответила Фотима и прикусила язык, не желая читать длинную нотацию.

Председатель издалека наблюдал за женщинами и, сам того не желая, признавал, что им тоже нелегко, что вся тяжесть жизни легла на их хрупкие плечи. Но по должности он не мог никого жалеть – положение не позволяло. И потому мысленно укорял их: «И разговоры у них… Сейчас кому легко? А у этих на уме одно – мужики…»

Так, борясь с самим собой, он подошёл к Тогбеги. Тот, заметив, что председатель краем уха прислушивается к женским разговорам, решил, что он считает снопы, и сказал:

– Урожай, по-моему, неплохой. Весной дождей много было, потому хлеб хорошо взошёл. Говорят только, виноград в этом году неважный, цвету мало. Сам не смотрел – времени нет.

Председатель понял, что тот несёт чепуху, но о чём именно – не вникал: мысли его были заняты другим.

– Эй, ты! – рявкнул он вдруг. – Знаешь ведь, что на эту должность я тебя сам рекомендовал?

– Знаю, знаю! – засуетился Тогбеги, не понимая, к чему клонит председатель.

– Раз так – работай, глядя в оба. Иначе в один день отправлю на войну – и не вернёшься, вороны твои кости обглодают.

Тогбеги растерялся, не понимая, в чём провинился, и стал суетливо крутиться вокруг председателя. Трудно, когда твоя судьба зависит от такого человека, когда жизнь твою решает этот грубиян. Он подумал об этом, но смолчал. Что поделаешь – небо далеко, земля твёрда. Жить хочется, умирать на чужбине страшно, и ради того, чтобы не попасть на войну, он был готов стерпеть любое унижение.

– За жницами смотри, – продолжил председатель тем же тоном. – У тебя мысли нехорошие. Услышу, что с какой-нибудь женщиной связался – пеняй на себя, понял?

– Да вы что! – изумился Тогбеги. – Мы вам слова не скажем, Манноп-ака. Я с детства женщин не люблю, вот и гоняю их, ругаю.

– Я тебя предупреждаю. Потом не говори, что не сказал. И за теми мальчишками-возчиками следи. Если к какой женщине приблизятся – сразу мне сообщай.

– Да они же дети!

– Какие дети? Будь начеку. Пока мужики с войны не вернулись, чтобы тут у нас сами от себя не расплодились. Мне лишние разговоры ни к чему. Видел, на днях тот басмачев сын, Нормурод, к дочери Раззока-ака привязался – я со злости его и отлупил. Носы ещё не высохли, а уже друг другу помогают!

– Да я строго слежу… – Тогбеги так и не понял, чем именно разгневан председатель.

Председателя тревожило настроение женщин. И вовсе не из-за чести его фронтовых товарищей. В деревне единственным мужчиной он признавал только себя. Остальных считал либо стариками, либо мальчишками. Какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что все женщины в деревне принадлежат ему одному. И он начал ревновать их к любому – к мальчишке, к старику.

Теперь же его намерение испортилось: он выжидал, когда Ризвон отойдёт подальше. Как только она окажется в месте, где их не видно, он собирался нагнать её и запустить руку ей за пазуху.

С войны он вернулся недавно. За это время в нём выросла самоуверенность. Из-за того, что в деревне почти не осталось мужчин, он стал считать себя самым видным парнем, способным на всё, тем, от которого у всех за спиной вырывается восхищённое «ух». Счастливая птица, внезапно севшая ему на голову, оглушила его. Ведь колхоз – это не одна Гултепа, вокруг ещё семь таких деревень. Раньше он разве командовал четырьмя-пятью людьми? А теперь судьбы стольких были вверены ему – и он потерял меру.

Особенно переменились его мысли о женщинах. Человек, который прежде не позволял себе ни слова в сторону чужой жены, вдруг опьянел от того, что под его властью оказались столько женщин без мужей. Он забыл, что его «сила» – лишь следствие их отсутствия. Напротив, ему казалось, будто всего этого он добился собственным достоинством, будто в округе нет никого умнее, твёрже, сильнее его. И даже обижался на людей за то, что раньше они будто бы не замечали в нём этого «таланта».

И вот этот человек внезапно проникся к Ризвон. Нет, в его чувстве не было ничего возвышенного. Человек, к которому, стоит только позвать, готовы припасть тысячи женщин, не способен любить искренне, связывать себя с одной единственной самым чистым чувством. Такие больше преданы себе, любуются собой, не замечают никого вокруг. И он был именно таким.

Ризвон показалась ему красивой и вместе с тем кроткой, словно придавленной тяжестью жизни. Так оно и было, но никто не просил, чтобы председатель пришёл и облегчил эту тяжесть – тем более так, как он это понимал. С присущей ему самодовольной важностью он подумал: «Сделаю эту женщину счастливой хотя бы на одну ночь. Пусть и она, бедняжка, почувствует, что такое счастье в этой жизни».

Мысль о том, согласится она или нет, даже не мелькнула у него в голове. Ему казалось: стоит ему произнести одно слово – любая женщина ради него пойдёт на всё.

***

Когда председатель, пустив коня в рысь и подняв тучу полевой пыли, нагнал её, Ризвон вздрогнула и, несмотря на простор поля, поспешно отступила в сторону, уступая дорогу ему и коню.

– Сын твой как? – спросил он с напускной важностью, не зная, с чего начать.

– Хорошо, – ответила Ризвон. Она уже давно почувствовала, что мысли у председателя недобрые, и потому насторожилась, разволновалась, не зная, как отвечать, если он скажет что-нибудь постыдное.

– Может, на коня посажу? – голос его изменился. – А то ножки у тебя нежные, устанут.

Ризвон прошиб холодный пот, по телу будто побежали мурашки.

– Не надо, – сказала она, делая вид, что не понимает намёка.

– Твоё дело. Моё – предложить, – председатель подвёл коня ближе и, слегка наклонившись, заговорил. – Давно уж мужа нет. Пишет хоть?

– Один раз писал… Давно уже. Четыре месяца, кажется.

– Давно… Тебе ведь тоже тяжело. Возраст у тебя – играть, смеяться, радоваться, а ты одна. Столько времени одна… Жизнь-то быстро проходит.

– Почему одна? Бабушка, тётка, Голиб…

– Ты не поняла… Женщине мужчина нужен. Без мужчины она как помешанная становится. Я это знаю. Наши бабы не скажут, а вот русские женщины – они не стесняются, всё прямо говорят. Ты тоже скажи. Я не из тех, кто треплет языком. – Он нагло ухмыльнулся.

Ризвон поняла, к чему он клонит, но продолжала делать вид, что не понимает. От последних слов её пробрал холод. Никто ещё не позволял себе таких постыдных намёков. Ей и в голову не приходило, что так можно разговаривать.

Она молчала. Этого человека она уважала, считала почти старшим братом – он был старше и её, и её мужа. Особенно после того, как, вернувшись с войны, он принёс весть о Ёдгоре. Тогда её свекровь ходила к нему, и он рассказал, что её внук жив, что они ехали в одном вагоне, вместе попали на фронт, что в одном бою сам он лишился ноги, а Ёдгор продолжал сражаться, что выучил русский, что командиры его уважают. С тех пор уважение Ризвон к этому человеку только выросло: стоило ему показаться вдали, как в её сердце возникало тёплое чувство, будто она увидела родного отца.

И вот этот человек, которого она почитала как брата и отца, теперь уставился на неё мёртвым, бычьим взглядом и разговаривал с ней так, будто она уличная женщина. Почему? Разве она сказала что-нибудь лишнее? Разве дала повод? Она ведь просто идёт молча.

Ризвон на миг захотелось проклясть его, но что-то внутри удержало её. Он начальник – в один момент может опозорить. А она – беспомощна, что она может? Время не то, чтобы перечить власти. И при всём том, несмотря на неловкость и стыд, где-то в глубине её сердца шевелилось странное, непонятное желание – не оттолкнуть его. Слабый огонёк, как лампадка в тёмной ночи, готовая вот-вот погаснуть.

Ризвон не была дерзкой или бесстыдной. Она никогда не поднимала глаз на старших. Скромная, кроткая, даже среди женщин краснела, когда речь заходила о мужчинах. Но откуда же взялось это странное чувство? Она понимала, что слова председателя постыдны, что за них впору плюнуть ему в лицо, но тот мерцающий огонёк не позволял ей сказать что-то резкое. И потому, словно не слыша его слов, она шла, опустив голову.

– Не думай, что я плохой человек, бабник, – осмелел председатель, думая про себя: «Умрёшь, а не откажешь, просто не знаешь, как согласиться». – Я тебе добра хочу. Не проходи эту жизнь вот так. Потом, состаришься – пожалеешь.

– Он скоро вернётся… – сказала Ризвон, сама не понимая, к чему это. Тот странный огонёк в душе понемногу разгорался.

– Ты не обижайся, но скажу правду: из этой войны люди живыми не возвращаются. Это не война, это конец света. Кто туда попал – назад не выйдет.

– Но вы же вернулись!

– Мне повезло. Да и то – ногу отдал. Другим и этого не дано. Это не та война, что была у наших предков, не сабли да ружья. Я же сказал – конец света… Там свинцовые угли мимо ушей свистят, голову поднимешь – насквозь прошьют. Бомбы падают прямо на людей, рвут их, как мясо под топором.

Он запутался, не зная, как объяснить этой простой женщине ужасы фронта, понимая, что его слова и тысячной доли пережитого не передают. Вдруг он спохватился, что ушёл от главной темы, и попытался вернуться.

– Я к тому… Не подумай, что дурное говорю, но сомневаюсь я, что Ёдгор вернётся. Напрасно ждёшь.

– Не говорите так! – это задело её за живое.

– Я никому зла не желаю, но в такой войне смерти трудно увернуться… Ладно, – резко сменил он тон, – нам надо спокойно поговорить. О жизни, о радостях и бедах. Мне много чего сказать хочется.

Ризвон стало не по себе. Она понимала, к чему снова клонит разговор, и потому молчала, спотыкаясь о кочки и траву.

– Чего молчишь? Ты знаешь, сколько женщин ждут моего слова? Я ведь не всем такое предлагаю. Ну что, когда встретимся? Хочешь – прямо сейчас…

Ризвон отступила в сторону.

– Чего испугалась? Я что, такой страшный? – засмеялся он.

– Не говорите со мной так. У меня муж есть… – сказала она почти со слезами. – Я вас никогда таким не считала.

– Думаешь, снаряд только ногу мне оторвал? – хмыкнул он. – Ошибаешься…

– Не говорите со мной так! – наконец не выдержала Ризвон. – Если вы председатель – оставайтесь им. Не вынуждайте меня говорить вам тяжёлые слова.

– Эх-хе, да ты, оказывается, с норовом, – председатель растерялся от её слов, но постарался этого не показать. – Я и сам таких люблю. Как дикая лошадь… Лошадь, если её не объезжать, совсем дичает, потом и в руки не даётся. Но ничего, вся прелесть как раз в этом – приручить, сломить её упрямство.

Ризвон, не отвечая, зашагала быстрее и ушла вперёд. Председатель, придерживая поводья, некоторое время смотрел ей вслед. По тому, как она спотыкалась и сбивалась с шага, было видно – она сердится, нервничает. Её красота, её прямая осанка снова поразили Маннопа, и сердце его сладко заныло. На миг ему захотелось догнать её, схватить где-нибудь в овраге, но мысль о том, что женщина может оказать сопротивление, а он со своей деревянной ногой не справится и опозорится, остудила его. Рисковать так, когда дело почти в руках, значило всё испортить. Всё-таки быть председателем колхоза – не пустяк.

«Всё равно однажды будешь моей, – подумал он, резко дёрнув повод. – Посмотрим, надолго ли хватит твоих капризов».

Председатель был уверен: теперь она день и ночь будет думать о нём. Два года она жила мыслями о муже – это уже приелось. Женщине время от времени нужны новые чувства. Особенно в такую пору однообразия, скучной жизни, когда и души, как эти поля, трескаются, вянут, высыхают. Её обида – «я от вас такого не ожидала» – лишь минутная. Это сказано под влиянием мгновения. Потом пройдёт. Сейчас ей просто неловко от неожиданности, а дальше – она сама станет ждать. Обязательно станет. Такова человеческая натура.

С чувством выполненного дела, довольный и странно облегчённый, Манноп повернул коня к току.

***

И вправду, слова председателя лишили Ризвон покоя. Она не знала – обижаться ей или радоваться. Когда женщины на поле говорили о председателе, многие при этом мечтательно причмокивали, а она сама никогда не обращала на него внимания и даже мысли не допускала, что между ними может быть что-то общее. Ей казалось, что он её и не знает. Разве у него мало забот, кроме неё?

Думая о том, как многие молодые женщины, завидев председателя, провожают его взглядом и тяжело вздыхают, Ризвон вдруг ловила себя на странной радости: значит, она ещё не совсем угасшая женщина, если способна зажечь мужское сердце. И среди стольких женщин – именно она. Но была и другая сторона: она замужем, у неё есть честь, стыд. В мире, где женщину готовы заклеймить за одно лишнее слово с чужим мужчиной, чем тут гордиться? Люди камнями забросают.

Ризвон словно оказалась меж двух огней.

Даже придя домой и увидев давно соскучившегося сына, она не смогла прийти в себя. Свекровь, Ойсара-момо, решила, что невестка приболела, но, получив отрицание, списала всё на усталость и тоску.

И впрямь, бесчеловечный труд давал о себе знать. Скудная еда – днём жидкая похлёбка, утром и вечером чай с лепёшкой. Ни часа отдыха – с рассвета до темноты, лишь бы колосья не осыпались. Душевные муки – унижение, когда тебя не считают за человека, когда какой-то бригадир Тогбеги может орать и бить, как собаку. Неизвестность впереди – что ещё приготовила судьба? Вернутся ли с войны мужья, сыновья, отцы? Чтобы вынести всё это и идти дальше, нужна была гора терпения. Но для Ризвон и этого оказалось мало – к этому добавилось ещё одно чувство. То ли любовь, то ли ненависть – она сама не понимала. Что-то спаянное из этих двух.

В тот день она осталась дома. После случившегося идти на работу не было сил. Она выстирала бельё, выкупала сына, сама вымылась, причесалась и снова стала мягкой, привлекательной женщиной. Глядя в зеркало, она вдруг поймала себя на мысли: «Вот бы председатель увидел…» – и тут же устыдилась. Отчитала себя: муж на войне, а она думает о чужом мужчине – да ещё о грубом, рябом, хромом! Разве он стоит и мизинца её статного, могучего мужа? Почему же не может выбросить его из головы?

С этого дня началась её внутренняя борьба.

Иногда ей хотелось убить председателя за то, что он украл её покой и превратил её тихую жизнь в ад. А иногда – в долгие, скучные часы работы – она, думая о нём, забывала о времени и усталости и ловила себя на странной радости.

Чем она гордится?

Неужели из стольких женщин председатель выбрал именно её? Значит, она красивее всех? Разве можно не радоваться этому? А вдруг он смотрит на неё как на обычную распутную женщину?

Ризвон не могла прийти ни к какому выводу.

Через день, когда солнце поднялось на высоту двух тополей, она вернулась на жатву, и Тогбеги встретил её в ярости, замахнулся кнутом. Хорошо, что свекровь оказалась рядом и успела их разнять.

– Сука! – орал он, трясясь от злости. – Все работают, а эта шляется! Две ночи где была? В чьей постели валялась?

Тогбеги был из тех, кто не стесняется в выражениях. Власть, данная ему председателем, он использовал сполна. Стоило ему разозлиться – он пускал в ход кнут. Жаловаться было некому. Куда идти? К председателю? Он же сам его назначил, зная, на что тот способен. Выше – в райком? Говорили, там ещё хуже, мягкости не терпят. И женщины это чувствовали всем сердцем: жестокость стала государственной нормой. Оставалось только терпеть.

К вечеру слова бригадира тяжёлым камнем лежали у Ризвон на душе.

Председатель стал чаще приезжать на поле. Раньше по два-три дня его не видели – отдавал распоряжения с тока. Теперь же он приезжал регулярно. Он ругал Тогбеги, но доверял ему, зная, что тот глуп, но исполнителен и до смерти боится фронта. Поэтому, бывая в других деревнях, он обязательно заезжал и сюда – туда, где работала Ризвон. Иногда приезжал по два раза в день и подолгу задерживался: то прикрикнет на кого-то, то пошутит, то расскажет женщинам военные истории, доводя их до слёз. Цель у него была одна – расположить к себе Ризвон, завоевать её внимание.

– Неужто наш председатель стал мягче? – как-то сказала одна из жниц. – Раньше только и знал, что кричать.

– Он тоже не слепой, видит, как людям тяжело.

– По-моему, он в кого-то влюбился. Оттого и смягчился.

Женщины бесконечно судачили о председателе. Любой разговор так или иначе сводился к нему. Кто-то хвалил, кто-то ругал, но без него разговор казался пресным.