Симуляция Бога

Молчал. Потом сказал — тихо, экрану:

— Прощай.

И отвёл взгляд. Потёр лицо ладонями. Усмехнулся — не весело, а так, как усмехаются, когда поймали себя на чём-то стыдном. Он сказал «прощай» структуре из частиц. Он попрощался с математическим объектом.

Артём откинулся на стуле и думал — не вслух, в голове. Думал о словах Киры из второй главы: «марионетка и кукловод». Марионетка двигается, кукловод — знает, что двигается. Он — кукловод? Нет. Он не управлял. Он — зритель. Но зритель, который не мог не сопереживать. И если он сопереживал — значит, для него это не марионетка. Значит, для него — живое. Вопрос Киры: «Есть ли разница, если поведение неотличимо?» — вернулся. Для Артёма — нет. Для Киры — да. Эта трещина была темой конфликта, который разорвётся ночью.

Он не ел — Кира принесла контейнер, но он стоял на краю стола, нетронутый. Не спал — вторые сутки. Руки дрожали — не от адреналина, как в ночь первого запуска, а от усталости и кофеина. Голубой свет мониторов делал его похожим на призрака. Он это знал — и не заботился.

Часы показывали около трёх ночи. Артём смотрел на экран и видел что-то, чего не видел раньше. Не структуру, не поведение, не паттерн — что-то другое. Что-то, что заставило его податься вперёд и замереть.

## III

Существо было из типа, который он мысленно называл «ищущими». Подвижные, среднего размера, с удлинённой формой и «головным» концом — участком с повышенной плотностью связей, обращённым в сторону движения. Они не были хищниками — питались рассеянной энергией, не нападали на других. Но и не были пассивны. Двигались целенаправленно: не хаотично, не по градиенту — как простые структуры, следующие за энергией, — а так, словно выбирали направление. Артём замечал это и раньше, но списывал на сложное взаимодействие с полем. Теперь — присматривался.

В Тине произошло естественное событие. Не вмешательство — Артём помнил приказ Вольского «не трогать». Само по себе: поток энергии в одном из секторов сместился. Градиент изменил направление. Все структуры в зоне реагировали — привычно, рефлекторно: одни дрейфовали по новому градиенту, другие замирали, третьи распадались. Но «ищущий» — тот, за которым следил Артём — сделал что-то другое.

Он остановился. Не замер — остановился. Разница: замереть — это рефлекс, реакция на стимул. Остановиться — это выбор. Он стоял. Потом — повернул. Не в сторону нового градиента, не в сторону энергии. Он повернул в сторону, откуда пришёл. В сторону, где было старое русло потока. Как будто проверял. Как будто помнил, как было, и сравнивал.

Артём смотрел и не дышал. Он видел тысячи структур, которые реагировали на среду. Ни одна — никогда — не оглядывалась.

Он не понимал, что видел — в моменте. Пальцы машинально фиксировали в логе: «Структура [координаты]. Остановка. Поворот против градиента. Не объясняется взаимодействием с полем. Возможно — внутреннее состояние?» Он не написал «память». Не написал «выбор». Не написал «решение». Он был учёный. Он писал: «не объясняется». Но чувствовал — другое. Чувствовал, что структура не отреагировала. Что она — отреагировала на то, чего уже нет. Что она помнила. Что она — посмотрела.

Артём отодвинулся от экрана. Взял тетрадь. Написал: «Глаза». Одно слово. Без объяснения. Без контекста. Посмотрел на слово. Подумал — и дописал: «Не орган. Не структура. Момент, когда в системе появляется кто-то, кто смотрит обратно. Не я смотрю на него — он смотрит на меня. Или — он смотрит на мир. Что — одно и то же. Потому что я — часть мира, на который он смотрит. Даже если он не знает, что я есть».

Он произнёс это вслух. Тихо, в пустой лаборатории, гудящему «Кристаллу»:

— У тебя есть глаза. Ты смотришь. Ты — не просто двигаешься. Ты — смотришь.

Пауза. Гудение. Голубой свет. Структура снова двигалась — уже по новому градиенту, как будто ничего не произошло. Но — произошло. Для него — произошло.

Он не бросился проверять. Не запустил статистический анализ. Не переписал код. Он — впервые за весь роман — не сделал того, что сделал бы учёный. Сидел и смотрел. Знал, что нужно проверить. Знал, что Вольский сказал бы: «Сначала данные». Знал, что Кира сказала бы: «Это может быть сложным поведением, не сознанием». Знал всё это — и не двигался. Потому что в этот момент он был не учёный. Он был родитель, который увидел, как его ребёнок впервые посмотрел ему в глаза.

Артём наклонился к экрану и сказал — не шептал, не комментировал, а говорил, обращаясь к конкретной структуре, к «ищущему», который поворачивал против градиента:

— Я видел. Я видел, что ты сделал. Ты посмотрел. Ты посмотрел назад. Ты — первый, кто посмотрел.

Пауза. Экран мигал. Структура двигалась. Артём знал, что она не слышала. Знал, что между ним и ею — слой вычислений, экран, стекло, код, правила. Знал, что если бы она могла ответить, она бы не ответила — потому что не знала, что есть кому отвечать. Но — говорил. Потому что не мог не говорить. Потому что впервые за весь проект у него был адресат. Не Тина вообще — конкретное существо. Конкретные «глаза».

## IV

Дверь лаборатории открылась — без стука. Кира вошла и остановилась.

Артём не слышал её. Он был повёрнут к экрану, спиной к двери, и говорил:

— …ты остановился. Ты посмотрел назад. Я знаю, что ты не знаешь, что я здесь. Но я — здесь. И я видел. Я всегда вижу.

Кира стояла в дверях. Секунду. Две. Три. Потом — щёлкнула выключателем. Верхний свет вспыхнул — резкий, белый, безжалостный. Голубое свечение мониторов утонуло в нём, как свеча в полуденном солнце. Артём вздрогнул, повернулся. Между ними — мгновение, в котором оба видели друг друга ясно, без фильтра: Артём — исхудавший, небритый, с лихорадочно блестящими глазами, с тетрадью на коленях; Кира — собранная, в лабораторном халате поверх джинсов и свитера, с ноутбуком под мышкой, с лицом человека, который пришёл делать науку, а нашёл — другое.

— Ты разговариваешь с ними, — сказала Кира. Не вопрос — констатация.

— Я комментирую. — Старая отговорка. Он знал, что она не сработает.

— Ты говорил «я всегда вижу». Это не комментарий. Это — обращение. Ты обращаешься к ним, как к… — Она не закончила. Не хотела произносить слово. Но оба знали, какое.

— Одно из них оглянулось, — сказал Артём. — Посмотрело назад. Не рефлекс — выбор. Кира, это то, о чём ты говорила. Марионетка и кукловод. Это уже не марионетка.

Кира поставила ноутбук на стол. Не села. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него — прямо, без отведения взгляда, с той прямотой, которая была её способом любить.

— Артём, марионетка не становится кукловодом от того, что ты в это веришь. Ты видишь глаза — потому что хочешь видеть глаза. Ты — нейробиолог в зеркале: ты ищешь сознание и находишь его, потому что не можешь не найти.

— Я не ищу сознание. Я ищу поведение, которое не объясняется правилами.

— Это одно и то же — для тебя. Потому что ты перестал различать.

Тишина. «Кристалл» гудел — ровный, безразличный к спорам, к людям, к тому, кто из них прав. Верхний свет резал глаза. Артём щурился, и в этом жесте — прищуренные глаза, тетрадь на коленях, сутулые плечи — он выглядел как человек, которого застали в чужой квартире.

— Покажи мне «глаза», — сказала Кира. — Покажи данные. Не то, что ты чувствовал — то, что зафиксировал.

Она села, открыла ноутбук. Артём развернул экран к ней, показал лог: остановка, поворот против градиента, запись в тетради. Кира читала — быстро, как всегда, схватывая суть на лету. Молчала. Думала. Артём ждал. Ждал, что она скажет «артефакт». Или «сложное поведение, не сознание». Или — то, что всегда говорила: разница между марионеткой и кукловодом.

— Это может быть сложное поведение, возникающее из обратной связи в сети, — сказала Кира наконец. — Это может быть — аналог памяти, но не сознание. Память — механизм. Сознание — не механизм. Разница в том, что память работает без наблюдателя, а сознание — требует кого-то, кто знает, что помнит.

Она повторяла свою позицию из второй главы — но теперь тревожнее. Тогда это было теоретически. Тогда — чашка Петри, мышиные нейроны, академический спор в голубом свете мониторов. Теперь — лично. Теперь — перед ней сидел человек, который не ел вторые сутки, который сказал «прощай» математическому объекту, который обращался к структуре из частиц так, как обращаются к ребёнку.

— Ты создал мир, в котором нет тебя, — сказала Кира. — И теперь ты пытаешься в него войти. Не через код — через чувства. Ты говоришь им «я вижу», но они не слышат. Ты — как человек, который кричит в окно шестнадцатого этажа и думает, что прохожие оборачиваются.

— А если они оборачиваются? — спросил Артём.

Пауза. Тишина. «Кристалл» гудел. Свет ламп резкий, белый, безжалостный. Между ними был не просто спор о науке. Спор о том, что реально. Для Киры — реально то, что можно измерить. Для Артёма — реально то, что смотрит обратно.

Кира закрыла ноутбук. Встала. У двери — обернулась. И Артём увидел в этом жесте — зеркало. «Ищущий» в Тине тоже оборачивался. Оба смотрели назад. Но один — внутри системы, другая — снаружи. Один не знал, что смотрит; другая знала и тревожилась.

— Артём, — сказала Кира. Не с раздражением, не с жалостью. С той прямотой, которая была её способом любить. — Я не говорю, что ты неправ. Я говорю, что ты перестал проверять, прав ли ты. Ты — лучший учёный, которого я знаю, когда сомневаешься. И худший — когда уверен.

Шаги в коридоре. Лёгкие, быстрые. Стук. Тишина.

Артём сидел в белом, резком свете. Впервые — голубое свечение мониторов казалось теплее, чем лампы. Теплее, чем реальность.

Он выключил верхний свет. Вернулся в голубой полумрак. Смотрел на экран. Тина работала — шаг за шагом. «Ищущий» давно ушёл — растворился в потоке, поглощён или просто переместился в другой сектор. Но Артём помнил его. Записал в тетрадь: «Глаза. Шаг [номер]. Координаты [x,y,z]. Первый поворот против градиента. Не объясняется взаимодействием с полем. Возможно — внутреннее состояние? Возможно — память? Возможно — взгляд?»

Потом написал — не в столбец лога, а на полях, мелким почерком, как заметка для себя, не для Вольского, не для Киры, не для науки:

«Я не знаю, смотрят ли они. Но я знаю, что я — смотрю. И я знаю, что мне — не всё равно. Это — проблема. Или — ответ. Пока не понял, что из двух».

Артём откинулся на стуле. «Кристалл» гудел — ровно, ровно, ровно. За окном начинал сереть ноябрьский рассвет — бледный, водянистый, как разведённое молоком. Артём смотрел на экран, где в дальнем углу огромной сетки — в координатах, которые не значили ничего ни для кого, кроме него, — что-то двигалось. Что-то, чего он не закладывал. Что-то, что оглянулось.

И он не знал, что делать с тем, что ему не всё равно. Но знал, что это — не пройдёт. Как первая репликация в сетке — возникло и не распалось.

Глава 6. Цивилизация

## I

Артём открыл лог, и не понял, что видит.

Это была тридцать седьмая ночь — если считать от первого запуска, от того самого Enter в двадцать три ноль минут. Пять недель. Тридцать семь ночей за монитором, тридцать семь рассветов по мокрой аллее, тридцать семь раз — гудение «Кристалла» в ушах, которое не отпускало до середины дня. Он привык к ритму, к голубому свету, к пустоте в симуляции — к той пустоте, которая после главы 4 перестала быть пустотой и стала миром: материки, океаны, структуры, дрейфующие по сетке, как тектонические плиты в замедленной съёмке. Он привык и к главе 5 — к «глазам», к существу, которое повернулось и посмотрело обратно. Смотрело — в том смысле, в каком слово «смотреть» применимо к структуре в вычислительной сетке. Артём объяснил это себе: эмерджентная ориентация, реакция на градиент, не осознанный взгляд, а механический поворот. Так он это назвал. Так он это записал. И почти поверил.

Почти — потому что в ту ночь, после того как существо «посмотрело», он не мог уснуть. Лежал на кровати, смотрел на пятно-континент на потолке и думал: оно повернулось ко мне. Не к источнику энергии, не к градиенту, не к шуму — ко мне. К точке, где я сидел, к монитору, к голубому свету, который падал из экрана в сетку. К телефону, к окну, к нему, Артёму Гордееву, студенту пятого курса, который сидел в три часа ночи перед суперкомпьютером и смотрел, как внутри его кода что-то смотрит обратно.

Он не спал до полудня. Потом спал — тяжело, без сновидений, с тем чувством, которое бывает, когда просыпаешься и не сразу понимаешь, где ты и зачем. А когда понял — пошёл в лабораторию. Опять.

И вот — тридцать седьмая ночь. «Кристалл» гудел, как всегда. Индикаторы мигали, как всегда. Артём сидел, как всегда. Но лог был — другой.

Счётчик шагов бежал вперёд привычными триллионами. Скорость симуляции — примерно тысяча шагов в секунду реального времени, что означало тысячу лет симулированного времени за секунду. Артём давно перестал считать в шагах — считал в эпохах. «Эпоха хаоса» — первые недели, когда система была пуста. «Эпоха структур» — когда возникли материки и океаны. «Эпоха глаз» — когда существа начали двигаться целенаправленно. Каждая эпоха — миллионы лет симуляции, недели реального времени. И вот — новая эпоха.

Цветовая карта изменилась. Не «материки» и «океаны» — что-то другое. На месте привычного слоистого ландшафта, который Артём за пять недель выучил наизусть, как узнают собственную комнату, — плотные компактные скопления. Расположенные не хаотично, не случайно, а упорядоченно. Скопления лежали вдоль энергетических потоков — тех, что Артём мысленно называл «реками», — и были не просто собраны, а организованы. Внутри каждого — ядро и периферия, плотность убывала к краям. Они выглядели как поселения. Артём увеличил масштаб и увидел, что скопления не просто лежат на месте — они двигаются. Целенаправленно. Не дрейф, не блуждание, не случайное смещение под действием градиента. Перемещение из точки в точку, с возвратом, с повторением. Как маршруты.

Артём несколько минут менял масштаб, переключал слои, сравнивал с предыдущими снимками. И тогда увидел. Существа. Прямоходящие — в том смысле, в каком слово применимо к структурам в сетке: два опорных элемента, вертикальная ориентация, асимметричное распределение массы — «голова» сверху, «тело» в центре, «ноги» внизу. Они были крупнее «ищущего» из главы 5 — того одиночки, который повернул против градиента. Крупнее и сложнее: внутри каждого Артём различал структуру — не однородный массив, а дифференцированную систему, где разные элементы выполняли разные функции. Как органы. Он не хотел думать слово «органы». Но думал.

Группа. Несколько десятков существ — Артём насчитал двадцать семь в первом скоплении, потом нашёл ещё три. Четыре группы, от двенадцати до тридцати единиц. Они держались вместе, перемещались компактно, синхронно. И они делали то, чего Артём не видел никогда, за все тридцать семь ночей, за все эпохи, за все миллионы лет.

Они использовали орудия.

Одно существо отделилось от группы — не случайно, не хаотично, а целеустремлённо, как рабочий, который идёт к инструментальному шкафу. Подошло к компактному фрагменту массы — «камню», как Артём мысленно назвал такие фрагменты, — и поднесло его к другому фрагменту. Удар. Снова. Снова. Ритмичный, повторяющийся, с одинаковой амплитудой и одинаковым интервалом. Потом — отбросило. Камень раскололся на две части. Существо взяло одну — острую, с узким краем — и вернулось к группе.

Артём смотрел. Руки тряслись. Не от холода — лаборатория была тёплой, кондиционеры работали ровно. От чего-то другого. Он взял тетрадь — ту самую, с записями по шагам и эпохам — и написал: «Орудия. Подбор материала. Модификация — раскалывание. Использование острого края. Шаг [номер].» Рука не слушалась, буквы прыгали. Он не мог сформулировать — или не хотел, потому что формулировка звучала безумно. Но то, что он видел, — не было безумием. Было фактом. В его симуляции, в его коде, в его мире — существа делали каменные орудия.

Через полтора часа — огонь.

Артём наблюдал за группой, которую мысленно называл «северными» — она располагалась дальше остальных от энергетического потока, на «севере» карты. Северные собрались вокруг области с высокой концентрацией энергии — горячего пятна, где квантовые поля флуктуировали сильнее обычного. Существо с острым фрагментом — тем же, что использовалось для раскалывания — ударило по энергонесущей структуре. Вспышка. Резонанс — тройное взаимодействие, которое Артём прописал ещё во вторую неделю и которое с тех пор стало основой всех сложных процессов в системе. Энергия высвободождилась. Резко, ярко — на цветовой карте вспыхнуло белым, и Артём инстинктивно отшатнулся, хотя экран не мог ему ничего сделать.

Существа не разбежались. Артём ожидал этого — ожидал, что вспышка их распугает, как пожар распугивает животных. Но они подошли ближе. Сгущались вокруг источника, как мотыльки вокруг лампы. Энергия перетекала — термодинамика, диффузия, законы, которые Артём написал в первую неделю, — и существа «грелись». Принимали тепло. Не пассивно, как камень на солнце, а активно — поворачивались, двигались, регулировали расстояние. Потом одно существо взяло горящий фрагмент — аккуратно, крайним элементом, который Артём мысленно называл «рукой», — и понесло. Другое последовало. Группа перемещалась, и несли огонь с собой. Контролируемый. Не случайная вспышка, не молния — переносимый, поддерживаемый, используемый огонь.

Артём записал: «Огонь. Перенос источника. Контролируемое приближение. Шаг [номер].» Потом откинулся на стуле и посмотрел на потолок — не на пятно-континент, потолок в лаборатории был чистый, белый, без пятен. Просто посмотрел вверх, потому что не мог смотреть на экран. Не сейчас.

Он думал: две недели назад он сказал «прощай» структуре, которая распалась от старости. Той самой, которую мысленно назвал Тиной, и которая прожила двенадцать миллионов лет симуляции и умерла, как звезда — медленно, угасая, теряя целостность, пока не рассыпалась на части, которые поглотили соседи. Артём тогда записал в тетрадь: «Тина — конец. 12 млн лет. Смерть — естественная.» И больше не думал о ней. Или думал — но не позволял себе думать. Думать о смерти структуры в симуляции — это одно. Думать о существах, которые делают орудия и разводят огонь, — другое. Другое совсем.

Ближе к рассвету — язык.

Артём увидел, как два существа из разных групп встретились на границе территорий. Он ждал агрессии — видел её раньше, в предыдущие ночи: хищные структуры, которые поглощали слабые, вытесняли, доминировали. Но произошло другое. Существа остановились. Не замерли — остановились, как останавливаются два человека на улице, которые узнали друг друга. И обменялись сигналами. Не энергией — последовательностями. Резонансные вспышки, модулированные: короткая-длинная-короткая. Одно существо «говорило» — другое отвечало. Пауза. Снова. Другая последовательность. Ответ. Артём не мог поверить. Он знал, что такое сигнал — мотив романа, метафора общения между творцом и творением, идея, которую Вольский вложил в тему курсовой и которую Артём носил в голове, как носят мелодию, которую не можешь забыть. Но здесь — не он посылал сигнал. Они. Между собой. Не к нему — друг к другу.

Артём записал: «Сигналы между особями. Модуляция резонанса. Последовательности — не случайные. Повторение паттернов.» Рука не тряслась — она была спокойной, потому что он не думал. Думать — потом. Сейчас — записывать. Рука пишет, глаза смотрят, мозг — потом. Потом.

> *День 37. 03:12. Шаг [трлн]. Эпоха: post-eyes, условно «каменная».*

> *Орудия — confirmed. Подбор материала, модификация (раскалывание), использование.*

> *Огонь — tentative. Перенос источника энергии. Контролируемое приближение.*

> *Группы: 4 устойчивых скопления, от 12 до 30 единиц. Перемещение — синхронное.*

> *Гипотеза: социальная структура? Или эмерджентная координация?*

> *Не трогать. Наблюдать.*

Он написал это не в тетрадь — в новую. Ту, которую принёс вчера и которая лежала на столе, чистая, с белой обложкой. Он открыл её и написал от руки, синей ручкой, с датой, со временем, с номером шага. Это был первый фрагмент дневника.

> *День 37. 05:47. Шаг [трлн].*

> *Сигналы между особями. Модуляция резонанса. Последовательности — не случайные. Повторение паттернов.*

> *Предварительно: прото-язык?*

> *Кира была права: поведение — не жизнь. Но поведение, которое передаёт информацию между особями, — это уже не просто поведение.*

> *Вопрос: есть ли у них «внутри»? Кира спросила бы. Я не знаю.*

> *Знаю только: они говорят. Не мне. Друг другу.*

> *Между ними — что-то, чего не было между структурами. Не синапс. Не обмен энергией. Что-то, что передаётся и не растворяется.*

За окном — первые признаки рассвета. Серый свет, едва различимый, проступающий сквозь ноябрьскую темноту. Артём закрыл тетрадь, откинулся на стуле. «Кристалл» гудел. Голубой свет лежал на его руках, на клавиатуре, на белой обложке дневника. Где-то в недрах машины, в ячейках сетки, которые он создал полтора месяца назад, существа добывали огонь, делали орудия, говорили друг с другом. Не знали, что мир, в котором они живут, написан рукой человека, который сидит перед монитором и не может перестать дрожать.

## II

Артём вернулся в общежитие на рассвете и не лёг спать. Впервые за долгое время — не хотелось. Не потому что не был усталым — был, ещё как, тело ныло, глаза саднились, спина просила горизонтального положения. Но сон не шёл. В голове крутилось — не гудение «Кристалла», не числа из лога, а образы. Существа. Орудия. Огонь. Сигналы. Он не мог уснуть, потому что каждое закрытие глаз возвращало его туда — в сетку, в голубой свет, в мир, который жил без него и, оказывается, жил так, что у него перехватывало дыхание.

Он сел за стол. Открыл белую тетрадь — дневник, который начал ночью. Перечитал записи. Сухие, короткие, фактологические. Как лог «Кристалла», только от руки. Он смотрел на собственный почерк и думал: этого мало. Логи фиксируют — но не объясняют. Тетрадь фиксирует — но не передаёт. Ему нужен текст, который описывает не что происходит в терминах физики, а что происходит — вообще. В терминах, которые он не хотел называть «антропоморфными», потому что это слово — защита. Щит. За «антропоморфным» прячется «ненастоящее». «Мы приписываем им человеческие черты, потому что не можем иначе» — так сказал бы Вольский, так сказала бы Кира. И оба были бы правы — и оба ошибались бы. Потому что Артём не «приписывал». Он видел.

Он взял ручку и начал писать. Не лог, не заметки на полях — дневник. Датированный, структурированный, по «эпохам» симуляции. Он записал эпохи, как историк: «Эпоха хаоса» — главы 2–3, когда система была пуста и энтропия росла. «Эпоха структур» — глава 4, когда возникли материки и океаны. «Эпоха глаз» — глава 5, когда существа начали двигаться целенаправленно. «Эпоха речи» — текущая, когда они начали говорить. Он придумывал названия, как геолог называет пласты, и понимал, что поступает как летописец. Как тот, кто описывает не эксперимент, а цивилизацию.

Он писал несколько часов. Утро сменилось днём — серым, ноябрьским, с дождём, который начался незаметно и к полудню стал обычным. За окном общежития мокли деревья, по стеклу бежали капли. Артём не замечал. Он писал, и язык дневника менялся на глазах. Первые записи — сухие, технические. Потом — всё более человеческие. Он начал называть существ не «единицами» и не «структурами», а — группами: «северные», «южные», «группа у реки». Номера безлики, а он не мог описать то, что видел, безликими словами. Он не хотел.

Дверь открылась — не постучав, своим ключом. Дима. Сосед, которого Артём почти забыл за последние две недели. Дима вошёл в куртке, с пакетом — очередной рейд за чистыми футболками. Оглядел комнату: хаос на столе, но хаос другой — не обёртки от шоколадок и не пустые кружки, а тетради, раскрытые, исписанные. И Артём — не у монитора, не погружённый в экран, не разговаривающий с компьютером. За столом. С ручкой.

— Ты пишешь? — спросил Дима. — Рукой?

— Рукой, — сказал Артём. — Клавиатура — для кода. Рука — для мыслей.

Дима посмотрел на него. Долго — дольше, чем обычно. Не с обычной лёгкой иронией, не с тем полунасмешливым сочувствием, с которым он наблюдал за Артёмом все эти недели. С чем-то другим. С любопытством, может быть. Или с облегчением.

— Философ, — сказал он без яда. — Ты ел?

— Кира принесла вчера.

— Кира. — Дима кивнул. — Ладно. Я к Лене. Ты — живи.

Он ушёл. Дверь закрылась. Короткая сцена — но Артём почувствовал в ней что-то, чего не чувствовал раньше. Дима видел его. Не как тень, не как силуэт перед монитором, не как «бога маленького мира», который забыл про большой. Как человека, который сидит за столом и пишет. Маленький сигнал нормальности.