Тёмное сердце Белого озера. Книга 1

Вежливые сообщения от имени пансиона Вирея отправила в тот же день. Однако первый зимний бал в «Гнезде лебедя» традиционно был первым также для всех воспитанниц, которым на начало зимы исполнилось шестнадцать, и, уж конечно, гордые папеньки и маменьки желали посетить это важнейшее для чада мероприятие. Коммуникатор в приёмной директрисы буквально разрывался от возмущения, но к вечеру второго дня перегрелся и умер – к счастью Виреи, которая была близка к тому же.

Так что сегодня утром она и сама была рада сбежать на кухню, чтобы помочь поварихам со злосчастной пастилой: чистить и резать яблоки, взбивать в крепчайшую пену яичные белки, отправлять в печь противни с нежной воздушной массой. Хранительница монастырских складов ни за что бы не приняла претензий, да и продукт – Вирея попробовала лично, – был отменного качества. Но за годы сперва учёбы, а потом и работы в пансионе она уже уяснила, что в некоторых случаях проще сделать так, как требует дана Ниври, целее будут нервы.

К тому же ей нравилось помогать в кухне. Поварихи за работой пели старинные романсы, огромная печь дышала теплом – во всей резиденции Ордена Исцеляющей длани готовили только на живом огне, никаких новомодных плит на сферах. А ещё на кухне её любили, уважали, жалели и иногда даже баловали. Всё это напоминало ей о детстве, о тех славных временах, когда она гостила в старом доме бабушки по материнской линии. Вирея помнила вот такую же печь, а ещё яблоневые сады, бескрайние луга, на которых паслись коровы, кисловатый аромат зреющих в кладовой сыров, вкус гречишного мёда и творожных лепёшек…

Тогда она чувствовала себя счастливой, а жизнь была размеренной и полной важных смыслов. Но отец терпеть не мог дальние радиусы, где почти не работали сферы, а мама слишком его любила, чтоб настаивать на переезде. После смерти бабушки она, правда, пыталась заниматься фермами сама, но в итоге наняла управляющих и вернулась в город.

Вирея до сих пор думала, что именно город её и убил.

Отцу она об этом не говорила. Они почти не поднимали эту тему, о смерти от змеиной болезни обычно стараются молчать, да и думают нечасто. Но некстати всплывшее воспоминание о детстве потянуло за собой и другие образы: золотистая чешуя на тонких запястьях, люди в форме Ордена Карающего пламени, плотные чёрные покрывала, расшитые алыми защитными знаками – в них маму завернули, прежде чем вывести из дома, потому что любой её неосторожный взгляд мог стоить кому-то жизни.

Гроб, в котором её вернули спустя три месяца, тоже был чёрно-красным и – Вирея знала, хотя крышку и заколотили намертво, – полным соли.

Настроение, успокоившееся было за время возни с пастилой, ухнуло вниз. Вирея вымученно улыбнулась, когда ей сунули завёрнутый в пергаментную бумагу сладко пахнущий брусочек, попрощалась с поварихами и выскочила из кухни, чтоб почти бегом подняться с цокольного этажа на второй. К счастью, по дороге ей никто не встретился, да и комнаты её располагались в самом дальнем углу преподавательского крыла – и совсем рядом с лестницей для прислуги.

В крошечной гостиной её ждала Риона, полностью готовая к грядущему мероприятию: светлые волосы уложены в аккуратный пучок, к форменному тёмно-голубому платью приколоты парадный кружевной воротник и манжеты. Дана Ниври в качестве огромного исключения позволила Вирее поселить сестру у себя: Ри, тонкая, невысокая, с большими карими глазами, начала учиться в пансионе всего год назад и тут же подхватила воспаление лёгких – её кровать стояла у окна, хватило слабенького сквозняка да пары дней, чтобы несерьёзная вроде бы простуда переросла в опасную болезнь. Вирея тогда днями и ночами сидела у её постели, поила бульонами и микстурами, читала вслух и молилась про себя. Вытащила, вымолила – но с тех пор стала предусмотрительнее.

Первое время в пансионе удивлялись: как это, сёстры, а совсем не похожи, разве что ростом равны. Красота Ри казалась тёплой и хрупкой, как цветок одуванчика – дунь и рассыплется. Вирею же мама когда-то ласково звала своей зимушкой и говорила, что глаза у неё синее льдов, волосы чернее самой длинной ночи, кожа – ну разумеется! – белее снегов, а в голосе, как рассердится, вечная мерзлота.

«Зато в сердце, – добавляла она всякий раз, – полярное сияние небесной красоты и живой огонь. Повезёт тому, кто не побоится замёрзнуть рядом, присмотрится и разглядит».

Увы, разглядывать было некому. Да и незачем.

Косынка и заляпанный фартук произвели на Риону впечатление – она вытаращила глаза и прижала ладонь к губам.

– Держи, – Вирея сунула в руки сестре честно заработанную пастилу. – Я в душ, мне через час…

– Вирея, душечка!

От знакомого голоса все волоски на коже встали дыбом. Вирея медленно развернулась и встретилась взглядом с мачехой.

– Доброго дня, дана Криста.

Гостья ласково улыбнулась и встала с кресла, такая же изящная и светловолосая, как Ри, и тоже в синем платье, но на воротнике не кружево, а лисий мех, украшенный янтарной брошью, на губах тёмная помада, и глаза подведены ярко, красиво.

– Ты совсем перестала следить за собой, милая, – посетовала она, подходя ближе, чтобы заключить падчерицу в объятия, но, слава фартуку, не решилась. Слегка поморщилась, рассмотрев старое коричневое платье Виреи, но ультрамариновый бархат её собственного выглядел слишком дорого, чтобы позволить перекочевать на него прилипшей яблочной кожурке.

А ведь отец в письмах всякий раз сетовал, что денег не хватает. Он мнил себя великим драматургом и, как многие творческие личности, нередко забывал о приземлённых вещах вроде необходимости содержать семью, однако жаловаться умел виртуозно. Столичные театры отказывались ставить его гениальные пьесы, арендаторы расторгали договора, требуя ремонта недвижимости, фермы почти перестали приносить доход – очередной управляющий проворовался и сбежал…

Вирея не раз просила позволить ей вернуться в бабушкин дом и самой привести мамино наследство в порядок. В «Гнезде лебедя» учились девушки из знатных семей, будущие жёны высоких чиновников и крупных промышленников, потому образование им давали с упором на экономику, законы и управление хозяйством, а опыт секретарской работы под началом даны Ниври позволил ей отточить некоторые практические навыки. Конечно, где женский пансион, а где фермы, но…

Но женщина до положенных по закону двадцати пяти лет не могла принимать таких важных решений и распоряжаться крупным имуществом, а отец ни за что не давал согласия. В его понимании девушка из благородной семьи вообще не должна работать: её делом было перейти из-под опеки отца под опеку мужа, а потом взрослых сыновей, и ещё чего не хватало, лично возиться с коровами и общаться с пастухами! На то, чтоб позволить Вирее стать секретарём – уважаемая должность в уважаемом заведении, и никаких посторонних мужчин рядом! – дана Криста, близко знакомая с директрисой, уговаривала его почти неделю.

– …Мне очень горько думать, что ты решила поставить на себе крест. И ведь твой внешний вид бросает тень не только на твою репутацию, но и на репутацию твоей сестры! Ей совсем скоро выходить замуж, ты, как старшая, должна понимать, что…

Дане Кристе Вирея была даже благодарна. Та и сама похоронила мужа, но по её же собственным словам не позволила горю себя сломить – двум несовершеннолетним дочерям нужен был отец. После скромной свадьбы она навела порядок в доме, взяла в свои руки все финансы, наняла новую прислугу взамен разбежавшейся, отучила отца чуть что браться за бутылку, а благодаря обширным связям всё же впихнула некоторые его произведения нужным людям. И да, она помогла устроиться самой Вирее. Дочь женщины, погибшей от змеиной болезни, не могла рассчитывать на замужество – кто же захочет рисковать тем, что в детях может проснуться магия? Жалованье секретаря было не особенно большим, но зато не приходилось оплачивать питание и проживание, да и форменные платья способствовали экономии.

Многословные поучения и цепкие, неуютные объятия можно было и потерпеть, с мачехой Вирея встречалась не более пяти раз за год, и в любой другой раз она привычно промолчала бы. Но за три дня её запасы терпения опасно истощились – аесли она не успеет привести себя в порядок до приезда наследника, директриса сожрёт её живьём, причём не факт, что в переносном смысле.

– Простите, дана Криста, я очень спешу. Я непременно выслушаю вас вечером.

Повисла удивлённая тишина. Вирея сорвала с головы косынку и, на ходу развязывая тесёмки фартука, направилась к спальне, но на пороге замерла.

На её кровати лежало бальное платье: нежная ткань цвета топлёного молока, лиф, расшитый крошечными розами, длинный многослойный подол. На фоне серого покрывала оно выглядело так, словно его принесли из волшебной сказки. Рядом на столике стояла знакомая шкатулка с перламутровой мозаикой на крышке – мама хранила там украшения с жемчугом.

Вирея не посещала зимний бал с её смерти – девушки знакомились там с потенциальными женихами, а у неё не было ни единого шанса, и она предпочитала не вводить людей в заблуждение и провести время с книгой. Тратить деньги на платье для одного раза казалось глупым, лучше уж купить тёплые сапоги и обогреватель на сферах, да ещё осталось бы на пуховый платок. Однако танцевать она всегда любила, и в последнем письме об этом упомянула. Но такое платье стоит целое состояние… Неужели отец решил её побаловать?

Конечно, нет.

– Красивое, правда? – произнесла мачеха у неё за спиной, и Вирея поспешно шагнула в комнату, увеличивая дистанцию. – Я хочу, чтобы Риона блистала на этом балу. Я уверена, ты хочешь того же, ведь если она выгодно выйдет замуж, это может сказаться и на твоей судьбе.

Вирея молча уронила косынку и фартук на пол, взяла в руки шкатулку. Внутри оказался любимый мамин гарнитур: колье из трёх нитей крупного золотисто-розового жемчуга, такие же серьги, браслет из жемчужинок поменьше.

– Очень красивое платье, – произнесла она деревянным голосом. – Отец недавно жаловался, что большую часть маминых украшений пришлось продать или заложить.

Мачеха обошла её, чтобы заглянуть в глаза.

– Твой отец любит преувеличивать, – холодно улыбнулась она. – А у меня есть и свой доход. Ты же не собираешься считать деньги, которые я готова потратить на счастье своей дочери? Хотя, конечно, вот это, – она взглядом указала на шкатулку, – по праву принадлежит тебе. Но ведь ты любишь сестру, Ви, милая?

Тонкие пальцы ласково коснулись запястья. Вирея вздрогнула, едва не уронив шкатулку, и прикусила губу. Дана Криста внимательно всмотрелась в её лицо.

– Ох, прости, я совсем не то подумала, – проговорила она, сочувственно поглаживая Вирею по руке. – Ты увидела эти украшения и вспомнила маму, мне говорили, что вы были очень близки. Я не хотела делать тебе больно. И прости, что заподозрила, будто… Ты ведь не огорчишься, если Риона наденет их на бал? Я могу ещё послать за комплектом моей матери, он попроще, но…

…Но на балу будет принц, Рионе положено блистать, и нет, ей совсем не жаль жемчуга для сестры, он будет на ней замечательно смотреться, и к платью подойдёт. К тому же Вирее всё равно не идут тёплые оттенки розового, вряд ли она стала бы носить комплект. А дана Криста всегда была добра к ней, она заботится об отце, и просто оскорбительно было бы предполагать, что вот это платье куплено на наследство матери…

Мачеха осторожно забрала из её рук шкатулку, и Вирея не стала возражать. Вряд ли замужество Рионы сделает её жизнь лучше, но если уж ей самой не повезло, то глупо лишать сестру возможности обрести счастье. Вот только…

– Рионе непросто с такой сестрой. Я ведь никогда не выйду замуж, и это тоже может сказаться на репутации.

– У меня прекрасная сестра, – вдруг подала голос сама Риона. – Ви, тебя ведь ждут через час.

Вирея недоумённо оглянулась на неё, но тут же вспомнила. Директриса! Наследник! Торжественная встреча!

Она охнула и бросилась в душ, благо в преподавательском крыле душевые, пусть и крошечные, имелись при каждой комнате. Дана Криста попыталась её окликнуть, но Вирея уже не слушала – поговорить и впрямь можно вечером. А сейчас вымыться, высушить волосы – хорошо, что они длинные, густые и красиво ложатся волнами, но как же долго они сохнут! Надеть платье, жемчужно-серое и строгое, приколоть кружево, заплести косы и уложить в «корзиночку», закрепить шпильками с перламутровыми бусинками – единственная вольность в честь торжества…

Бальное платье всё ещё лежало на кровати, и перекладывать его Вирея не стала. А вот шкатулка исчезла, и на её месте лежала нетронутая пастила, хотя бумагу, кажется, разворачивали. Вирея задумчиво коснулась края упаковки пальцем, уголок выскользнул, развернулся, а на внутренней стороне обнаружились два слова.

«Не соглашайся».

Мелкие, округлые буковки писала Риона, почерк сестры Вирея узнала легко. Но понятнее не стало. На что она не должна соглашаться? Дана Криста не сказала ничего особенного, а жемчуг… Что ж, без платья его всё равно некуда носить, так что не слишком жалко. Может быть, мачеха хотела сказать ещё что-то? Но почему тогда ушла? И почему это вдруг Ри не согласна с матерью?

Вирея мельком глянула на часы и решила, что о загадках будет думать позже. А сейчас – работа и ещё раз работа!

У даны Ниври, как оказалось, были другие планы.

– Милочка, где вы были?! Вас уже полчаса ищут по всему пансиону!

Вирея снова глянула на часы – большие, чёрные, висящие на стене директорского кабинета. Ей было велено явиться в приёмную в три, но минутная стрелка успела доползти только до девятки. Отчего же начальница злится так, что тёмные деревянные шпильки в её пышном каштановом пучке дрожат, как иглы у разгневанного дикобраза?

– Что-то изменилось? – уточнила она осторожно. – Вчера нам сообщили, что наследник прибудет в четыре, у нас ещё есть время.

Директриса экспрессивно всплеснула руками, широкий тёмно-синий рукав смёл со стола пару карандашей.

– Наследник! Дорогая моя, разве в вашем положении думать о наследнике?! Прибывают родители учениц, их всех нужно разместить, и это…

– Не мои обязанности, – спокойно и чётко перебила Вирея. – Вы распорядились, чтобы я помогала на кухне, гостями должны были заниматься ваши заместители. Это зафиксировано в протоколе вчерашнего совещания, и на нём стоит ваша подпись.

Дана Ниври изумлённо примолкла. В любой другой день Вирея смиренно согласилась бы с собственной неправотой, принесла начальнице её капли, поворковала успокаивающе – о, она и такое умела. Однако сегодня явно был не любой другой день.

– Вы смеете мне возражать?!

– Лишь напоминаю, что выполняла ваши указания.

– То есть это я виновата, что вы полдня отсутствуете на рабочем месте?!

Вирея постаралась дышать ровно. От голоса директрисы звенело в ушах, казалось, что все слова, которым она многие годы не давала выхода, обернулись снежной бурей – и сейчас вырвутся наружу, сметут со стола документы и статуэтки, завалят кабинет снегом до самого потолка. В последний миг встрепенулась отчаянная мысль, что если её уволят, то пойти будет решительно некуда, и Вирея изо всех сил стиснула кулаки, стараясь удержать себя на грани полноценного скандала. Но часть её чувств наверняка отразилась на лице, потому что дана Ниври слегка побледнела, села очень ровно и всё же понизила голос.

– Хорошо. Вот вам новое указание. Поскольку вас не было на месте в нужный момент, я уже распорядилась, что на сегодня вас заменит воспитанница Фарро. Вы же, раз уж у вас неожиданно образовались свободные полдня, отправитесь в библиотеку, дана Оллина давно просила помощи с каталогами.

В первый миг Вирея ощутила лишь лёгкую досаду – посмотреть на гостей было бы интересно, но и что ж, в библиотеке тоже неплохо. Во второй пришло возмущение – кто-кто её заменит? Сиера Фарро?! Крикливая выскочка с последнего курса, которая зачем-то тайком укорачивает форменные платья и жалуется, что верхняя пуговица вечно расстёгивается почём зря? Да она весь пансион опозорит!

– Мне кажется, – проговорила она очень ровно, – у воспитанницы Фарро отсутствует квалификация, чтобы справиться с обязанностями секретаря.

Директриса хмыкнула и глянула на неё поверх тонких прямоугольных очков.

– За полдня вашего отсутствия пансион не развалился, – напомнила она с ехидцей. – Простоит и ещё полдня. К тому же девочке нужно выходить замуж, ей показаться наследнику и его свите важнее, чем вам. Или вы тоже на что-то надеетесь? Полно, дорогая, вы старше его высочества на целых шесть лет!

Очень захотелось врезать кулаком по столу, но девушке из благородного семейства такое точно не пристало.

– Я не собираюсь замуж, – процедила Вирея.

Ответом ей стала ласковая улыбочка.

– Тогда чем же вы недовольны?

И правда – чем?

Внутри вдруг стало тоскливо. Вирея молча наклонила голову, развернулась на каблуках и вышла в пустой гулкий коридор. Перед тем как направиться к лестнице, она подошла к окну – на площади перед парадным крыльцом старшая наставница выстраивала воспитанниц стройными рядами, невзирая на то, что до приезда дорогих гостей оставался почти час.

Хорошо, что самой Вирее этот час не придётся торчать на морозе.

Плохо, что торчать придётся Рионе.

А ещё плохо…

Да всё.

Всё плохо.

Вирея коротко вздохнула, стиснула зубы и направилась в библиотеку.

Глава 3. Проклятия и традиции

Мать-Настоятельница Ордена Исцеляющей длани встречала гостей в небольшом круглом зале, украшенном белыми полуколоннами и голубыми драпировками. Узкие высокие окна пропускали свет неохотно, зато проявляли благосклонность к сквознякам, и в зале было холодно, хотя и душно. Язычки свечей непрестанно трепетали, тени на стенах шевелились, вздрагивали мутные отражения и размытые блики на чёрном мраморе пола. Запах нагретого воска казался одновременно жирным и пыльным, Гэлхану некоторого труда стоило не морщиться.

Виски ныли, несмотря на таблетку.

– …И я надеюсь, что пребывание вашего высочества в резиденции Исцеляющей длани будет не только приятным, но и принесёт пользу как вашей душе, так и всей империи.

Мать-Настоятельница, невысокая, очень полная пожилая женщина, милостиво улыбнулась Ивору. В зале не было ни одного кресла, да и вообще никакой мебели, лишь полукруглое возвышение напротив входа. Всего три ступени, но их хватило, чтобы глава ордена и столпившиеся за её спиной приближённые дамы, все в парадных бело-синих платьях с пышными подолами и высокими воротниками, могли смотреть на гостей чуть свысока – и особенно на обоих представителей иных орденов.

Гэлхан краем глаза заметил, как Ансельм поджал губы. Он и сам не отличался ростом, а дан младший магистр был ниже его на целых полголовы, хотя и шире втрое. Зато долговязый Ивор не испытывал ни малейших неудобств: всю недолгую встречу он вёл себя идеально вежливо, как и подобает императорскому наследнику, и даже горностаечка тихо сидела на его плече, не порываясь сбежать. Гэлхан стоял слева от него – «со стороны сердца чувствующего», как предписывала традиция, – и следил внимательно, но пока придраться было не к чему. Разве что к улыбке подопечного – такой широкой, что до откровенно идиотской не дотягивала самую малость.

– Благодарю за гостеприимство, дана Аветта. Я столько интересного слышал об этих местах и теперь безмерно рад наконец-то увидеть всё своими глазами! Это правда, что монастырскому кладбищу почти тысяча лет, а библиотеке – более пятисот? А на завтрашнюю церемонию Утренней благодарности нас в самом деле пустят? И нам ведь организуют экскурсию? А ещё мне говорили…

Мать-Настоятельница выглядела довольной – словно строгая бабушка, которой старательный внук рассказал первый в жизни выученный стишок про котика. Гэлхан тоже поверил бы восторгам наследника, если б тот не повторял сейчас почти слово в слово всё то, что накануне выслушивал с весьма кислой физиономией.

Что ж, во всяком случае, он не забыл получасовую лекцию через пять минут.

– Экскурсия для вас и вашей свиты запланирована на первую половину завтрашнего дня, – любезным тоном напомнила Мать-Настоятельница. – Отрадно знать, что в столь молодом возрасте вы проявляете интерес к истории. Вы сможете задать любые вопросы, сопровождающие непременно ответят. А сегодня вас ждут в пансионе.

Ивор уловил намёк и рассыпался в благодарностях и комплиментах. Дан Ансельм справа от него – «со стороны десницы разящей и созидающей», – подал знак замершим у входа охранникам. Свита расступилась, принц обернулся на звук шагов, и тени на лице на миг превратили идиотскую улыбочку в хищную.

– Мне не хотелось бы задерживать вас, дана Аветта, но позвольте один маленький вопрос напоследок?

Гэлхан успел сделать шаг назад и теперь за спиной принца видел лицо Ансельма – тот выглядел так, будто очень хотел закатить глаза, но пока сдерживался.

– И что же вас интересует?

– Это правда, что сто семьдесят лет назад здесь сожгли ведьму, и теперь её проклятие убивает всякого представителя Карающего пламени, который посмеет сюда явиться?

«Паршивец», – ласково подумал Гэлхан, глядя, как выцветает приятная улыбка Матери-Настоятельницы.

– Мы поговорим об этом вечером, ваше высочество, – негромко сказал он, и одновременно с ним дан Ансельм произнёс:

– Никакого проклятия не существует.

Они уставились друг на друга. Дан Ансельм старательно приподнял уголки губ – в сочетании со свежими царапинами вышло зловеще.

– Проклятия и магия в компетенции моего ордена. О чём собираетесь говорить вы?

Теперь Гэлхану пришлось сдерживать желание закатить глаза. О проклятиях, стихийных, неснимаемых, предсмертных и даже посмертных, он знал куда больше, чем мог предположить дан Ансельм, но признаваться в этом, разумеется, не собирался.

– Мы побеседуем об истории, легендах и уважении к традициям.

И, в частности, о причине, из-за которой представителям Карающего пламени не рекомендовалось появляться на территории Исцеляющей длани. Император и Великий Магистр уговорили Мать-Настоятельницу сделать небольшое исключение, однако совсем не стоило расхаживать по резиденции в чёрно-красной мантии. Увы, попытка напомнить об этом утром потерпела неудачу – дан Ансельм категорически заявил, что устав его ордена предполагает при исполнении обязанностей непременное ношение официальных цветов.

Ивор коротко глянул через плечо. В синих глазах светилась настолько искренняя растерянность, что Гэлхан мысленно добавил к паршивцу ещё несколько эпитетов.

– Простите, моё любопытство, возможно, несвоевременно, но… Я читал, что погибло двадцать семь человек, разве это не достаточное доказательство? И разве вы не поэтому просили дана Ансельма переодеться?

Двадцать девять, вспомнил Гэлхан. Не самая пугающая статистика за более чем полтора века, и каждый случай рассматривался со всем вниманием. И что такое, спрашивается, Ивор читал? Развлекательные порталы сомнительного качества? В книге об истории Исцеляющей длани, которую Гэлхан принёс наследнику из дворцовой библиотеки, о проклятиях не было ни слова – так ведь нет, его высочество изволит не учиться, а подслушивать!

– Вы преувеличиваете, – произнёс дан Ансельм мягким, певучим голосом. – Я говорил дану Гэлхану и повторю вам: никакого проклятия не существует, есть лишь череда несчастных случаев, не связанных друг с другом. Резиденцию проверяли неоднократно, собирались комиссии из лучших специалистов, и магов в том числе. И я уверен, что мне ничего не угрожает, не так ли, досточтимая матушка Аветта?

Взгляд Матери-Настоятельницы стал холодным и тяжёлым.

– Дан младший магистр прав, – проговорила она медленно. – Никто в Исцеляющей длани не таит против вас зла. Существует проклятие или нет, решать не мне, но живущих здесь людей ваше облачение будет тревожить. Я прошу вас на три дня либо слегка нарушить устав, либо не покидать гостевых комнат. Ступайте, ваше высочество, мы увидимся с вами завтра.

Ансельм открыл было рот, но Ивор уже молча поклонился, развернулся и успел поймать горностаечку до того, как она, недовольная движением, попыталась соскочить с его плеча на пол. Гэлхан спохватился и поклонился тоже, краем глаза продолжая следить за подопечным. Но его высочество явно сказал всё, что собирался, и теперь быстро пошёл к дверям, не заботясь о том, успевают ли за ним духовники.

Гэлхан успел и выскользнул в коридор как раз вовремя, чтобы занять место у левого плеча принца раньше других.

– Это было неразумно и не слишком вежливо, – негромко произнёс он, делая знак телохранителям, чтоб придержали свиту на расстоянии. – Если вы читали ту легенду, то должны понимать, что представителям обоих орденов неприятно напоминание о проклятии, вне зависимости от того, есть оно или нет.

Ивор глянул на него быстро и весело, снял с плеча свою зверушку и посадил на манжет, позволяя ей взбежать по рукаву вверх.

– Хорошо, что у Серебряного древа нет конфликтов ни с теми, ни с другими, – проговорил он насмешливо, хотя и так же тихо. – Вы так стараетесь сглаживать ситуацию… А ведь если подумать, дану Ансельму лучше оставаться в мантии. Древнее проклятие вряд ли можно обмануть тряпками – зато крови не будет заметно, труп выйдет более эстетичным.