Симуляция Бога

Светлана Дроздова

Симуляция Бога

Глава 1. Курсовая как приговор

## I

Кабинет Вольского находился на четвёртом этаже корпуса вычислительной математики — в дальнем конце коридора, мимо которого большинство студентов проходило с ускорением, словно там водилась радиация. Дверь была обита потёртым дерматином, на ней висел листок формата А4 в пластиковом файле: «Приём — вторник, четверг. 16:00–18:00. Стучать». Листок был потёрт на сгибах и пожелтел по краям, словно висел здесь ещё до того, как Артём поступил в университет.

Артём постучал. Ответа не последовало. Он постучал ещё раз — костяшками, осторожно, как стучат к врачу, который может сказать что-то неприятное. Из-за двери донёсся невнятный звук, который мог быть и «войдите», и кашлем, и просто скрипом стула. Артём толкнул дверь.

Кабинет Вольского был скорее складом, чем рабочим помещением. Книги повсюду — на полках, на стульях, на подоконнике, на полу, в картонных коробках из-под бумаги. Тома по физике, монографии по вычислительным методам, распечатки статей из arXiv, скреплённые степлером и разложенные по темам, судя по всему — по принципу, понятному только самому Вольскому. На стенах висели схемы: графики, деревья вероятностей, какие-то рукописные формулы на ватманских листах, прикнопленных к пробковым доскам. Пахло старой бумагой, остывшим кофе и чем-то ещё — может быть, пылью, которая копилась здесь десятилетиями.

Лев Аркадьевич Вольский сидел за столом, заваленным распечатками настолько, что казалось, будто он не за столом, а в окопе. Профессору было шестьдесят три, но выглядел он и старше, и моложе одновременно — смотря по чему мерить. Волосы седые, редкие, зачёсаны назад. Лицо худое, резкое, с глубокими складками у рта. Глаза — серые, внимательные, из тех, что смотрят не на человека, а сквозь него, словно проверяя, что там, за поверхностью. Одет в серый свитер с катышками поверх мятой рубашки. На столе, среди бумаг — кружка с остатками кофе и очки в тонкой металлической оправе.

— Гордеев, — сказал Вольский, не поднимая головы. — Садитесь. Только бумаги сдвиньте, не уроните.

Артём вошёл, аккуратно переложил стопку распечаток со стула на соседнюю коробку и сел. Рюкзак поставил у ног. Оделся он, по сути, так же, как выходил из общежития: мятая куртка, толстовка с логотипом университета, который давно выцвел, джинсы с карманами, оттянутыми телефоном и ключами. На ногах — кроссовки с начинающими отклеиваться подошвами. Он спал часа четыре, не больше, и чувствовал себя accordingly: голова тяжёлая, под глазами тени, во рту — привкус вчерашнего кофе из автомата на первом этаже.

Вольский поднял наконец голову и посмотрел на Артёма. Взгляд был ровный, без враждебности, но и без теплоты — скорее клинический. Как у хирурга, который оценивает пациента перед операцией.

— Вы знаете, зачем я вас вызвал, — сказал Вольский. Не вопрос — утверждение.

— Догадываюсь, — ответил Артём. Голос прозвучал глуше, чем он рассчитывал.

— Тогда скажите сами. Мне не нравится формулировать приговоры.

Артём сглотнул. Он знал, конечно. Последние две недели деканат заваливал его уведомлениями — сначала по почте, потом через старосту, потом через куратора. Текст был стандартный, bureaucratic, но суть простая: курсовая работа по специальности не сдана. Срок — конец семестра. Оценка — не ниже «хорошо». Иначе — отчисление. Не «академ», не «пересдача осенью». Отчисление. С правом восстановления через год, что на пятом курсе фактически означает «начинай сначала».

— Курсовая, — сказал Артём. — Я знаю. Я… просто не успел.

— Не успели, — повторил Вольский. Слово прозвучало как диагноз. — Гордеев, вы на пятом курсе. Вы не в школе. «Не успел» — это когда вы на секунду опоздали на автобус. А когда вы полгода не пишете работу, которая определяет, останетесь ли вы в университете, — это не «не успел». Это «не захотел».

Артём открыл было рот, чтобы оправдаться — про подработки, про то, что последние месяцы было тяжело, про то, что тема, которую ему изначально дали, была скучной и он не мог заставить себя за неё взяться, — но Вольский поднял руку. Не резко — просто ладонь вверх, жест остановки. И Артём замолчал.

— Я не хочу слушать оправдания, — сказал Вольский. — Я хочу понять одно: вы готовы работать или нет. Не «попробовать». Не «постараться». Работать.

Артём посмотрел на профессора. Вольский смотрел прямо на него, и в его взгляде не было ни раздражения, ни жалости. Только ожидание. Он ждал ответа — настоящего, а не дежурного.

— Я не знаю, — честно сказал Артём. — Я не знаю, готов ли я. Но я не хочу вылетать.

— Это уже что-то, — сказал Вольский. — По крайней мере, честно.

Он снял очки, протёр их краем свитера, надел снова. Потом, к удивлению Артёма, чуть улыбнулся — не тепло, не одобрительно, а так, будто вспомнил что-то из собственного прошлого.

— Я был таким, — сказал Вольский, скорее себе, чем Артёму. — Не совсем таким, но похожим. Ленивый, умный, с ощущением, что мир подождёт. Мир, знаете ли, действительно подождёт. Он никуда не денется. А вот университет — нет.

Он встал, подошёл к одной из пробковых досок на стене и снял с неё лист, на котором была нарисована схема — что-то с ветвящимися стрелками и обозначениями, которые Артём с расстояния не мог разобрать. Вольский положил лист на стол перед Артёмом.

— Я предлагаю вам тему, — сказал Вольский. — Не ту, которую вам изначально назначили. Другую. Мою.

Артём посмотрел на схему. На листе была изображена структура — прямоугольники, соединённые стрелками, с обозначениями параметров в каждом. «Пространство», «Время», «Частицы», «Взаимодействия», «Эволюция состояния». Внизу, карандашом, приписано: «Замкнутая система. Самоэволюция. Без внешнего вмешательства».

— «Моделирование физики элементарных частиц в замкнутой системе с самоэволюцией», — прочитал Вольский название темы. — Звучит громоздко. Суть проще: вы создадите замкнутую вычислительную вселенную. Зададите начальные условия, физические константы, правила взаимодействия. И запустите. Без ручного вмешательства. Без подгонки. Просто запустите и будете смотреть, что произойдёт.

Артём уставился на схему. Слова были понятны по отдельности, но вместе звучали — нет, не безумно. Звучали невозможно. Как если бы ему предложили построить звезду из деталей конструктора.

— Профессор, — осторожно начал Артём, — это… это серьёзная тема? Не для курсовой?

Вольский снова сел. Откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула.

— Серьёзная, — подтвердил он. — И да, это много для курсовой. Но я не предлагаю вам создать работающую вселенную к концу семестра. Я предлагаю вам построить каркас. Доказать, что подход работает. Показать, что в системе с заданными правилами возникают структуры, которые не были заложены изначально. Это — курсовая. Остальное — если захотите — дипломная. Аспирантура. Статья. Карьера. Или нет. Как пойдёт.

— А если не получится? — спросил Артём. — Если я запущу и ничего не будет? Просто шум?

Вольский помолчал. Потом сказал — медленно, с расстановкой, словно каждое слово было взвешено:

— Если повезёт, увидишь нечто. Если не повезёт — увидишь хаос. В обоих случаях это наука.

Артём почувствовал, как во рту пересохло. Не от страха — от чего-то другого. От щекотки в груди, которую он не испытывал давно. Не азарт — скорее, узнавание. Как будто он услышал мелодию, которую давно забыл, но которую когда-то знал наизусть.

— Вам нужен доступ к «Кристаллу», — продолжал Вольский, уже деловым тоном. — Я оформлю заявку. У вас будет nocturna-режим — ночное окно, с одиннадцати вечера до шести утра, когда вычислительные мощности свободны. Днём «Кристалл» занят проектами кафедры, ночью — простаивает. Это ваше время.

— Ночью? — переспросил Артём.

— Вы лучше работаете ночью, Гордеев. Я проверил. Ваши лучшие лабораторные сдавались после полуночи. Ваши домашние — тоже. Вы не ленивый. Вы сова, которая пытается жить по графику жаворонков. Ночной режим — это не наказание. Это accommodation.

Артём не нашёлся, что сказать. Никто из преподавателей раньше не анализировал, когда он работает лучше. Это было… неожиданно. И немного пугающе.

— Материалы я вам дам, — сказал Вольский, открывая ящик стола. — Базовые статьи, мои наброски, спецификации «Кристалла». Начнёте с архитектуры. Потом — физика. Потом — код. Вопросы?

Артём хотел спросить: «Вы правда верите, что это сработает? Что из ничего возникнет что-то?» Но не спросил. Вместо этого кивнул и сказал:

— Когда начинать?

— Сегодня, — ответил Вольский. — Доступ будет готов к десяти вечера. Пароль пришлю на почту. И, Гордеев…

Он помолчал.

— Не подведите. Не меня — себя. Мне-то что, я профессор, я свою диссертацию защитил тридцать лет назад. А вам жить с тем, что вы выбрали, когда всё висело на волоске.

Артём встал, забрал схему со стола, сунул её в рюкзак. Вольский уже снова склонился над бумагами, словно разговора не было. Артём вышел, прикрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Было четверть пятого. За окнами моросил октябрьский дождь — мелкий, холодный, без направления. Корпус почти пустой — пары кончились, редкие силуэты двигались в дальнем конце коридора.

Артём прислонился к стене и выдохнул. Руки чуть дрожали — не от холода, от адреналина. Он не мог объяснить почему, но чувствовал: что-то изменилось. Не мир — он. Словно кто-то открыл дверь в комнате, где он жил так долго, что забыл, что у неё есть стены.

## II

Общежитие номер четыре — «четвёрка», как её называли все, кто там жил, — было девятиэтажкой из серого бетона на окраине кампуса. Здание давно требовало ремонта: трещины на фасаде, ржавые трубы в подвале, лифт, который работал через раз и издавал звуки, больше подходящие для фильма ужасов, чем для инженерного сооружения. Но внутри было тепло, шумно и — что главное — дёшево. Комната на двоих, с койками, столом и шкафом, который Артём делил с соседом Димой, студент с третьего курса, который теперь жил у девушки и появлялся раз в неделю за чистыми футболками.

Артём вошёл в общежитие, кивнул вахтёрше тёте Вале — женщине неопределённого возраста с вечным детективом на тумбе и нечитающей газетой в руках, — поднялся на пятый этаж. По коридору тянулся запах жареной картошки и чьих-то духов. Из-за дверей доносились голоса, музыка, чей-то смех. Обычный вечер в «четвёрке».

Комната встретила его привычным хаосом: кровать не заправлена, на столе — ноутбук, обложенный тетрадями и обёртками от шоколадок, на подоконнике — три кружки в разной стадии загрязнения. На стене — плакат с формулой Шрёдингера, который Артём повесил на первом курсе и с тех пор не трогал, и выцветшая фотография группы с дня факультета. Соседова кровать была застелена и пуста — Дима опять не ночевал.

Артём бросил рюкзак на кровать, сел за стол, открыл ноутбук. Почта — пусто. Вольский ещё не прислал доступ. Он закрыл крышку и откинулся на стуле. Стул скрипнул, угрожающе покачнулся. Артём выровнялся, посмотрел на потолок. На потолке было пятно — старое, размытое, похожее на континент. Он часто разглядывал это пятно, когда не хотел думать. Сегодня не помогало.

Он думал о словах Вольского. «Замкнутая вычислительная вселенная.» «Самоэволюция.» «Без внешнего вмешательства.» Слова звучали как из научной фантастики, но Вольский не был фантастом. Вольский был физиком с именем — не громким, но в своей области известным. Его статьи цитировали. Его модели использовали. Если он предлагал такую тему, значит, верил, что она осуществима. По крайней мере, в рамках каркаса.

Артём встал, налил воды из-под крана в самую чистую из кружек, попил. Вода была комнатной температуры, с лёгким металлическим привкусом. Он поставил кружку и снова сел. Открывать ноутбук не хотелось — там было всё, что его тяготило: недоделанные задания, непрочитанные мейлы, пустой документ с названием «Курсовая_ВАРВАР», который он создал месяц назад и ни разу не открыл. Название — от «варвар», потому что так он себя называл, когда чувствовал, что не справляется.

В коридоре хлопнула дверь. Шаги — быстрые, лёгкие. Стук в дверь — короткий, два удара.

— Артём, открой, это я.

Голос Киры. Артём узнал мгновенно — низковатый, с хрипотцой, с интонацией, которая могла быть и насмешкой, и заботой, в зависимости от контекста. Он встал и открыл.

Кира Волкова стояла в коридоре — в лабораторном халате поверх джинсов и свитера, с растрёпанными тёмными волосами, собранными в хвост, который уже наполовину распустился. Нос чуть покрасневший — то ли от холода, то ли от реактивов, с которыми работала. Глаза карие, внимательные, с морщинками в уголках — от смеха или от постоянного щура в микроскоп. Кира была аспиранткой второго года, лабория нейробиологии, в соседнем корпусе. Они познакомились полгода назад, в университетской столовой, когда оба стояли в очереди за одинаковым — гречкой с котлетой, и Артём случайно пролил компот на её халат. Она не разозлилась. Засмеялась. С тех пор они иногда обедали вместе.

— Привет, — сказала Кира, войдя. Осмотрела комнату профессиональным взглядом — не осуждающим, просто фиксируя. — Дима опять у Лены?

— Наверное. Я его не видел три дня.

— Уютно, — сказала она без иронии, хотя ирония была. Она села на стул, который Артём только что освободил, и положила на стол пакет. — Я тебе принесла. Там пирожки с капустой. Мама передала. У меня их восемь, я столько не съем, а ты, я знаю, питаешься шоколадками и амбициями.

Артём усмехнулся. Взял пакет, заглянул — действительно, пирожки, ещё тёплые. Достал один, откусил. Тесто было мягкое, капуста сладковатая, с тмином. Он не помнил, когда последний раз ел что-то домашнее.

— Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — Серьёзно.

— Ешь нормально, — сказала Кира. — И рассказывай. Ты сегодня был у Вольского?

Артём проглотил, кивнул.

— Был.

— И?

Он посмотрел на неё. Кира сидела на стуле, наклонившись вперёд, локти на коленях, подбородок на сцепленных пальцах. Поза, в которой она слушала — всегда полностью, всегда с полным вниманием, словно собеседник — единственный источник сигнала в мире.

— Он сказал, что меня отчислят, если я не сдам курсовую, — начал Артём. — Это ты и так знаешь. Но потом он предложил другую тему.

— Какую?

Артём встал, достал из рюкщика схему, которую Вольский дал, и положил на стол перед Кирой. Кира наклонилась, разгладила лист ладонью, стала читать. Артём следил за её лицом. Она читала быстро — он знал, что она читает быстрее него, всегда читала быстрее, схватывала суть на лету, и это его одновременно раздражало и восхищало.

— «Моделирование физики элементарных частиц в замкнутой системе с самоэволюцией», — прочитала она вслух. — Артём, это…

— Безумие, я знаю.

— Нет. Это интересно. Очень интересно. — Она подняла на него глаза. — Он предлагает тебе построить вычислительную вселенную?

— Каркас вселенной, — поправил Артём. — Не вселенную. Просто систему с заданными правилами. Чтобы посмотреть, возникнут ли структуры сами.

— И ты согласился?

— А что мне было делать? Сказать «нет, дайте мне тему попроще»?

— Можно и так, — сказала Кира. — Но ты не сказал.

— Не сказал.

— Почему?

Артём откусил пирожок, жевал медленно, думал. Почему? Он не знал наверняка. Или знал, но не хотел формулировать, потому что формулировка звучала бы глупо.

— Потому что испугался, — сказал он наконец. — Не темы. А того, что если я откажусь, то больше такого не предложат. Вольский не из тех, кто дважды предлагает.

Кира кивнула. Она поняла — он видел, что поняла, по тому, как она чуть наклонила голову, по тому, как морщинка между бровей разгладилась. Она не жалела его — он бы не вынес жалости. Она признавала его выбор. Это было больше.

— Когда начинаешь? — спросила она.

— Сегодня ночью. Вольский оформляет доступ к «Кристаллу». Nocturna-режим — с одиннадцати до шести.

— Ночью, — повторила она. — Ты и так не спишь, так что даже не притворяйся, что это жертва.

— Не притворяюсь, — улыбнулся он. — Но теперь у меня есть оправдание.

Кира встала, одёрнула халат. Она была чуть выше Артёма — или казалась, в своих ботинках на толстой подошве, которые носила круглый год, даже зимой, даже в дождь.

— Артём, — сказала она, и тон изменился — стал серьёзнее, без обычной лёгкости. — Я буду рядом. Не потому что ты не справишься, а потому что тебе нужен кто-то, кто будет говорить с тобой о чём-то, кроме физики. Иначе ты свихнёшься. Я видела, как это бывает.

— Я не свихнусь, — сказал он.

— Все так говорят. Особенно физики.

Она забрала пустой пакет, свернула, убрала в карман халата. У двери обернулась:

— Пирожки доедай. И позвони мне, если что. В любое время. Я тоже не сплю.

Дверь закрылась. Шаги — быстрые, лёгкие — простучали по коридору и стихли.

Артём стоял посреди комнаты, держа надкушенный пирожок. Внутри было тихо — не снаружи, снаружи шумело общежитие, а внутри, в груди, — впервые за долгое время тишина. Не пустая, не гнетущая. Какая-то другая. Он не мог подобрать слово. Может быть, это и было то, что Вольский называл «увидеть нечто».

Он доел пирожок, сел за стол, открыл ноутбук. Проверил почту — пусто. Открыл документ «Курсовая_ВАРВАР», выделил название, стёр. Набрал: «Симуляция». Сохранить. Закрыть.

Оставалось три часа до одиннадцати.

## III

Корпус вычислительной математики ночью был другим зданием. Днём — шумным, полным людей, с гулом голосов в коридорах и кофеином в воздухе. Ночью — пустым, тихим, с эхом шагов по кафелю и светом аварийных ламп, горящих тускло-оранжевым в торцах коридоров. Артём вошёл через служебный вход — тот, что днём был закрыт, а ночью открывался по студенческому пропуску. Замок пикнул зелёным, дверь щёлкнула, и Артём оказался в пустом корпусе.

Он поднялся на второй этаж, где находилась лаборатория суперкомпьютера «Кристалл». Дверь лаборатории — металлическая, с кодовым замком. Пароль пришёл на почту в десять сорок пять — длинная, бессмысленная строка символов, которую Артём ввёл по три раза, пока не попал. Дверь открылась, и его встретил звук.

«Кристалл» гудел. Не громко — ровно, низко, как гудит трансформаторная подстанция или холодильник в пустой кухне. Звук был везде — не из динамиков, из самих стоек, из процессоров, которые даже в простое поддерживали напряжение. Гудение вибрировало в полу, в стенах, в воздухе. Артём почувствовал его подошвами — лёгкое, постоянное, словно здание дышало.

Лаборатория была небольшой — метров тридцать, может, чуть больше. Вдоль стен — серверные стойки, чёрные, безликие, с рядами индикаторов — зелёные огоньки, мигающие в разных ритмах. Посередине — два рабочих стола, на каждом по два монитора, клавиатура, мышь. Над столами — лампы дневного света, выключенные. Единственный источник света — мониторы в ждущем режиме, мерцающие голубым, и индикаторы на стойках. Голубой свет ложился на столы, на клавиатуры, на спинку стула, на лицо Артёма, делая его бледным и чуть призрачным.

Артём сел за стол. Положил рюкзак рядом, достал тетрадь, в которой на лекции по вычислительной физике делал заметки, открыл на чистой странице. Потом — файлы, которые Вольский прислал вместе с паролем: спецификация «Кристалла», набор статей по моделированию физических систем, и — главное — схема архитектуры. Не та, что на бумаге, а подробная, с комментариями, в формате Markdown.

Он начал читать.

Спецификация «Кристалла» была впечатляющей: 512 узлов, каждый с процессором и сопроцессором, объединённые высокоскоростной шиной. Оперативная память — суммарно несколько терабайт. Для nocturna-режима — доступ к 64 узлам, что было в четыре раза меньше полной мощности, но всё равно больше, чем Артём когда-либо имел в распоряжении. Он прикинул: на его ноутбуке симуляция такого масштаба бежала бы недели. Здесь — может, часы. Может, минуты.

Артём открыл терминал. Авторизовался — имя пользователя, пароль, подтверждение. Экран мигнул, и перед ним открылась командная строка «Кристалла». Зелёный курсор на чёрном фоне. Он набрал первую команду — проверку статуса. Система ответила: 64 узла доступны, нагрузка — минимальная. Он один в этой машине.

Вольский прислал не только спецификацию. В письме был файл — `skeleton.py`. Каркас. Артём открыл его и стал читать. Код был написан Вольским — аккуратно, с комментариями, в стиле, который Артём узнал по старым статьям профессора: лаконично, без лишнего, но с точностью до запятой. Каркас содержал базовую структуру: определение пространства как многомерного массива, инициализацию физических констант — скорость света, постоянная Планка, гравитационная постоянная, — и заготовки для функций взаимодействия. Заготовки были пустыми — только сигнатуры и комментарии: `# TODO: реализовать взаимодействие частиц`, `# TODO: определить правила эволюции`, `# TODO: задать начальные условия`.

Артём смотрел на экран и думал. Это было не задание — это был вызов. Вольский дал ему скелет и сказал: «Облеки плотью». Или нет — не так. Он дал ему скелет и сказал: «Посмотри, оживёт ли». Разница — существенная.

Он начал писать.

Первый час ушёл на архитектуру. Артём определил пространство — трёхмерную сетку, дискретную, с шагом, который Вольский обозначил как «минимальную длину». Каждая ячейка сетки содержала состояние — набор параметров, описывающих частицу или её отсутствие. Артём задал правила: соседние ячейки взаимодействуют, взаимодействие определяется расстоянием и типом частиц. Типов он определил три — условно: «масса», «энергия», «пустота». Вольский в комментариях написал: «Не усложняй. Чем проще правила, тем интереснее результат».

Второй час — физика. Артём прописал функции взаимодействия: гравитационное притяжение между частицами «масса», обмен энергией между «массой» и «энергией», затухание «энергии» в «пустоту». Формулы были простые — не квантовая хромодинамика, конечно, но достаточно, чтобы система была нетривиальной. Он проверил размерности, сверил с константами, отладил на маленькой сетке — 8 на 8 на 8 ячеек. Симуляция бежала: частицы двигались, взаимодействовали, обменивались энергией. На экране — цветовая карта, где красное — масса, синее — энергия, чёрное — пустота. Красные и синие точки мигрировали по чёрному фону, сталкивались, разбегались. Пока — ничего интересного. Гравитационное притяжение было слабым на таком масштабе, и частицы просто дрейфовали.

Артём увеличил сетку до 64 на 64 на 64. Запустил. «Кристалл» отозвался — гудение стало чуть громче, индикаторы на стойках замигали быстрее. На экране цветовая карта стала плотнее: тысячи точек, красные и синие, в хаотичном движении. Артём смотрел и не видел ничего — только шум. Случайное распределение, перетасовываемое простыми правилами. Он ждал. Пять минут. Десять. Двадцать. Ничего не менялось — или менялось, но без видимого смысла. Частицы двигались, взаимодействовали, но не образовывали структур. Просто броуновский хаос.

Он откинулся на стуле. Потёр глаза. Было половина первого. Кондиционеры гудели ровно, без перерывов. За окном — темнота, только фонарь на парковке, бросающий жёлтый круг на мокрый асфальт. Артём посмотрел на фонарь, потом на экран, потом снова на фонарь. «Если не повезёт — увидишь хаос.» Пока — не повезло.

Он хотел уже закрыть ноутбук и уйти, когда заметил.

Не на основной карте — на логе. В текстовом выводе, который «Кристалл» генерировал параллельно с графикой: статистика по каждому шагу симуляции — количество частиц, суммарная энергия, энтропия. Артём не следил за логом — смотрел на карту, искал визуальные структуры. Но лог работал, и в нём, в столбце «энтропия», он заметил аномалию.

Энтропия падала.

Не быстро — на тысячные доли за шаг. Но падала. В системе, которая должна была стремиться к равновесию — к максимуму энтропии, к хаосу, — энтропия уменьшалась. Это означало, что система самоорганизовывалась. Где-то, на каком-то уровне, хаос складывался в порядок.

Артём наклонился к экрану. Пролеснул лог обратно — да, подтверждается. На шаге примерно трёх тысяч энтропия достигла максимума, потом начала медленно, неровно, с колебаниями — падать. Он посмотрел на карту. Невооружённым глазом — ничего. Всё те же красные и синие точки, бродящие по чёрному фону. Но если присмотреться… Может быть. Может быть, плотность красных точек в одном углу карты чуть выше, чем в других. Может быть, они не просто скопились случайно, а — держатся вместе. Или нет. Он не был уверен.