ЖЕНЩИНА В ГОЛУБОМ. ЛЮДОЕД

Светловолосого, ладного, высокого Мамата особенно полюбил Санокул ака. Он старался по возможности оградить его от обид, подзывал к себе, с малых лет приглашал в дом, баловал. Односельчане не придавали этому большого значения, им и в голову не приходило, что за этим может скрываться какая-то тайна.

А у Санокул аки в душе жила своя надежда: «А вдруг этот мальчик – мой внук, сын моего рано ушедшего сына?..» Он никому не смел открыть эту мысль. Мамат постоянно казался ему похожим на Комила. Ведь ни Жамил, ни Туйчи не были светловолосыми – откуда же тогда такой ребёнок?

С этой тихой надеждой Санокул ака прожил и ушёл из жизни.

Мамат два года назад женился, у него уже двое детей. Сейчас он крепко прижимал к груди своего годовалого малыша, который, не понимая происходящего, заходился плачем от скопления людей. Мамат не хотел его отпускать. Сердце его словно что-то предчувствовало…

Нодир же прощался с каждым из своих пятерых детей по отдельности. Сначала с годовалым Тешей, который плакал на руках у матери, затем прижал к себе ласкового, говорливого Малика. Поцеловал в лица двух дочерей. Дети не понимали смысла происходящего, но по тому, что плачут все – и взрослые, и малыши, – чувствовали: случается что-то страшное.

Под конец Нодир крепко обнял старшего сына – пятнадцатилетнего, ещё с тонким, почти девичьим голосом, худощавого и невысокого Нормурода. На глазах его выступили слёзы.

Нодир вырос сиротой и хорошо знал, какое место в жизни занимает отец, и что его не заменит никто. Даже став взрослым, обзаведясь семьёй, он часто тосковал по отцу, ждал хоть одного его совета. И теперь мысль о том, что и его сын может оказаться в таком же положении, разрывала ему сердце. Неужели все унижения и страдания, что выпали на его долю, ждут и Нормурода?

И вдруг он понял то, чего раньше не замечал: этот мальчик, у которого ещё молоко на губах не обсохло, стал для него самым близким человеком, почти как отец. Он ждал от сына того тепла, которого сам недополучил в детстве. И поразился, что до сих пор не осознавал этого. Осознал лишь теперь – отправляясь в путь, откуда возвращаются не все.

Столько лет они жили рядом, и всё казалось естественным: сын терпел его окрики и строгость, а он считал своим долгом ругать и приучать к труду. Всё это представлялось ему обычным порядком вещей. И только сейчас он понял, что это вовсе не обыденность, а дар Божий, который могут в любой момент отнять за неблагодарность. Он вспомнил, как сердился на детскую беспечность сыновей, и понял, каким счастливым был в те минуты.

Он с горечью осознал ещё одно: сам вырос без отца, без ласки – и потому считал, что и дети должны расти так же, что им тоже полезно испытать тяготы жизни. Теперь он понял: его долг был не в том, чтобы приучить их к трудностям, а в том, чтобы по возможности уберечь от них.

– Сынок, не забывай, – сказал он, не выпуская Нормурода из объятий. – Ты из рода минг. Если когда-нибудь тебе понадобятся близкие, родные люди – ищи их по ту сторону Самарканда, в кишлаке Чортут. Может, кто-то нас ещё помнит… Отец в детстве говорил, что все наши родичи живут в тех краях. Я ни разу туда не ездил, во всём полагался только на себя. Видно, такова доля нашего рода – жить, рассчитывая лишь на свои силы. И ты надейся на себя. Но в трудную минуту, думаю, те родичи могут пригодиться.

– Я и сам не знаю, кто они. Отец говорил, что люди они зажиточные. В детстве кто-то из них приезжал к нам, потом, когда отец пропал, их следы оборвались. Я всю жизнь жил с мыслью: если совсем станет невмоготу, пойду к ним – помогут. Отец тоже так жил. Не знаю, может, и тебе придётся жить с такой же надеждой.

– Всё равно человеку легче жить, когда есть на кого надеяться… Отец мой исчез без следа. А я постараюсь вернуться. Знаешь, я до сих пор жду его… Думаю, однажды он вернётся. Мир держится на надежде, сынок. Не падай духом – я вернусь. Будем ещё хорошо жить. Только будь добрым старшим братом для младших. Теперь ты мужчина в доме.

С этими словами Нодир поцеловал сына в лицо. Слёзы текли по его щекам.

Нормурод с детства не знал особой ласки. Нодир воспитывал детей строго. Сам вырос сиротой и считал, что детей надо растить без излишней мягкости, не показывая слабости. Его отец, Бекмурод ака, был человеком суровым и грубоватым, а после войн стал ещё жёстче. Нодир унаследовал его привычки и полагал, что именно так и должен вести себя хороший отец.

Он старался вырастить сына смелым, жёстким. Знал по собственному опыту, что в этом мире мягкосердечным людям трудно выжить. Поэтому дома, в кругу семьи, особенно старшему – Нормуроду – он часто рассказывал о своём отце, о том, каким бесстрашным и отважным человеком тот был, как воевал против «красных». Эти рассказы глубоко запали в душу мальчика.

Но в школе, среди сверстников, он слышал совсем другое. Его нередко дразнили: «потомок басмача». В душе Нормурода рождалась гордость за деда, но показать её он не мог. Он рано привык к двойственности жизни, к её лицемерию, не зная, кому верить.

И сейчас Нодир не забыл напомнить:

– Твой дед был великим человеком, не забывай этого… Не верь тем, кто его очерняет. Человек должен знать семь поколений своего рода – иначе он раб. Когда подрастёшь, поезжай в сторону Чортута, разыщи наших предков. Я сам не смог – теперь жалею. Оказывается, это и было самым главным…

В долгие зимние вечера Раззок-ака, придерживаясь поговорки «человеческую боль унимает человек», собирал всю семью и шёл в гости к Нодирам – посидеть, поговорить, поделиться тем, что на душе. В свою очередь и они почти через день наведывались к нему. После того как Бекмурод ака бесследно исчез, Раззок-ака особенно сблизился с Нодиром. Сначала жалел его, помогал, а потом разница в возрасте будто и вовсе стерлась.

В такие вечера маленький Нормурод носился по комнате с дочерью Раззок аки – Нигорой, они гонялись друг за другом, визжали, шумели, доводя взрослых до усталости.

Почему-то только с этой девочкой Нормуроду было легко, только с ней он играл с утра до вечера. Нодира это злило: он хотел, чтобы сын играл с мальчишками, рос настоящим мужчиной. За это он часто его одёргивал. Но Нормурод всё равно тянулся к Нигоре. И сейчас Нодир вспомнил об этом. И ему стало стыдно.

– И ещё… – сказал он, запинаясь, не зная, как выразить то, что давно тяготило душу. – Я часто тебя ругал. Думал, так и должен поступать отец… Не держи на меня зла за те слова. Если что – прости. Не носи это в сердце всю жизнь… Когда сам станешь отцом – поймёшь… А дочь Раззок аки, если вернусь живым и здоровым, возьму тебе в жёны. Таков мой замысел…

– Не надо… – Нормурод покраснел от смущения. Слова отца растревожили его, но говорить об этом сейчас было неловко: вокруг кто-то плакал, кто-то стоял, опустив голову, кто-то растерянно не знал, что делать.

– Надо, – твёрдо сказал Нодир, будто хотел этим смыть свои прежние ошибки. – Обязательно женишься на ней. Это моё слово!

***

После смерти старшего в худжатуп – Худжа бобо – его старший сын Матлаб стал не только главой рода, но и главным человеком в кишлаке. Лишь Мавлон почча порой не соглашался с ним и никогда не отступал от своего мнения. Но накануне войны и он, пролежав несколько дней, умер. Вся власть в кишлаке окончательно сосредоточилась в руках Матлаба.

Среди людей ходили слухи, будто своего старшего сына – Маннопа – он не отдаст на войну. Ведь когда-то их предки даже на мардикёрство не ходили, умудрялись посылать вместо себя других. Наверное, и теперь что-нибудь придумают.

Но люди ошибались. Это была другая власть, и каждый теперь отвечал сам за себя. Маннопа оставить не удалось – он ушёл одним из первых.

Смуглый, приземистый, коренастый, лет тридцати, Манноп держался крепко.

У всех четырнадцати мужчин, уходивших на войну, в душе жила одна тревога: вернутся ли они назад? Они помнили, что когда-то ушедшие на заработки в Россию многие так и не вернулись, умерли там, были похоронены без савана. Неужели и им суждено то же? Где она вообще – эта Россия? Люди в Гултепе испокон веков далеко не ездили, лишь немногие бывали дальше Самарканда.

Первый проводы гултепинцев на войну прошли в тяжёлой скорби. Потом ещё не раз будут забирать мужчин, и каждый раз эти проводы будут становиться всё тяжелее и безысходнее – люди будут бежать следом, словно провожают приговорённого к смерти.

Потому что вскоре начали приходить письма о гибели тех, кого призвали первыми.

Ровно через месяц после ухода пришло первое письмо. Тогда ещё никто не участвовал в боях – шли учения. А спустя полгода пришло тревожное письмо от Маннопа.

«Вчера был страшный бой, – писал он после обычных приветствий. – Мамата мы потеряли. Его накрыла бомба. В суматохе не поняли, что стало с Нодир ака, после боя его тоже не нашли. Наверное, погиб. Мы с Ёдгором прочитали по Мамате мусульманскую джаназу и похоронили его… До сих пор не могу прийти в себя. Сообщите его семье – пусть подадут знак: зажгут свет, подадут голос, прочтут хатм-Коран, сделают всё, что положено. Хороший он был человек, поддерживал нас… Ёдгор всем передаёт салам.

Что будет дальше – не знаю. Из этого ада мало кто выходит живым… Молитесь за меня. Мы с Ёдгором договорились: если с кем-то что случится – сообщим. Он, оказывается, отличный парень, раньше я этого не знал. Держимся друг за друга».

После этого письма в доме Бону момо подали знак, открыли траур. Малохат голосила. От Нормурода до маленького Теши – все плакали, разрываясь от боли. Тела не было, похорон не было – только плач. Люди шли на поминку, и поток их не иссякал целый месяц.

Нормурод тогда был ещё мал и не вполне понимал, что происходит. Он плакал, но почему-то не верил, что отец умер. Он никогда не видел мёртвого, не присутствовал на похоронах. Его пугала не сама смерть, а атмосфера в доме: мать и бабушка то и дело начинали плакать – утром ли, вечером ли, во время разговора – слёзы сами текли по их лицам.

Позже пришли «чёрные бумаги» о гибели Мамата и Нодира. Это были первые жертвы войны из их кишлака. Люди восприняли это с особой тревогой, как личное горе.

Но странно – от Ёдгора ни слова. Он написал три письма, и ни в одном не упомянул о смерти Нодира. Лишь коротко писал, что находится рядом с Маннопом.

Через месяц после открытия траура по Нодиру пришла «чёрная бумага» и на Маннопа. Кишлак погрузился в скорбь. Кто-то любил худжатуп, кто-то недолюбливал, но Маннопа жалели все. Матлаб бобо устроил поминки, хотя тела не было. Горе подкосило его – он слёг и через месяц умер.

Этот старик пережил многое. Его младшего брата Тохира когда-то в смутные времена изрубили. Позже, в годы коллективизации, его братьев-близнецов Хасана и Хусана по дороге в Самарканд, где они везли зерно на продажу, убили, забрали телегу, лошадей и зерно. Тела нашли только через неделю в овраге. Потом государство отобрало лишний скот, долго грозились раскулачить. Все эти беды разъедали его изнутри, а весть о смерти сына окончательно сломила.

Из кишлака одного за другим забирали всех юношей, едва подросших. Власти уже не смотрели на документы: если ростом вышел, борода пробилась – значит солдат. Вскоре в кишлаке почти не осталось мужчин. Лишь старики – Алим, Ахмат (которого раньше звали Ахматча за маленький рост, но с возрастом это прозвище исчезло), Пулат и Содик. И всё.

***

Когда мужчин кишлака впервые призвали на войну, Нормурод был ещё ребёнком. Но жестокие удары судьбы быстро заставили его повзрослеть. Прощаясь с отцом, он впервые почувствовал себя настоящим мужчиной – растерялся от того, что вся тяжесть хозяйства будто легла на его плечи. Впрочем, это чувство быстро прошло: ведь в ответственности есть и своя притягательность. Разве плохо, когда на тебя с надеждой смотрят столько людей, когда ощущаешь себя ответственным за их жизнь и благополучие? Для настоящего мужчины в этом есть особое счастье.

В тот год, пока отцы были на войне, излишки зерна, изюма и сушёных фруктов забрали на нужды фронта, пришло пять-шесть «чёрных бумаг», среди людей поползли тревожные слухи и страх за будущее. Но это было только начало. Настоящие трудности проявились весной, когда пришло время готовить поля к посеву. Мужчины на войне, и основная тяжесть колхозных работ легла на женщин и подростков, ровесников Нормурода. С ранней весны их отправили в поле – пахать. Норма была установлена, работать приходилось с утра до вечера без передышки. Пахота – тяжёлый труд: идти, наваливаясь на плуг, так что плечи ломит, да ещё упрямство волов… Недаром тупых людей сравнивают с волами.

В первые дни Нормурод так изнемогал, что хотел сбежать в кишлак. Но вспомнил слова отца, вспомнил, что он теперь мужчина, кормилец семьи, и, сдержав себя, принялся за работу. Человек ко всему привыкает – вскоре ему стало казаться, что иначе и быть не может.

В их группе были его ровесники – Маматкул, Хазраткул, Жаббор и двое ребят постарше по имени Косим. Оба старше, потому пытались командовать, поручая подросткам самую тяжёлую работу. Чтобы различать их, более худого и желтоватого в лицо за глаза звали просто Сарык15. В лицо так назвать никто не решался – характер у него был злой. Второй, покрепче, без прозвища. Он не был грубым, но его холодность и молчаливость внушали страх.

По кишлаку ходили слухи, что скоро и этих двоих заберут на войну. Кто и откуда это услышал – неизвестно, но радости эта весть не принесла. Оба хоть и рослые, но всё ещё подростки, беззаботные дети.

Косим относился к Нормуроду с уважением. А вот Сарык, наоборот, при каждом удобном случае насмехался над ним. Особенно после слухов о призыве он стал ещё раздражительнее. Нормурод, как ни кипела в нём злость, вынужден был терпеть – заступиться некому. Время было такое: каждый сам за себя. Старшие на войне, стариков и женщин мало кто слушает, и внезапно повзрослевшие подростки устанавливали свои правила.

Однажды вечером резко похолодало. Накануне шёл дождь, сырость ещё не ушла. Председатель колхоза не разрешал возвращаться домой даже в такую погоду. Осенью на западных склонах, которые жители называли «чул» – степными холмами, – не успели вспахать землю и посеять озимую пшеницу. За это председателя сильно ругали районные начальники. Весной велели во что бы то ни стало засеять эти земли, и туда направили подростков. Старикам и женщинам поручили хлопковые поля у кишлака. Работа шла под строгим надзором, время от времени на лошадях и гремящих машинах приезжали какие-то районные руководители. Подростки понимали: дело серьёзное. Работали молча.

В тот холодный вечер они спали по двое-трое под телегами. Сарык подошёл к телеге, где, укутавшись в чапан, лежал Нормурод, и пнул его в ногу:

– Эй, сходи принеси дров. Мёрзну. Разожжём огонь.

– Где я их найду? – Нормурод испугался его вида, но не поднялся. Не хотел показывать страх. – Вчера дождь был, даже старые лепёшки кизяка размокли.

– Найди веток.

– В такой темноте? Нос дальше не видно.

– Много не болтай. Где хочешь, там и найди. Вставай!

Нормурод поднялся и молча уставился в землю. Он понимал, что в степи ничего не найдёт. Сарык был упрям и не отступал. Впервые Нормурод ясно увидел: люди бывают разными. Он раньше думал, что все понимают друг друга, способны почувствовать чужую беду. Оказалось, есть и такие, кто ради мелкой прихоти унижает других.

– Я не могу, – наконец сказал он. – Если нужно – сам сходи.

– Что ты сказал, мальчишка? Хочешь, одним ударом свалю? – Сарык шагнул к нему.

И тут Нормурод впервые почувствовал, как страх вдруг делает человека смелым.

– Ты чего орёшь? Я тебе что, обязан? – выпрямился он.

Сарык толкнул его. Нормурод упал, тут же вскочил и, закричав, бросился на него. Это трудно было назвать дракой: Сарык бил, Нормурод лишь отбивался. Если бы не Косим, кто знает, чем бы всё кончилось.

– Хватит! – крикнул он, схватив Сарыка за плечо. – Нужны дрова – сам иди.

– Ты на чьей стороне? – удивился Сарык. – За этого пришлого заступаешься?

В кишлаке семью Нормурода до сих пор считали чужаками, при случае напоминая об этом. Ему это было особенно больно: и он, и его отец родились здесь.

– Он не пришлый. И отец его, и он сам – отсюда, – спокойно сказал Косим.

– Да ты что знаешь? Я слышал, его дед откуда-то сбежал. Потом басмачом стал, людей грабил. Потом и отсюда сбежал…

Эти слова больно ударили Нормурода. В нынешние времена напоминать о таком считалось тяжким обвинением.

Он побледнел, глаза налились яростью.

– Слушай, ты, жёлтый кот! Не смей говорить о моём деде! Даже если он твою мать пальцем тронул, не смей так говорить!

Этих слов не следовало говорить. Но гнев затмил разум.

– Ах ты, грязь!

Сарык, как раненый зверь, набросился на него. Несколько раз ударил кулаком по голове. Косим снова разнял их, но Нормурод успел получить несколько тяжёлых ударов.

– Чтоб ты сдох на войне! – крикнул Нормурод, сжимая ноющий нос.

– Не говори так… – потянул его за рукав Маматкул.

В тот год в кишлак уже пришли «чёрные бумаги» на пятерых парней – Мардона, Тоглара, Хамдама, Кайима и Салима. По ним справили поминки. Кишлачные подростки теперь знали, что такое – погибнуть на войне.

– Чтоб он пропал! Чтоб сдох! – не унимался Нормурод, всё ещё кипя от злости, и крикнул в сторону Сарыка. – Одним дураком в кишлаке меньше – ничего не изменится! Сдохни там, на войне! Пусть псы твою тушу растащат!

Не прошло и месяца, как обоих Косимов стали забирать на фронт. Накануне весь кишлак толпами приходил к их дому проститься: кто что находил, то и приносил – складывали в солдатские мешки.

Как и многие, Нормурод тоже пошёл провожать. Идти за Сарыком он не собирался, но с тех пор, как в той драке Косим встал на его сторону, он уважал его и считал своим долгом проводить.

– Нормурод, дружище, – сказал Сарык, обойдя всех и подойдя к нему, стоявшему в стороне, – в молодости всякое бывает. Тогда я хотел с тобой пошутить. И ты ведь тоже сказал то просто так, не от души, верно? Не всерьёз же?

Нормурод, уже забыв обиду, шагнул к нему с раскрытыми объятиями и, не зная, что сказать, вымолвил первое, что пришло в голову:

– Ладно… Счастливо.

– Нет, ты скажи, ты тогда не всерьёз говорил?

Почему-то Сарыку засела в голову мысль, будто на войну он уходит из-за проклятия Нормурода. Тот удивился: мало ли что люди говорят в ссоре – в гневе язык не слушается. Почему он так уцепился за это?

– Не помню, что говорил, – только и смог ответить Нормурод.

Сарык смотрел на него умоляюще, ждал, что он скажет «нет». Но Нормурод этого не сказал – просто потому, что не понял, чего тот добивается. Он знал, что уходить на войну – горько, но не представлял, что творится в душе человека, идущего навстречу возможной смерти.

Много позже, когда и его самого, такого же худого подростка, как когда-то Сарык, поведут из кишлака на войну, он поймёт, чего тогда хотел от него Сарык. Но будет поздно.

Сейчас же он понимал лишь одно: они прощаются надолго. А может – навсегда. И всё. Для него это не казалось большой трагедией. Жив ли Сарык, погибнет ли – на его жизнь это не влияло.

– Ладно, – сказал Сарык, обнимая его на прощание. – Если встречу твоего отца, что передать?

– Передай привет.

Нормурод хотел было сказать: «Война большая, где ты его найдёшь», – но удержался. Сарык крепко прижал его к себе и пошёл прощаться с другими.

Не прошло и года, как пришло письмо от старшего Косима: «Скажите семье брата, пусть дадут знак – он погиб».

– Бедный Сарык, – сказал Нормурод с неожиданной жалостью. – А ведь всё-таки был хороший человек.

***

В этом доме жили три женщины – три несчастные, как они сами считали.

Ойсара-момо овдовела, не дожив и до тридцати. Её муж – наездник, силач – погиб, упав с коня на купкаре16. В годы моровой язвы умерли трое из четырёх детей. Единственного сына потом ночью застрелили неизвестные. Первую невестку сын забил до смерти, со второй он жил теперь – но разве это жизнь, когда в старости приходится зависеть от двух невесток: своей и внучкиной?

Момо мало спала. По ночам она перебирала в памяти свою жизнь, подводила ей счёт, гадала, что ещё ждёт впереди, и сама себя пугала. В тёмные ночи она поднималась на пригорок возле дома и сидела там, погружённая в мысли. Ей чудилось, как её дети бегают здесь, смеются, дерутся из-за пустяков, висят на старых абрикосах у подножия холма, срывают плоды, едят их, радуясь. Тогда она чувствовала себя счастливой. А потом вспоминала, что больше никогда их не увидит, и сердце её темнело.

На этом пригорке выросли её четверо детей. Потом остался один. Здесь же подрастал Бозор, помогал ей сбивать абрикосы на курагу, здесь же женился и, рассорившись, уехал из дома. Тогда он, полный злости, промчался на коне мимо этого холма и даже не оглянулся. Ойсара-момо, с тяжёлым предчувствием, пошла за ним далеко, но он этого не видел.

Через годы Бозор вернулся. Радость матери была недолгой – его застрелили. Его гроб пронесли мимо этого же холма на кладбище. Тогда она проводила сына в последний путь.

Потом она привезла из Суфикишлака невестку, и внук Ёдгор вырос здесь же, на этом пригорке. Теперь он на войне.

Иногда Ойсаре-момо казалось, что мужчинам в этом доме не суждено жить. И от этой мысли ей становилось страшно – она начинала ненавидеть и себя, и свой дом.

«На наш двор, видно, наговор наложили, кто-то сглазил», – давно уже думала она. С тех пор, как Бозор ушёл из дома. Тогда она ходила к гадалке в соседстве – та сказала, что враг принёс с кладбища землю с заговором и рассыпал по двору, и велела зарезать барана. Момо сделала всё, как сказали. Бозор не вернулся. А когда вернулся…

Виноватой в своих бедах она считала покойную соседку Саламат-момо: «сама умерла, а колдовство её осталось», – думала она с тоской.

Со временем многое стерлось из памяти, но как только внук ушёл на войну, старые страхи ожили. Почему-то она была уверена: и его постигнет беда. Она не хотела этого, но ничего не могла с собой поделать – сердце ей не подчинялось. Стоило ей взглянуть на крошечного правнука Голиба, как тёмные мысли снова овладевали ею. Она стала молчаливой, чувствовала себя лишней в этом доме. Умирать не хотела, жить хотела – но в самой глубине души почему-то страстно желала, чтобы всему этому пришёл конец.

Матлуба-хола тоже тяжело переживала разлуку с сыном. При первой возможности уходила в укромный уголок и плакала. Но, в отличие от старухи, она верила, что Ёдгор вернётся живым. Любую мрачную мысль, едва она появлялась, старалась тут же прогнать.

Она и по сей день чувствовала себя в кишлаке чужой. Кроме Ойсары-момо и своей невестки, у неё здесь не было никого. Как бы ни общалась с соседями, близко к себе она их не подпускала. Отсутствие родни в кишлаке помогало этим трём женщинам жить под одной крышей без больших ссор. Они держались друг за друга, старались беречь одна другую. Даже когда мир темнел в глазах, когда злость поднималась к горлу, они умели остановиться. Если у одной вырывался гнев, остальные молчали.

Ризвон была из соседнего кишлака, средней дочерью в бедной семье. Несмотря на то что Ёдгор вырос здесь, в кишлаке ему долго не давали невесту. То ли сказывалась дурная слава его отца, то ли никто не хотел отдавать дочь в дом, где две свекрови. Сватовство за сватовством – и везде отказ.

Наконец Ойсара-момо через знакомых нашла девушку из соседнего кишлака и привезла её в дом. Когда увидели невестку, у многих девушек в кишлаке защемило сердце от зависти – она была по-настоящему красива: невысокая, с круглым лицом, светлой кожей, большими глазами, длинными чёрными волосами. Те, кто прежде отверг Ёдгора, пожалели. Всегда так: потерянный нож, кажется, с золотой рукоятью. Ёдгор вдруг стал казаться им видным, статным. А ведь он и вправду таким был – просто бедность и отсутствие родни бросали тень на все его достоинства, и под этой тенью никто не видел его настоящим.

После ухода мужа Ризвон стала нервной. Сама не понимала почему, но не хотела слушать свекровей, подолгу сидела одна, погружённая в мысли. Хорошо, что у неё был ребёнок – он её утешал. И всё же, когда она выходила на улицу и её взгляд случайно останавливался на мужчине или взрослом парне, сердце у неё почему-то начинало биться чаще. Она ловила себя на том, что смотрит им вслед. Пыталась бороться с этим, никому не показывать, но не всегда могла справиться. Знала, что так ведут себя дурные женщины, и от этого ей становилось ещё тяжелее.

Эти перемены в ней заметили и Ойсара-момо, и Матлуба-хола. Но лишних слов не говорили. Они сами прошли через подобные дни и понимали: самое правильное – не читать нотаций.

Зимой двухмесячный Голиб занемог: дыхание его стало тяжёлым, сиплым, будто кто-то сдавливал грудь изнутри. Три женщины перепробовали всё, что знали, но младенцу не становилось легче. Они сидели и с надеждой смотрели на его посиневшее личико – больше им ничего не оставалось. Жгли исирык17, читали от сглаза, натирали – без толку. Ребёнок синел всё больше. В глубине души Ойсара-момо уже потеряла надежду. Её охватил страх: что скажет она отцу, если тот вернётся?