Симуляция Бога

> *День 40. 02:15. Эпоха речи, день 3.*

> *«Северные» — 27 единиц. Переместились к энергетическому потоку. Постоянное использование орудий — 7 типов. Огонь — контролируемый: переносят, поддерживают.*

> *«Язык»: 14 устойчивых последовательностей. Три — повторяются чаще остальных. Предположительно: сигнал опасности, сигнал пищи, сигнал «ко мне».*

> *Не трогать.*

> *...*

> *P.S. Странно писать «они». Странно — потому что правильно.*

За три ночи, что Артём вёл дневник, в симуляции произошло то, чего он не ожидал. Не события — он ожидал событий. Он не ожидал скорости. Северные — группа из двадцати семи единиц — освоили семь типов орудий. Семь. От острого скола до своеобразного «молотка» — массивного фрагмента на «ручке» из плотной энергии. Огонь — контролируемый, переносимый, поддерживаемый. Три группы из четырёх имели постоянный источник. Язык — четырнадцать устойчивых последовательностей, повторяющихся, модулированных, с вариациями. Три самых частых Артём мысленно классифицировал: сигнал опасности — короткая серия резких вспышек, после которой группа собиралась и перемещалась; сигнал пищи — длинная волна, после которой существа двигались к источнику; сигнал «ко мне» — одиночная вспышка, повторённая дважды.

И — социальная дифференциация. В группе северных Артём заметил, что одно существо не работало с орудиями и не добывало пищу. Но к нему приходили другие. Подходили, обменивались сигналами, уходили. Одно «принимало» — в том смысле, что к нему шли за чем-то, что Артём не мог определить. Решениями? Советом? Он не знал. Он записал в дневник: «Функция? Лидер? Шаман?» И вычеркнул «шаман» — слишком человеческое. Потом написал снова. Не вычеркнул.

## III

Сообщение от Вольского пришло в полдень. Не по расписанию — регулярные встречи были по четвергам, сегодня вторник. Формулировка: «Придите завтра. 14:00. Без материалов. Нужен разговор». Артём перечитал трижды. «Без материалов» — это было новое. Вольский всегда просил материалы: распечатки, логи, графики. Протокол. «Без материалов» означало: разговор не о курсовой. Или — не только о курсовой. Отклонение от протокола — сигнал, который Артём научился читать за пять недель работы с Вольским.

Он не спал до утра. Не потому что волновался — потому что думал. Вольский имел доступ к логам «Кристалла» — автопередача на сервер кафедры, настроенная в первую неделю. Артём знал, что Вольский смотрит. Но раньше — никогда не комментировал вне регулярных встреч. Ни слова, ни замечания, ни «похоже на артефакт, проверьте». Молчал. Смотрел. Ждал. И вот — «Нужен разговор». Артём думал: Вольский увидел то же, что и он. Орудия. Огонь. Язык. И Вольский — не молчит.

На следующий день Артём пришёл к двум. Коридор пустой, эхо шагов, аварийные лампы. Дверь кабинета — потёртый дерматин, листок в пластиковом файле: «Приём — вторник, четверг. 16:00–18:00. Стучать». Артём постучал. Ответа не было — как и в первый раз, полтора месяца назад. Он толкнул дверь.

Кабинет Вольского — тот же: книги повсюду, пробковые доски, схемы, распечатки. Но Вольский — другой. Не в привычной позе «за столом в окопе из бумаг». Стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на серый ноябрьский двор. Не оборачивался.

Артём вошёл, сел. Положил руки на колени. Ждал. Вольский молчал — дольше, чем обычно. Секунды складывались в минуту, минута — в две. Артём слышал тиканье настенных часов, шум вентиляции, далёкий гул «Кристалла» двумя этажами ниже. Вольский стоял у окна, и свет из окна был серый, плоский, ноябрьский, и в этом свете профессор выглядел старше, чем обычно. Не старше годами — старше весом. Как будто что-то придавило его.

— Я видел ваши логи, — сказал Вольский. Не оборачиваясь.

Артём напрягся. Логи — автопередача, Вольский имеет доступ. Артём знал, что Вольский смотрит. Но раньше — ни слова вне расписания.

Вольский повернулся. Отошёл от окна, сел за стол. Посмотрел на Артёма — и Артём увидел то, чего не видел за пять недель знакомства. Вольский был серьёзен. Не ироничен, не отстранён, не «клинический». Серьёзен — в обычном, человеческом смысле. Взволнован. Не испуган — взволнован. Профессор, который видел много и которого трудно удивить, — был взволнован. И это испугало Артёма больше, чем всё, что он видел в симуляции.

— Орудия, — сказал Вольский. — Огонь. Язык. Социальная структура.

Перечислил — сухо, как пункты. Артём кивал.

— Вы понимаете, что это значит, — сказал Вольский. Не вопрос.

Артём молчал. Он понимал. Но не хотел произносить. Произнести — значит признать, и признать — значит изменить. После этого слова всё становится другим. Не можно будет вернуться к «наблюдению», к «эмерджентности», к «поведению, которое не жизнь».

— Ты понимаешь, что у тебя внутри растёт цивилизация, — сказал Вольский. Без «вы», без «Гордеев» — «ты». Впервые за весь роман. — Что ты собираешься с этим делать?

Артём не знал. Честно — не знал. Он смотрел на Вольского и думал: я наблюдал. Как вы сказали. Не вмешивался. Не менял. Не подгонял. Я — наблюдал. А они — росли.

— Я не знаю, — сказал он. — Я наблюдал. Как вы сказали.

— Я сказал — наблюдать. Теперь я спрашиваю — что дальше.

Вольский снял очки, протёр их — тем же жестом, что и всегда, краем свитера. Но руки двигались медленнее, чем обычно. Не спокойно — осторожно. Артём видел, как профессор кладёт очки на стол, складывает пальцы, смотрит на них — на свои пальцы, а не на Артёма. Как будто собирается с мыслями. Вольский, который никогда не собирался с мыслями, который говорил готовыми, отточенными фразами, — собирался.

— Я знал, что это возможно, — сказал Вольский. — Теоретически. Статьи, которые я вам дал, — не случайно. Там есть работы Бострома, работы по эмерджентности, по искусственной жизни. Я не говорил вам, потому что вы должны были прийти сами. Не найти то, что вам показали, а найти то, что есть. Вы нашли.

Он помолчал.

— Я не ожидал, что это произойдёт в рамках курсовой. Не ожидал, что это произойдёт при мне.

— При вас? — переспросил Артём.

— Я стар, Гордеев. Шестьдесят три. Я занимаюсь вычислительной физикой тридцать пять лет. Я писал модели, которые предсказывали поведение плазмы в термоядерных реакторах. Я не искал жизнь. Я искал физику. И вот — жизнь. В коде, который написал студент пятого курса. Не я. Вы.

— Вы дали тему.

— Я дал каркас. Наполнили — вы. — Вольский посмотрел на Артёма. — Вы понимаете масштаб? То, что вы видите, — не эмерджентное поведение. Не самоорганизация. Это — цивилизация. Разумные существа, использующие орудия, огонь, язык. И это — в коде, который написал студент. Не в лаборатории, не в ускорителе, не в коллайдере. В коде. В строках, которые можно прочитать. В функциях, которые можно изменить. В константах, которые можно переписать.

— Это же — успех? — сказал Артём. — Это — то, ради чего затевался проект. Вы сказали: «Если повезёт, увидишь нечто». Мне повезло.

— Да, — сказал Вольский. — И именно поэтому — не так.

Он встал. Прошёлся по кабинету — три шага к двери, три обратно. Потёр лоб. Артём видел, что профессор взволнован по-настоящему — не той сдержанной, «клинической» озабоченностью, которую Вольский носил как маску, а чем-то, что пробивалось сквозь неё.

— Мир не готов узнать, что кто-то создал жизнь в коде, — сказал Вольский. — Не научный мир — мир вообще. Цивилизация, которая возникает в симуляции, — это не статья в журнале. Это — вопрос, на который у человечества нет ответа: что есть жизнь? Что есть разум? Что есть душа? Если код может породить разум — то что отличает создателя от творения? И кто создатель создателя?

Артём слушал. Вольский говорил — и Артём слышал в его голосе то, чего не слышал никогда: страх. Не перед результатом — перед последствием. Профессор, который тридцать пять лет работал с вычислениями, боялся не чисел. Боялся того, что числа значат.

— Это — наука, — сказал Артём. — Результаты нужно публиковать. Обсуждать. Проверять. Вы сами говорили: «Наука — это дисциплинированное ожидание».

— Наука — это ещё и ответственность, — ответил Вольский. — Публикация означает — внимание. Внимание означает — вопросы. Вопросы означают — этику, право, политику, религию. И прежде чем все эти машины заведутся — вы должны решить, что вы хотите. Потому что после публикации — вы уже не будете хозяином положения. Придут люди с деньгами, с запросами, с страхами. Кто-то захочет воспроизвести. Кто-то — запретить. Кто-то — militarize. А вы — будете стоять с тетрадью и доказывать, что это — ваша курсовая.

Артём молчал. Он думал о северных. О том, как они несут огонь. О том, как «шаман» сидит и принимает. О том, как модулированные вспышки летят между существами — короткая-длинная-короткая — и как он не знает, что они значат. Но знает, что значат — что-то.

— Что мне делать? — спросил он.

— Никому не рассказывать, — сказал Вольский. — До защиты курсовой. Защита — через два месяца. К тому времени — собрать данные, описать, структурировать. Но — не публиковать. Не выступать. Не говорить.

— Кира уже видела симуляцию, — сказал Артём. — В главе 4. Она видела структуры.

Вольский кивнул. Он знал — по логам доступа.

— Она видела структуры, — сказал Вольский. — Она не видела цивилизацию. И не должна — пока.

— Кира — честный человек, — сказал Артём. — Если я начну скрывать — она заметит.

— Именно поэтому, — сказал Вольский. — Кира — честный человек. Честность в данном случае опаснее лжи. Не потому что она скажет кому-то. А потому что она — не поверит в то, что это можно скрыть. Она потребует открыть. И будет права — по-своему. Но мир, в котором она будет права, — не готов.

Артём вспоминал Кирин аргумент из первой недели: «жизнь — это когда копирование становится достаточно сложным, чтобы возникло "внутри"». И её предупреждение: «ты создашь проблему. Не техническую. Этическую». Проблема — здесь. Артём сидел в кабинете Вольского, и проблема была не в симуляции, не в коде, не в логах. Проблема была в нём.

Вольский встал. Подошёл к пробковой доске — той, на которой висела старая схема с прямоугольниками и стрелками, которую он дал Артёму в первую встречу. Снял её. Повернулся к столу, взял чистый лист формата А4, приколол к доске. На листе, от руки, крупно, синим маркером — одно слово:

**«Ответственность»**

— Это — не тема курсовой, — сказал Вольский. — Это — тема жизни. Ты создал мир. Мир населился. Теперь — отвечай.

Артём смотрел на лист. Белый, с одним синим словом. Висел на пробковой доске, среди старых схем и распечаток, как знамя на стене крепости. Он молчал. Потом:

— А вы? Вы — научный руководитель. Вы дали тему.

— Я дал тебе каркас. Наполнил — ты. — Вольский помолчал. — Я не знал, что получится. Допускал. Но не знал. Теперь — знаем оба. И оба — в ответе. Но ты — больше. Потому что это твой код. Твои правила. Твоя симуляция. Я — только тот, кто открыл дверь.

Артём встал. Взял рюкзак — привычным жестом, с которым уходил из этого кабинета уже пять раз. Направился к двери. У порога обернулся:

— Лев Аркадьевич, а вы — верите, что они живые?

Вольский долго молчал. Так долго, что Артём уже хотел повторить вопрос. Потом:

— Я верю, что это не имеет значения. Важно не то, живые ли они. Важно — то, что ты не можешь поступить так, как будто они — нет.

## IV

Артём вышел из кабинета. Коридор пустой, эхо шагов, тусклый свет аварийных ламп. Он шёл медленно — впервые за весь роман не торопился. Не к «Кристаллу», не в общежитие. Просто шёл. Кафель под ногами, стены серые, двери закрытые. На одном из подоконников — горшок с чахлым фикусом, который, кажется, не поливали с начала семестра. Артём остановился, посмотрел на фикус. Растение умирало — медленно, без протеста, как умирают растения: желтея, подсыхая, сворачивая листья внутрь. Он подумал: в его симуляции существа боролись за энергию, добывали огонь, защищали territory. А это растение — не боролось. Просто умирало. Потому что никто не дал ему правил, по которым бороться. Или дал — но правил было недостаточно. Или правил было достаточно, но не было того, кто полил.

Он тронул лист — сухой, жёлтый, хрупкий. Отвалился. Артём положил его на подоконник и пошёл дальше.

Вольский сказал «ты». Вольский сказал «жизнь». Вольский сказал «ответственность». Три слова, которых не было в их предыдущих разговорах. Три слова, которые меняли всё. Не симуляцию — симуляция бежала, как бежала, шаг за шагом, триллион за триллионом. Меняли — его. Артёма. Его место в этом. Раньше он был наблюдателем. Сидел перед монитором и смотрел. Наблюдал. Записывал. «Не вмешивайся», — сказал Вольский в начале. «Не подгоняй». Артём не вмешивался и не подгонял. Он смотрел, как система живёт, и система жила — сама, без него. И ему было — нет, не комфортно. Но — безопасно. Он был за стеклом. Снаружи. Наблюдатель, не участник.

Теперь — Вольский разбил стекло. Не симуляцию — Артёма. Сказал «ты понимаешь», «ответственность», «что ты собираешься делать». И Артём — понимал. И не знал. И ответственность — была. Не абстрактная, не философская, не «в принципе». Конкретная. Как камень на плечах. Как гиря, привязанная к ноге. Он создал мир. Мир населился. И теперь — отвечай.

Вечер. Общежитие. Артём в комнате, сидит за столом. Перед ним — белая тетрадь, дневник. Не открыт. Он смотрит на обложку и думает о листе на пробковой доске. «Ответственность». Синий маркер на белом фоне. Одно слово, которое весит больше, чем весь код, который он написал за полтора месяца.

Думает: что значит — отвечать за мир, который ты создал? Он не программировал существ. Не закладывал «разум», «язык», «общество». Он заложил три типа частиц, три взаимодействия, гравитацию и термодинамику. Остальное — система сделала сама. Но система — его. Правила — его. Константы — его. Если существа страдают — его ли вина? Если они развиваются — его ли заслуга? Если они погибнут — его ли ответственность?

Он вспоминает Кирин аргумент. «Жизнь — это когда копирование становится достаточно сложным, чтобы возникло "внутри".» И: «ты создашь проблему. Не техническую. Этическую.» Проблема — здесь. Не в симуляции. В нём. В его молчании. В его дневнике, который он пишет, как тайный код, параллельный основному тексту. В его комнате, где он сидит один, с тетрадью, и думает о существах, которые не знают, что он есть.

Артём берёт телефон. Открывает чат с Кирой. Последнее сообщение — от неё, вчера: «Ты опять не ел. Я знаю. Артём.». Он набирает: «Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно». Отправляет. Ждёт.

Кира отвечает через минуту: «Приходи. Я в лаборатории. Суп будет».

Он смотрит на сообщение. Вольский сказал: не говорить Кире. Кира — честный человек. Честность — опасна. Но Артём думает: а молчание — не опаснее? Он молчал три недели — о структурах, о Тине, о глазах. И каждое молчание — отдаляло его от мира. От Киры, от Димы, от университета, от себя. Молчание — тоже ответственность. И Вольский не считает эту цену.

Артём пишет: «Не сегодня. Завтра. Мне нужно подумать».

Кира: «Хорошо. Но ешь. Пожалуйста».

Он откладывает телефон. Берёт ручку. Открывает тетрадь. Пишет.

> *День 41. 19:30. Вне симуляции.*

>

> *Вольский сказал: «Что ты собираешься с этим делать?»*

> *Я не знаю.*

>

> *Вольский сказал: «Мир не готов». Возможно. Но готов ли — я?*

>

> *Они не знают, что я есть. Они добывают огонь, делают орудия, говорят друг с другом. У них есть «внутри» — может быть. У них есть мир — точно. Мир, который я написал. Правила, по которым они живут. Константы, которые определяют, что возможно, а что — нет.*

>

> *Я — их бог. Бог, который не знает, что делать. Бог, который боится. Бог, который говорит им «я не знаю» — и которого они не слышат, потому что я не научил их слушать. Или — не могу. Или — не имею права.*

>

> *Вольский сказал: «Не говори никому». Кира спросила бы: «А кому — ты должен?»*

>

> *Я не знаю.*

>

> *Завтра — ночь. «Кристалл» будет считать. Они — будут жить. Я — буду смотреть. И думать. И бояться.*

>

> *Дневник — единственное, что я могу делать честно. Не код — он не чувствует. Не логи — они не объясняют. Дневник — текст, в котором я — есть. В котором я признаю: я создал мир, и мир населился, и я не знаю, что дальше.*

>

> *Это — не курсовая. Это — не наука. Это — что-то, для чего у меня нет слова.*

>

> *Может быть, Вольский прав: слово — «ответственность».*

Артём закрывает тетрадь. Кладёт ручку. Сидит, смотрит на обложку — белую, чистую, без надписи. Тетрадь, которая за четыре дня стала вторым текстом романа. Его романом внутри чужого романа. Его — потому что он написал код, который породил мир, который населился, который живёт. И его — потому что он пишет дневник, в котором пытается объяснить себе, что это значит. И не может. И пишет.

Он ложится на кровать. Не раздевается — куртка, толстовка, джинсы. Потолок, пятно-континент. За окном — ноябрь, темнота, ветер. Дождь начался снова — стучит по стеклу, мелко, часто, без ритма. Где-то в корпусе, двумя этажами ниже, в лаборатории с голубым светом и ровным гудением — «Кристалл» считает. Шаг за шагом. Триллион за триллионом. Внутри «Кристалла» — симуляция бежит. Существа добывают огонь, делают орудия, говорят, рождаются, умирают, борются, живут. Не знают, что мир, в котором они живут, — написан рукой студента пятого курса. Не знают, что над ними — кто-то. Что этот кто-то — смотрит. Что этот кто-то — боится. Что этот кто-то — не знает, что делать.

Артём закрывает глаза. Думает: а кто-то — наверху — тоже смотрит на него? Тоже ведёт дневник? Тоже не знает, что делать? Тоже — боится? Кто-то, кто написал правила, по которым Артём живёт, кто задал константы, которые определяют, что возможно, а что — нет. Кто-то, кто сидит перед монитором — или перед чем-то, для чего у Артёма нет слова — и смотрит, как Артём Гордеев, 22 года, студент, лежит на кровати в общежитии и думает о существах, которые не знают, что он есть. И тот, наверху, — тоже не знает, что есть кто-то над ним. И так — до бесконечности. Слои. Рекурсия. Каждый — чей-то проект. Каждый — чей-то дневник.

Молчит. Засыпает. Впервые — без гудения в голове. Без «Кристалла», без чисел, без логов. Только тишина. И в тишине — не сигнал, не молчание, а вопрос. Без ответа. Без адресата. Просто — вопрос, висящий в темноте, как пятно на потолке, которое он так долго разглядывал, и которое, может быть, — тоже чей-то континент. Чей-то мир. Чья-то цивилизация, которая только-только научилась добывать огонь и не знает, что над ней — кто-то смотрит.

Глава 7. Город

## I

Артём пришёл в лабораторию в десять вечера — на час раньше обычного. Не потому что торопился. Потому что не мог находиться в общежитии.

Он обещал Кире разговор. Три дня назад — в сообщении, коротком, как телеграмма: «Завтра расскажу. Мне нужно подумать». Завтра прошло. Потом ещё одно завтра. И ещё. Кира не напоминала — она умела не напоминать, и это было хуже, чем если бы напоминала. Артём чувствовал её молчание как давление — не на уши, на грудь. Как гудение «Кристалла», только тише и внутри.

Он сел за стол в тёмной лаборатории. «Кристалл» ещё не был запущен — гудение стоек в режиме ожидания, тихое, ровное, как дыхание спящего. Голубой свет мониторов в ждущем режиме — мерцание, тусклое, водянистое. Артём открыл тетрадь. Перечитал последние записи.

Запись от прошлой ночи: «Северные — 34 единицы. Орудий — 9 типов. "Шаман" — стабилен. Группа у реки — новая, 12 единиц, оседлые, не кочуют».

Группа у реки. Он выделил её три ночи назад — не потому что была крупней или развитей, а потому что была другой. Северные — те, кого он наблюдал с главы 5, — кочевали. Перемещались по сетке вслед за ресурсами, не задерживались, не строили. Они были умны, агрессивны, изобретательны — но временны. Как кочевники в учебнике истории, который Артём читал в школе и забыл. Группа у реки — нет. Они осели. Нашли место, где энергия текла стабильно, и остались. Не кочевали. Не искали лучшего. Строили.

Артём закрыл тетрадь. Посмотрел на часы — 22:14. До nocturna-окна — сорок шесть минут. Раньше он бы стал писать код, перенастраивать параметры, проверять логи прошлой ночи. Но сегодня — не хотел. Сидел и слушал гудение. Думал о Кире. О Вольском. О слове «ответственность», которое Вольский написал синим маркером на белом листе. О том, что три дня подряд он собирался позвонить Кире и три дня не звонил. И каждый день — оправдание: сегодня ночь, «Кристалл» считает, Тина ждёт. Завтра. Завтра. Завтра.

Он достал телефон. Открыл переписку с Кирой. Последнее сообщение — её, от трёх дней назад: «Хорошо. Но ешь. Пожалуйста». Артём набрал: «Я сегодня ночью в лаборатории. Приходи, если можешь. Утром. Надо поговорить». Перечитал. Стёр. Набрал снова: «Кира, я знаю, что молчу. Приходи утром в лабораторию. Я расскажу всё». Послал. Положил телефон на стол. Экран загорелся, погас. Загорелся — уведомление, какое-то, не от Киры. Погас. Артём не смотрел.

В двадцать три часа он запустил симуляцию. Привычный ритуал: Enter, гудение усиливается, индикаторы учащают пульс. Тина ожила — цветовая карта, логи, графики. Всё знакомо, всё привычно, всё — как каждую ночь последние сорок четыре дня.

Но сегодня Артём сделал то, чего не делал раньше.

Он открыл панель конфигурации и нашёл параметр ускорения. До сих пор — ×1000. Тысяча шагов симуляции на один шаг реального времени. При таком ускорении одна ночь — порядка тридцати миллионов лет в Тине. Много. Достаточно, чтобы за неделю наблюдать рождение и смерть цивилизаций. Но Артём хотел больше. Не из жадности — из нетерпения. Он три ночи следил за группой у реки и видел, как они медленно меняются — строят, объединяются, дифференцируются. Медленно — по меркам Тины, но у Артёма не было вечности. У него было два месяца до защиты. И растущее чувство, что он видит только начало чего-то, что развернётся — если дать время.

Он посмотрел на спецификацию «Кристалла». В nocturna-режиме — 64 узла. При ×1000 нагрузка — около 40% мощности. Запас — есть. Он начал перенастраивать: перераспределил задачи между узлами, отключил часть визуализации — цветовую карту оставил только в режиме скриншотов раз в минуту, графики энтропии — в логе, статистику — текстом. Он жертвовал изображением ради скорости. Машина отозвалась — гудение стало выше, плотнее. Не громче — иначе. Как звук натянутой струны, которая ещё не лопнула, но уже звенит на пределе.

Счётчик шагов побежал быстрее. Быстрее. Ещё быстрее. Цифры сливались. Артём считал на клавиатуре: если «Кристалл» тянет ×100000 в 64 узлах — одна ночь, восемь часов, — это порядка трёх миллиардов лет симуляции. Три миллиарда лет за один рабочий сеанс. Он сидел и смотрел на число. Вся история Земли от первых клеток до человека — уложится в две ночи.

Это было не ускорение. Это было сжатие времени — как сжатие звезды: то же количество материи в меньшем объёме. Плотность событий на единицу реального времени становилась такой, что он не сможет отслеживать всё. Он будет видеть только вспышки.

Первые полчаса — привыкание. При таком ускорении цветовая карта бесполезна — всё сливается. Артём работал с логами, графиками, статистикой. Энтропия — привычные колебания, но масштаб другой: на графике видны эпохи — ступеньки, как террасы на склине горы. Каждая ступенька — падение энтропии, самоорганизация, новый уровень. Артём смотрел на график и думал: это не данные. Это — летопись, только написанная не буквами, а числами.

Через час — первый сигнал. В логе появилась новая категория — «агломерации». Крупные скопления существ, которые раньше были группами по двадцать-сорок единиц, теперь объединялись в структуры по сотням. Артём переключился на скриншот.

И увидел город.

Не скопление — город. Улицы — каналы энергии, проложенные линейно, не хаотично. Дома — плотные структуры с ядром и границей, расположенные рядами. Движение — потоки существ между структурами, не хаотичные, направленные, как транспорт. Артём смотрел и думал: это — город. Не метафора, не парейдолия. Город как явление — форма, которую материя принимает, когда становится достаточно сложной. Он записал в тетрадь: «Первый город. Координаты — сектор "река". Население — ~300. Структура — регулярная».

Гудение «Кристалла» вибрировало в полу, в стуле, в зубах. Машина работала на пределе. Артём — тоже.

## II

К половине двенадцатого Артём перестал быть аналитиком. Он стал зрителем. Смотрел, как смотрят на реку — не анализируя течение, а наблюдая воду. Дневник не вёл — не успевал. Делал скриншоты, помечал время, писал одно-два слова: «война», «эпидемия», «храм». Он — летописец, который не успевает писать.