Королева Ветреного утёса

— Спасибо. Я верну.

Он протянул накидку и остановился, не касаясь моего плеча. Мне пришлось самой взять её и укутаться, придерживая полы под подбородком. Шерсть кололась, зато дрожать я почти перестала.

— Что-то случилось? — спросил он. — Вас не было так долго, что я уже собирался идти к кухне. Марта ничего не передавала?

Имя экономки заставило меня насторожиться ещё сильнее. Я не знала, на чьей стороне она была, и могла только надеяться, что человек передо мной не станет проверять каждое слово. Стоило вспомнить запах вина в графских покоях, как подступала тошнота.

— Не знаю, что именно она должна была передать, — сказала я. — Я сегодня плохо себя чувствовала. Возможно, что-то не так поняла.

— Врач приходил?

— Граф считает, что я вполне здорова.

Мужчина посмотрел на освещённые окна верхнего этажа. Лицо у него осталось спокойным, только пальцы медленно сжались, будто он держал в руке невидимый ремень. Затем он повернулся ко мне и спросил уже тише:

— Он вас ударил?

— Нет. Сегодня нет.

Последние два слова вырвались сами собой, и я поспешно спрятала запястья под накидкой. Мужчина заметил это движение, но не попытался отвести ткань. Он лишь отступил от фонаря, чтобы моё лицо оказалось в тени.

— Здесь холодно стоять. Зайдёте к Искре? Она с вечера к двери прислушивается.

Я посмотрела за его спину, ожидая увидеть девушку. В глубине прохода двигался огонёк, кто-то нёс ведро, но женского голоса слышно не было. Я не успела понять ошибку, прежде чем незнакомец заметил мою растерянность.

— Кобыла, — сказал он после короткой паузы. — Ваша. Вы вчера велели не давать ей овса перед дорогой.

— Да, конечно. Я просто… У меня с утра всё путается.

Он открыл небольшую дверцу сбоку от ворот, и я вошла вслед за ним. В конюшне было тепло, пахло кожей, сухой травой и чем-то ещё, живым и непривычным. Кобыла с белым пятном на лбу потянулась ко мне через перегородку, а я отшатнулась, испугавшись крупных зубов.

— Ладонь держите ровно, — негромко подсказал мужчина. — Она ищет угощение. Вы всегда приносили ей кусочек хлеба.

Я осторожно протянула руку и почувствовала мягкие губы у пальцев. Искра шумно выдохнула, обдав меня тёплым воздухом, и ткнулась лбом в плечо. У меня внезапно защипало глаза: эта лошадь узнала хозяйку, а получила человека, который боялся даже её погладить.

— Простите, — прошептала я, сама не зная, к кому обращалась. — Не очень удачный день.

Мужчина достал из кармана морковь и разломил её пополам. Один кусок положил мне на ладонь, второй оставил себе, показывая, как кормить. Он ничего не спрашивал, пока я не решилась коснуться тёплой шеи кобылы.

— Скажите ваше имя, — попросила я наконец. — Только не сердитесь. Я и Марту сегодня не сразу узнала.

Он задержал руку над краем кормушки. В проходе за нами скрипнула доска, и мне захотелось немедленно забрать вопрос обратно. Но мужчина только высыпал в кормушку несколько оставшихся крошек.

— Рей. А сердиться, видимо, всё-таки придётся. Только пока я не понял, на кого.

Я впервые за день едва не улыбнулась. Это было совсем не похоже на веселье, скорее на короткую передышку между двумя приступами страха. Рей заметил перемену, но не стал пользоваться ею, чтобы потребовать объяснений.

В другом конце конюшни загрохотало ведро, и в проходе показался коренастый человек с фонарём. Рей спокойно прикрыл дверцу стойла и заговорил об Искре так буднично, будто мы только ради неё здесь и стояли. Человек кивнул мне, однако взгляд задержал слишком надолго.

— Старший конюший, — пояснил Рей, когда тот прошёл к выходу. — Завтра граф будет знать, чем болела ваша лошадь. Об остальном лучше поговорить в саду.

Я пошла за ним, потому что возвращаться наверх без единого ответа было ещё страшнее. У низкой калитки Рей пропустил меня вперёд, а потом осторожно притворил створку. Перед нами тянулась дорожка между голыми кустами, и по камням серебрился тонкий налёт инея.

— Вы передумали? — спросил он. — Если да, скажите сейчас. Мне нужно знать, готовить ли побег.

— Мы собирались бежать? — спросила я шёпотом. — Сегодня?

— Сегодня должны были договориться о дороге. Завтра вечером пришёл бы проводник. Изабель, что с вами произошло?

— Если бы я знала, то, наверное, сумела бы объяснить. В голове провалы. Иногда я даже вещи свои не узнаю.

— Значит, тем более нельзя оставаться здесь. Вы понимаете, что будет после свадьбы? Сейчас у вас хотя бы иногда спрашивают согласия.

Мне вспомнился край постели, на который указал граф. Я отступила к каменной скамье. Рей смахнул с неё листья и подождал, пока я сяду.

— Почему он со мной так обращается? — спросила я. — Я пыталась понять, что сделала не так. Но у меня не получается.

— Потому что может, — ответил Рей. — И потому что считает вас частью своей победы. Вы ничего такого не сделали.

Рей присел рядом, оставив между нами место. Отсюда был виден свет в окнах. Я вслушивалась в его тихий голос, стараясь не пропустить ни слова.

— Ваш отец проиграл войну. После последнего сражения вы оказались у Вальтера вместе с остальными пленными. Только вас он решил сделать невестой, а не отпустить за выкуп.

— Отец жив?

Рей замолчал, и у меня похолодели пальцы. Я уже поняла ответ, но всё ещё ждала, надеясь хотя бы на неуверенность. Он опустил глаза прежде, чем заговорить.

— Нет. Его вынесли с поля свои люди. Об этом пришло известие ещё до вашего обручения.

Я посмотрела на чужие руки у себя на коленях. У девушки, в чью жизнь я попала, умер отец, а я не знала ни его имени, ни лица. И всё же больно стало по-настоящему: кто-то однажды сказал ей эти слова, а потом заставил улыбаться мужчине за обеденным столом.

— А остальные? — спросила я. — Кто-нибудь из моих родных…

— Известий мало. Письма перехватывают, гонцов проверяют. Я не стану повторять слухи, пока не узнаю наверняка.

Я нащупала бусину в рукаве. От матушкиной подвески, сказала Марта. Но и о ней Рей ничего не мог рассказать наверняка.

— Он меня не любит, — произнесла я. — Граф. Ему ведь даже не нравится, когда я рядом.

— Ему нравится, когда вы подчиняетесь. Ваше имя нужно ему куда больше, чем ваше общество. Пока вы в его доме, ему проще договариваться с людьми, которые без вас не стали бы слушать.

— Мне нужно время, — сказала я. — Я не могу уйти завтра. Не сейчас.

Рей встал и отвернулся. Теперь я видела только его спину. Голос стал жёстче, хотя он и не повысил его.

— Мы договаривались две недели. Люди рискуют ради этой дороги, и они не могут приходить по первому вашему желанию. Если сейчас отказаться, потом может не оказаться ни проводника, ни открытых ворот.

Я прижала руки к животу. Рей имел право сердиться, но я не знала, куда он собирался меня вести. Возможно, кому-то ещё требовалось имя Изабель.

— Я понимаю. Но я не помню вашего плана. Как мне согласиться, если я даже не знаю, кому должна доверить жизнь?

Рей повернулся, и я невольно отодвинулась по скамье. Он заметил это, замер и больше не подошёл. Некоторое время было слышно только, как ветер цепляет сухие ветки над нашими головами.

— Вы боитесь меня, — сказал он.

— Я сегодня всех боюсь.

Он сел обратно, ещё дальше от меня. Я всё ещё ждала приказа. Но Рей задал вопрос:

— Сколько времени вам нужно?

— Два дня. Чтобы прийти в себя. И понять, что я могу сделать.

— Два дня. Я предупрежу проводника, что вы заболели. Но потом поговорим снова, даже если к тому времени вы не всё вспомните.

Я всё ещё надеялась, что зеркало вернёт меня домой. Увозить чужое тело неведомо куда я не решалась. Но просить Рея рисковать без объяснений тоже было нечестно.

— Если я не смогу уйти, вы не должны ждать меня бесконечно, — сказала я. — И другим людям это передайте. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то ещё.

Рей ответил не сразу. Потом протянул мне короткую верёвку с узлом. Я взяла шероховатый шнур, не понимая, зачем он мне.

— На случай, если станет опасно, оставите это на ручке двери в седельную кладовую. Она слева от входа, там вы сегодня стояли. Увижу — найду способ с вами поговорить.

— А если нужно передать что-то обычное?

— Записку под нижнюю полку, за жестяную банку с мазью. Я проверяю её утром и вечером. Только не подписывайте ничего, даже если кажется, что всё спрятано надёжно.

Я повторила порядок вслух, чтобы не забыть, и убрала верёвку за манжету. Рей показал, откуда мне лучше вернуться к служебной лестнице, а сам остался у калитки. Прежде чем уйти, я обернулась и спросила то, что давно не давало покоя:

— Почему вы мне помогаете?

Он помедлил. За стеной заржала лошадь. Рей повернулся на звук и ответил:

— Потому что вы попросили.

На лестнице я остановилась перевести дыхание. Мне по-прежнему было страшно, но теперь я могла хотя бы попросить о встрече, если понадобится помощь. Впервые за день я не чувствовала себя совсем одной.

Марта ждала у моей двери с подсвечником. Она посмотрела на накидку, на грязный край юбки и молча пропустила меня внутрь. Я едва успела переступить порог, когда она осторожно взяла меня за запястье.

— Вас видели во дворе. Старший конюший уже заходил к управляющему. Больше не ходите туда одна, прошу вас.

Накидку я сложила и убрала под подушку. Верёвку спрятала возле бусины, аккуратно раздвинув стежки на рукаве. Потом долго сидела на кровати, глядя в зеркало и пытаясь придумать, как попросить незнакомую девушку вернуться.

К утру я так и не заснула. Марта принесла умыться, но почти сразу в дверь постучали, и я узнала слугу, провожавшего меня вчера к графу. Он не посмотрел мне в глаза, когда передал приказ:

— Господин ждёт вас немедленно. Желает знать, с кем вы беседовали этой ночью.

Глава 4

Граф завтракал у окна, когда меня привели в малую столовую. Напротив его тарелки стояла пустая чашка, но сесть мне никто не предложил. Я остановилась возле стула и спрятала руки в складках юбки, вспомнив об узелке под подкладкой.

— Неужели свежий воздух настолько полезен, что ради него следует бродить по конюшням ночью? — спросил Ордрик. — Мне докладывают, что вы задержались там надолго. С кем беседовали?

— С конюхом. Я услышала лошадь и зашла посмотреть.

— С каким именно конюхом?

— Он дал мне накидку и помог покормить Искру. Я замёрзла, а возвращаться за плащом не хотелось. Мы говорили о том, что она меня заждалась.

Граф отложил нож и некоторое время разглядывал меня. Я заставила себя не отводить глаз и не добавлять ненужных объяснений. На работе я не раз видела, как человек выдаёт лишнее только потому, что не может выдержать паузу.

— Впредь за накидкой будете возвращаться. После ужина останетесь в своих покоях, а за ворота без моего разрешения вас не выпустят. Я распоряжусь.

— Мне и днём нельзя выйти?

— Сначала научитесь пользоваться свободой, которую вам дают. Сегодня поможете разобрать восточную галерею. Слуги слишком долго занимались вашей особой и запустили дом.

Я уже открыла рот, собираясь спросить, какое отношение к этому имеют слуги. Но Ордрик повернул голову к Марте, стоявшей у двери, и всё стало понятно без объяснений. За мои возражения мог ответить человек, который вчера принёс мне иголку и чистый платок.

— Я займусь галереей, — сказала я. — Только мне понадобится помощь, чтобы передвигать тяжёлые вещи.

— Марта покажет, что делать. В вашем положении немного полезного труда избавляет от лишних мыслей. Ступайте, мне ещё нужно поработать.

В коридоре экономка шла так быстро, что я едва поспевала. У окна она остановилась, подождала, пока пройдёт служанка с корзиной, и только тогда посмотрела мне в лицо. Я ожидала услышать упрёк за ночную прогулку.

— Накидку уберите подальше, — сказала она. — Если спросят, я дала вам старую из кладовой. Вы меня поняли?

Я кивнула и впервые внимательно рассмотрела её натруженные руки. На одном пальце белела свежая полоса ожога, на другом кожа треснула возле ногтя. Мне стало стыдно, что я успела решить, будто её осторожность означала равнодушие.

Восточная галерея оказалась длинной комнатой с закрытыми ставнями. Под простынями угадывались кресла и столики, а у стены стояли картины, сложенные лицом к лицу. Когда Марта распахнула окно, в солнечном луче закружилась такая густая пыль, что мы обе закашлялись.

— Ничего не переставляйте одна, — предупредила она. — Рамы тяжёлые, половицы местами подгнили. Пока снимайте ткань и складывайте на скамью.

Под одним чехлом нашёлся письменный стол с глубокими ящиками. В верхнем лежали обрывки конвертов, высохшая сургучная крошка и маленький нож для бумаги. Я взяла ближайший листок, но Марта сразу протянула руку.

— Там ничего нужного. Старые счета.

— Счета обычно не начинаются со слов «дорогая моя». — Я повернула листок, показывая уцелевшую строчку. — Чьи это письма?

Марта убрала листок в коробку. Я заметила, что она не бросила его в мусор. Потом долго возилась со сломанной ручкой ящика.

— Ваши, — ответила она наконец. — Привезённые с вещами. Управляющий велел всё просмотреть, а потом не оставлять в комнатах.

— Мне нельзя получать письма?

— Получать можно. Только прежде их читают другие.

Я отступила от стола. У Изабель отняли даже возможность перечитывать письма. Мне захотелось забрать каждый обрывок, но Марта уже закрывала коробку.

У стены под сложенным ковром обнаружился небольшой портрет. Я подняла его, чтобы освободить край ткани, и увидела на обороте знакомую птицу на ветке. Под гербом были приклеены два листка, один пожелтевший, второй заметно светлее.

На старом значилось: «Эдмунд Вейр, король Эстерваля». На новом — «погиб у Северного перевала» и незнакомая дата. Я перевернула портрет и увидела мужчину с такими же серыми глазами, как у моего отражения.

— Это мой отец?

Марта опустила тряпку в ведро, хотя та была совершенно чистой. Я видела, как она заставляет себя разжать пальцы. Потом подошла и осторожно вытерла пыль с верхнего края рамы.

— Да. Я просила оставить портрет. Остальное увезли, а этот был повреждён, за него не стали спорить.

— Почему вы не сказали мне раньше, кем он был?

— Потому что вы его дочь. — Она посмотрела на меня с усталой растерянностью. — Я думала, вы помните хотя бы это.

Я отвернулась, не зная, что ответить. На обороте счёта записала имя, страну и перевал. Ниже отметила два вопроса: где остальные вещи и кто читает письма Изабель.

Когда я вернулась к портрету, рядом с ним лежала небольшая книга в потёртом переплёте. Марта ничего не сказала, только поставила перед ней деревянную шкатулку, заслоняя от двери. Пока она полоскала тряпки, я раскрыла томик и прочитала на первой странице: «Краткая история Эстерваля и его владетельных домов».

На следующий день я добилась разрешения выйти к лошадям. За обедом сказала, что в галерее снова закружилась голова, и спросила, можно ли хотя бы проехать по двору, раз нельзя за ворота. Граф оглядел моё бледное лицо и согласился с таким видом, будто собирался пожалеть об этом заранее.

— Только во дворе. И чтобы конюх держал лошадь, если вам вздумается упасть. Ещё одного зрелища мне не нужно.

Я поспешила во двор, пока разрешение не отменили. Книгу взяла с собой, объяснив Марте, что почитаю на воздухе. Закладкой служил листок с выписанными названиями земель.

Рей вышел навстречу. Я вернула ему накидку и поправила книгу под мышкой. Заговорила достаточно громко, чтобы было слышно во дворе:

— Спасибо. Мне разрешили немного проехаться. Вы сможете помочь?

— Смотря насколько немного. До города или до того столба?

— До города мне запретили.

— Тогда начнём со столба. У него хотя бы нет привычки менять распоряжения.

Я неожиданно рассмеялась и тут же оглянулась. Рей уже разворачивался к стойлу, будто ничего смешного не сказал. Накидку он повесил на крюк, а книгу предложил оставить на лавке возле двери.

Искра ткнулась в ладонь, разыскивая хлеб. Рей проверил подпругу и поправил стремя. Я смотрела на седло, понимая, что сейчас всё станет гораздо сложнее.

— Вы не помните, с какой стороны садиться? — спросил он тихо.

Я покачала головой. У телеги стоял старший конюший, и отказаться теперь значило привлечь его внимание. Рей подвёл Искру к низкой ступеньке.

— Левая нога сюда. Рукой держитесь за седло, только не за повод. Я подстрахую, если позволите.

С первой попытки у меня ничего не вышло. Со второй я забралась наверх так неловко, что туфля едва не осталась у Рея в руке. Лошадь переступила, я вцепилась в переднюю луку, и подол поехал вверх, открывая щиколотку.

— Я сейчас свалюсь, — сообщила я сквозь зубы. — Она слишком высокая. И живая.

— С последним ничего не поделать. А высоту в следующий раз уменьшим ступенькой повыше. Не зажимайте плечи, Искра пока никуда не идёт.

Он поправил стремя и объяснил, как устроиться устойчивее. Голос был спокойным, а руки двигались быстро и точно, не задерживаясь там, где помощь уже не требовалась. Я поймала себя на том, что перестала следить за каждым его движением и наконец смогла выдохнуть.

Когда Искра пошла, мне показалось, что качнулся весь двор. Я наклонилась вперёд, потом назад, пытаясь поймать равновесие, и чуть не выронила повод. Рей остановил кобылу, подождал, пока я усядусь, и начал объяснение заново.

— Куда вы её ведёте? — спросил старший конюший от телеги.

— К стене и обратно. Госпожа после болезни ещё не окрепла. Граф велел держать лошадь.

Конюший отвернулся. Рей повёл Искру вдоль стены, подальше от шума. Я смотрела между лошадиных ушей, стараясь не думать, как далеко до земли.

— Вчера вы так не боялись, — сказал он негромко. — Точнее, не боялись лошади. Вы на ней с детства ездили.

— Значит, мне ещё многое предстоит вспомнить.

Рей промолчал, и от этого мне стало не по себе. Я уже почти слышала следующий вопрос. Тянуть дальше было нечестно.

— Я помню про разговор, — сказала я. — Только пока у меня вопросов больше, чем вчера. Не сердитесь, я не пытаюсь тянуть время ради удовольствия.

— Вижу. Поэтому сегодня учимся не падать. Об остальном поговорим, когда вокруг будет меньше чужих ушей.

Мы сделали ещё круг, и я наконец рискнула ослабить хватку. Ветер трепал выбившиеся из косы волосы, Искра мягко переступала по утоптанной земле, а Рей шёл рядом, не торопя её. На несколько минут мне удалось забыть о спальне с зеркалом и чужом лице, которое ждало меня наверху.

— Почему вы здесь работаете? — спросила я. — Простите, если опять спрашиваю то, что уже должна знать.

— Потому что умею обращаться с лошадьми.

— Это объясняет, почему конюхом. Но не объясняет, почему у него.

— Здесь осталось одно дело. Пока не закончу, уйти не могу. И не спрашивайте какое, сейчас я вам не отвечу.

Спускаясь, я зацепилась ногой за седло. Рей удержал меня за локоть, пока я не нашла опору. Отпустил сразу, как только я встала на землю, и я запомнила именно это.

На лавке возле моей книги лежала раскрытая тетрадь с кривыми столбцами цифр. Из конюшни позвали Рея из-за недостающего овса, и он провёл ладонью по странице с таким выражением, что мне стало знакомо даже это чужое хозяйство. Я взглянула на записи и заметила одну и ту же выдачу, внесённую дважды.

— Вот здесь ошибка, — сказала я. — Дата одинаковая, количество и подпись тоже. Если сложить оба раза, у вас и получится недостача.

Рей наклонился над тетрадью и некоторое время водил пальцем по строчкам. Затем поднял голову и впервые улыбнулся открыто, без вчерашней настороженности. Мне захотелось ещё раз посмотреть на эту улыбку, но я поспешно уткнулась в цифры.

— С лошадью забыли, а со счётом всё в порядке?

— Похоже, он держится крепче. Если хотите, я помогу разнести расходы по дням. Только не сегодня, у меня уже колени дрожат.

— Завтра. И ступеньку я найду повыше.

Я забрала книгу и пошла обратно. В коридоре заметила, что закладка пропала. Возвращаться сразу было опасно, но никаких секретов на ней не было.

Вечером Марта принесла сложенную полоску бумаги. Сказала, что конюх нашёл её возле лавки, и положила рядом с подсвечником. Я развернула листок и увидела под своими записями короткую приписку: «Ветреный утёс — дом Вейров. Ваш знак указывает на него».

Я машинально коснулась кулона и снова раскрыла книгу на главе, которую отметила. Между страницами лежал тонкий лист с печатью, раньше прилипший к внутренней стороне переплёта. Вверху стояли то же имя и та же дата, что на обороте портрета.

Это было извещение о смерти Эдмунда Вейра. Следующая строчка сообщала, что по закону старшей линии все наследственные права, включая корону Эстерваля, переходят к его единственной дочери Изабель. Я перечитала её трижды, прежде чем поняла, почему графу так нужны были моё имя и согласие на свадьбу.

Глава 5

На пятый день в чужом теле я попросила Марту показать мне библиотеку. К тому времени я уже знала, какая ступенька скрипит у моей двери и когда сменяется слуга в конце коридора. Только к зеркалу всё ещё подходила с надеждой, которую утром приходилось прятать вместе с верёвкой и матушкиной бусиной.

Марта посмотрела на книгу у меня на коленях. Я не сказала о найденном извещении. Она тоже не спросила, помогло ли чтение вспомнить отца.

— В восточном крыле ещё книги не разобраны, — ответила она. — Часть нужно вернуть в библиотеку. Можете помочь, только из больших шкафов ничего не доставайте: полки рассохлись.

— А читать можно?

— Если не забывать про работу. И лучше потом поставить всё на место.

Она отперла дверь возле галереи и оставила ключ в замке. Я поняла, что закрывали здесь не только дорогие книги, когда увидела на столе ящики с перевязанными бумагами. На крышке ближайшего ещё сохранился кусочек ткани, вышитой той же птицей, что сидела на моём кулоне.

Я разбирала книги у окна. Здесь попадались хозяйственные наставления, проповеди и карты незнакомых земель. Я искала упоминания зеркал и людей, возвращавшихся оттуда, куда не вела обычная дорога.

— Вы прежде этим интересовались? — спросила я, подняв книгу сказаний. — Тем, что здесь написано. Про двери, которые появляются раз в год.

— Я предпочитаю двери, к которым есть ключ, — ответила Марта. — И вам того же желаю.

Она улыбнулась краем губ, но почти сразу её позвали из коридора. Экономка попросила не трогать ящики и ушла, торопливо вытирая ладони о передник. Я подождала, пока стихнут шаги, и раскрыла толстую родословную, которую заметила под картами.

Имя Вейров нашлось быстро: нужную страницу кто-то так часто открывал, что переплёт сам разошёлся в этом месте. От королевского рода тянулись тонкие веточки, рядом стояли даты браков и названия земель. Одна линия уходила к обрезанному краю, а под ней начиналась фраза: «От младшей дочери, удалившейся за пределы…»

Продолжения не было, и следующие две страницы тоже оказались вырезаны. Я провела ногтем по оставшимся у корешка полоскам, потом проверила номера. Между двести четырнадцатой и двести девятнадцатой сохранились только крошечные клочки бумаги.

Мне вспомнился чужой голос у зеркала и ладонь, которую я видела перед тем, как исчезла комната гадалки. Я не знала, существовала ли связь между пропавшей ветвью и тем, что случилось со мной. Но впервые за эти дни у моей надежды появилось что-то, кроме собственного отчаяния.

В ящике письменного стола нашлись сломанное перо и смятые листы. Один зацепился за край ящика, и я расправила его, собираясь использовать пустую сторону. На лицевой оказался рисунок зеркала, оплетённого веткой, а под ним — короткая просьба: «Открой мне дорогу домой. Выпусти меня».

Я села на край стула, не отрывая взгляда от последних слов. Почерк был похож на подписи на полях моей книги, но здесь буквы сбивались, словно писавшая очень спешила. Внизу несколько раз повторялось имя Изабель, и один росчерк прорвал бумагу.